Ah Niu/О Нас

2011 «Изучать китайский — проще простого! ^^» 1. Четыре месяца в Китае превратили Ли Хёкджэ в ходячий разговорник. Теперь его репертуар состоял из фраз, вызывавших у окружающих то приступы смеха, то искреннее умиление: от философского «китайский так же прост, как еда» до душещипательного «дорогая, я скучаю по тебе». Пока он оттачивал произношение, Ли Донхэ и Чхве Шивон оттачивали актёрское мастерство на съёмках дорамы. Зависть товарищей была почти осязаемой, но, как только дело доходило до собственных концертов, она испарялась без следа — ведь веселье в парке аттракционов было лучшим лекарством от любых переживаний. В один из вечеров Хёкджэ отправился с Чо Кюхёном на тайбэйский ночной рынок. Он с жадностью пил ледяную газировку, от которой сводило зубы, и слушал байки о прошлом. Кюхён как раз вспоминал, как несколько лет назад Ли Донхэ умудрился залить соусом чьи-то туфли. На кончиках пальцев Хёкджэ собрались капельки конденсата. Он задумался, а потом его осенило. Скривившись, он признал: — Кажется, это были мои туфли. Кюхён хлопнул себя по лбу: — Точно! Я же тебе тогда и доложил об этом! — Он такой, ничего не поделаешь, — философски заключил Хёкджэ и снова подул на обжигающий яичный блинчик в своей миске. Глядя на пеструю толпу вокруг, он вдруг поймал себя на мысли, что давно не видел Донхэ. Их графики окончательно разошлись: дорама высасывала из того все соки — то съёмки до рассвета, то планы, летящие вразрез с их общими. Однажды ночью Хёкджэ проснулся попить воды и увидел свет в комнате Донхэ. Тот снова работал. В этом был весь он. Ещё в 2008-м в Китае с группой «M» он мог не спать ночами, сочиняя песни, а в минуты ступора — писать ему. На самом деле, Хёкджэ всегда это знал. И тогда он сам начал смотреть сериалы по ночам — лишь бы дождаться его сообщения. Это была странная, всепоглощающая привязанность. Он никогда так сильно не влюблялся — ни до, ни после. Даже расставшись, он хотел просто быть рядом. Ли Хёкджэ снова колдовал над лапшой из скудных запасов общежития. Мука здесь явно отличалась от корейской, или причина была в чём-то другом, но результат каждый раз балансировал на грани съедобности. Рёук несколько раз приходил на помощь, но в конце концов его терпение лопнуло. Он похлопал Хёкджэ по плечу и со значением пообещал подарить ему мерный стаканчик по возвращении домой. — Откуда ты знаешь? Донхэ тебе нажаловался? — Ага, хён уже не раз говорил, что ты либо топишь лапшу в воде, либо подаешь ее кирпичом. В общем, ему «очень тяжело это есть». Хёкджэ лишь фыркнул: — А его никто за язык не тянул. Рёук, посмеиваясь, скрылся в комнате. Не успел Ли Хёкджэ выложить лапшу из кастрюли, как дверь распахнулась, и в коридоре раздался знакомый голос: — Так-так, кто тут ест за моей спиной? Хёкджэ обернулся. Донхэ, судя по гриму на лице, только что освободился со съёмок. — Я умираю с голоду, Ынхёк. Что бы ты там ни нахимичил, налей мне миску. Хёкджэ проигнорировал просьбу и накрыл одну из мисок крышкой. — Сначала умойся. Эта подводка выглядит жутковато. — Да ладно, визажист сказала, что это очень красиво. — Она тебя обманула. Ли Донхэ хотел возразить, но Хёкджэ уже обнял его за плечи и подтолкнул в сторону ванной. — Быстрее, а то потом тебе ничего не достанется. Проводив его взглядом, он вернулся к плите. Яичница слегка подгорела по краям. Решив, что сам ещё не ел, он разбил на сковородку еще одно яйцо. Он едва успел выложить яичницу на тарелку, когда Ли Донхэ, уже закончивший умываться, появился на кухне. Его влажные волосы прилипли ко лбу, но он, казалось, этого не замечал, положив обе руки на стол и с нетерпением уставившись на Хёкджэ. Тот поставил перед ним миску с лапшой и тарелку с яичницей. Попутно он привычным жестом зачесал влажную прядь со лба Донхэ вверх, чтобы она не лезла в глаза. — Вау, яичная лапша! — Это просто лапша. Я ничего не добавлял. Не слушая возражений, Донхэ откусил огромный кусок яичницы и тут же втянул в себя несколько нитей лапши. Его щёки раздулись, а вокруг рта появилось масляное пятнышко. Он с набитым ртом гордо подмигнул Хёкджэ и, проглотив, заявил: — Что я говорю, то и есть. Хёкджэ лишь беспомощно покачал головой и сел за свою порцию. — Почему ты сегодня так рано вернулся? Ли Донхэ не поднял головы. Он был слишком занят: быстро съев одно яйцо, он теперь пытался обмакнуть второе в остывающий бульон. — У меня почти все сцены отсняты. Их и так было немного, поэтому я вернулся пораньше. — Как там кормят на съёмочной площадке? — Нормально. Иногда Шивон ещё угощает всех своими «допами». Он доел последнюю порцию лапши. Судя по тому, с какой скоростью исчезла еда, он действительно был очень голоден. Тарелка опустела. Ли Хёкджэ взглянул на неё и с укором произнёс: — Ты съел и мои яйца. — Поздно спохватился. — Тогда сегодня ты моешь посуду. Ли Донхэ в ответ смерил его пронзительным взглядом: — Ты такой подлый. Ли Хёкджэ, добившись своего, поспешно сгрёб всю посуду и подвинул к нему. — Всё для тебя, наш Донхэ. — Убирайся отсюда. Хёкджэ и не думал уходить. Он притащил табуретку, сел у входа на кухню и с нескрываемым любопытством наблюдал, как Донхэ пытается засучить рукава. Те были слишком широкими и, как заколдованные, тут же сползали обратно. В итоге Ли Донхэ просто сдался: стянул верхнюю одежду и швырнул её Хёкджэ. Тот поймал её с некоторым недоверием. — Ты что, устраиваешь стриптиз? Ли Донхэ театрально закатил глаза: — Даже если бы и так, то точно не для тебя. Иди сюда, возьми мой телефон и сфотографируй меня. Хочу, чтобы мои баобеи увидели, какой я трудолюбивый. Хёкджэ смиренно встал у раковины: — Действительно, очень хозяйственный. Донхэ сделал вид, что не слышит, и, повернувшись к камере, нацепил приторно-сладкую улыбку, которая совершенно не вязалась с его атлетичной фигурой. Хёкджэ покачал головой: — У тебя есть время таскать железо в зале с Шивоном каждый день, но нет времени приготовить себе поесть. — Завидуешь? Можешь пойти с нами. В спортзал, который рекомендовал Шивон, действует скидка двадцать процентов для новичков. Хёкджэ рассмеялся, отправив фото в сеть, и небрежно кинул одежду на спинку стула. — Пока так. Если вечером захочешь есть, я знаю отличный ночной рынок. — Не выйдет. На тренировках мне нельзя жирное. — В таком случае я снимаю с себя всю ответственность. Ищи сам. Донхэ на секунду задумался: — Тогда свари мне ещё пару яиц. Белок нужно восполнить. — Ты просто нечто… *** В ночь перед отъездом Донхэ и Сонмин, как и договаривались, поменялись комнатами. Вернувшись из душа, Хёкджэ застал Донхэ в своей кровати. Тот, уже в пижаме, увлеченно смотрел что-то в телефоне. — Ты же поменялся с хёном, — заметил Хёкджэ, проходя к своей постели. — Так почему бы тебе не лечь на его кровать? Пустовать будет жалко. Донхэ, не отрывая взгляда от экрана, лишь лениво перевернулся на бок и подвинулся ближе к краю. — Мне здесь больше нравится. Хёкджэ только вздохнул и положил руку на выключатель. — Ладно, лежи. Я свет выключаю. Донхэ что-то неразборчиво промычал в ответ. В комнате стояла духота, и никто из них не собирался накрываться одеялом. Кровать в общежитии была неплохой — даже немного шире той, что осталась у него в Корее, — но для двоих взрослых мужчин всё равно оставалась тесноватой. Голая рука Ли Донхэ плотно прилегала к руке Хёкджэ. Тот уже собирался что-то сказать, как вдруг Донхэ молча вставил ему в ухо один из своих наушников. — Когда ты написал новую песню? — Недавно. Я в основном отвечал за слова, а музыку мы писали вместе с командой. Хёкджэ расслабился, откинувшись на подушку. — Её включат в новый альбом? — Я думал об этом, но, честно говоря, мне больше хочется спеть её живьём на концерте. Они замолчали. Первая песня закончилась, началась следующая, и снова комнату наполнила только мелодия, без слов. — А эта? — спросил Хёкджэ. Донхэ ответил не сразу. По сравнению с предыдущей, эта мелодия была обманчиво простой, построенной на постоянном повторении одного и того же аккорда. — Эту я написал давно. В альбом я её включать не планирую. — У неё есть название? — Предыдущую я ещё никак не назвал, а у этой есть. — И как же она называется? Донхэ помолчал секунду, а потом тихо произнес: — ...Первая любовь. Точнее, это должно быть «First Love». Он давно сочинил слова для этой песни, но подходящий случай так и не подворачивался. Это было неважно — он хотел спеть её только для одного человека. Хёкджэ молча вынул свой наушник и аккуратно вставил его обратно в ухо Донхэ. — Ты всё ещё так сильно скучаешь по той старшекурснице? Трогательно. В темноте было не видно, как он неловко возился рядом. Ли Донхэ чувствовал, что у него горят уши, но ночь надежно скрывала его смущение. Он не стал раскрывать правду. — Да-да, я рыдаю по ночам от ностальгии, — отшутился он. Хёкджэ отвернулся к стене. — Спи. Но у Донхэ было много невысказанных слов. Он помнил их первые дни в Китае: занятость, редкие встречи. Потом пошли совместные шоу. Китайский давался Хёкджэ нелегко — он часто выглядел уязвимым и медлил с ответами. Донхэ не мог это терпеть. Он был из тех, кто мог схватить его за волосы, лишь бы тот не кланялся другим — даже если это требовалось по сценарию. Ли Донхэ нравилось быть нужным. Нравилось защищать. Но больше всего хотелось сказать две вещи: похвалить его стряпню и попросить больше никогда — даже ради смеха или образа — не называть его «своей девушкой». От этого становилось больно. Но Донхэ промолчал. Кажется, теперь он понимал, почему сам Хёкджэ когда-то так долго молчал о своих чувствах. 2. В первый вечер после получения награды за «Mr. Simple» они, как обычно, отправились праздновать. Ужин из жареного мяса затянулся, и в общежитие компания вернулась далеко за полночь. Ким Хичоль, разгоряченный победой, заявил, что арбузный торт «еще не разрезан», и предложил съесть его целиком. Капитан выразил сомнение, и после короткой потасовки торт оказался размазан по полу. В отчаянии братья отправили убирать беспорядок Ким Рёука, а Ли Хёкджэ, проявив мудрость, просто обнял Ли Донхэ и поспешил увести его в комнату. Донхэ, которого Хичоль уговорил выпить несколько глотков соджу, теперь был не в себе и весь обмяк на плече у Хёкджэ. Тот, надавив на его плечи, подтолкнул его к кровати и склонился, чтобы снять с него обувь. Увидев, что Донхэ вот-вот рухнет назад, Хёкджэ поспешил подхватить его. Движение было слишком резким — пьяный, поддавшись инерции, всем весом рухнул ему в объятия. — Ынхёк. Ли Донхэ редко пил — алкоголь он не переносил совершенно. Выпив, он не устраивал скандалов, а становился тихим и немного отстраненным. Но у пьяного Донхэ был один существенный недостаток. Он снова потерся лицом о плечо Хёкджэ, выпрямился в его объятиях и капризно протянул: — Ынхёк. Хёкджэ, не отвечая, полуволоком, полуподдерживая, прислонил его к стене и тут же улегся рядом. Он боялся, что если Донхэ ночью станет плохо, он может захлебнуться. Видя, что его игнорируют, Донхэ расстроился. Он беспорядочно задвигал ногами и больно задел Хёкджэ по руке. — Ли Хёкджэ! Тот потёр ушибленную руку и поспешно накрыл ему рот ладонью: — Тише ты! Как только Рёук закончит, я тебя умою. А сейчас лежи смирно, иначе придётся самим всё убирать. Ли Донхэ тут же замолчал. Его глаза уставились на него, словно стеклянные шарики. Ли Хёкджэ почти заподозрил, что сейчас из них брызнут слезы, и отпустил его. Ли Донхэ тут же обхватил его за шею. — Хёкджэ… Донхэ не буянил пьяным — он становился прилипчивым. Хёкджэ не стал его отталкивать, лишь с неловкостью обнял крепче. Донхэ прижался к нему, как большой кот, ищущий тепла. Они знали друг друга слишком близко для простых объятий, но именно алкоголь и ночь часто стирали последние границы. Хёкджэ замер на коленях на мягком матрасе. Человек в его руках затих. Снаружи стихли последние звуки. Он осторожно похлопал его по спине: — Пойдем умоемся. А то ночью будет беда. Ли Донхэ разжал руки, обнимавшие его, и кивнул ему. — Тогда сегодня я буду спать здесь. — Как хочешь, но только после того, как умоешься, можешь ложиться в постель. От Донхэ не сильно пахло алкоголем. Хёкджэ накинул на него свободную рубашку, и тот, хоть и нетвердо держался на ногах, послушно отправился умываться. Холодная вода помогла немного протрезветь, но он всё ещё выглядел рассеянным, позволяя делать с собой что угодно и лишь изредка поднимая руку. Ли Хёкджэ вздохнул: — Умеешь же ты мучить людей. Ли Донхэ поднял воротник рубашки, сморщил нос и демонстративно принюхался: — Эта твоя рубашка очень старая. — Если не нравится — снимай. Я не против. — Не буду! Донхэ обиженно прикрыл воротник, рухнул на кровать и с головой укрылся одеялом. Хёкджэ долго пытался отвоевать свою постель, но безуспешно. — Раз не хочешь снимать, тогда залезай поглубже. В ответ из-под одеяла донеслось приглушенное всхлипывание: — Завтра я сам залезу к тебе в шкаф и найду что-нибудь новенькое. — Тогда мы поссоримся. Под одеялом воцарилась тишина. Затем Донхэ похлопал его по плечу. — Что такое? — Не могу уснуть. Сердце так сильно бьётся. Хёкджэ вздохнул и приподнялся на локте. Донхэ тут же распахнул глаза и уставился на него, не моргая. — Больше не пей. Если не можешь уснуть, давай поиграем. Сказав это, Хёкджэ отодвинулся и положил руку в промежуток между ними. Это была их обычная игра на выдержку: один изо всех сил бил другого по тыльной стороне ладони, и победителем выходил тот, кто выдерживал дольше. Когда Ким Хичоль впервые увидел, как они играют, он посмотрел на них с недоверием и тут же увел Чхве Шивона, который с азартом наблюдал за процессом. Ли Донхэ оскалился, лёг на спину и потёр руки в предвкушении. Обычно Ли Хёкджэ мог бы и проиграть, но у того, кто лежал, было меньше рычагов для сильного удара. К концу игры у Ли Донхэ уже болела рука, а Ли Хёкджэ всё ещё улыбался. — Ты проиграл. Ли Донхэ подул на покрасневшую кожу. — Ты просто нечто. Ладно, спрашивай. Победитель мог задать три вопроса. Ли Хёкджэ протянул руку и коснулся подбородка Донхэ тыльной стороной ушибленной ладони. — Во сколько ты ложишься? — В час ночи. — Что ты ел в последнее время? — Перец чили. — Кем я тебе прихожусь? Ли Донхэ на секунду задумался. — Фонарным столбом. Тем, что стоит на углу. Его видно, стоит только поднять голову. Ли Хёкджэ фыркнул и лёг на спину: — Ты говоришь так, будто это ничего не значит. — А это и не значит. Это просто факт. Он всегда был рядом — видимый, достижимый. Обычный фонарный столб, который оказался жизненно важным на каждом шагу его взросления. Разбирая фотографии на стене, Ли Донхэ обнаружил за тумбочкой пыльную стеклянную бутылку. Внутри, неровно примостившись друг к другу, лежали две свернутые бумажки. Он долго смотрел на находку, прежде чем память услужливо подбросила нужный образ. Это была их «машина времени». Они играли в неё дважды: один раз у него дома в Мокпо, другой — в стерильной палате, после аварии. Хёкджэ тогда ничего не говорил, не пытался утешить словами. Он просто молча поддерживал его — такими поступками. После долгих колебаний Донхэ всё же осторожно извлек пробку. В своей записке он написал: «Надеюсь, Хёкджэ всегда будет здоров и больше не будет страдать от боли. Кюхён, скорее выздоравливай». Записка Хёкджэ лежала рядом, и на ней была всего одна аккуратно выведенная строчка: «Я всегда любил тебя, даже когда умирал. Пойми это, наконец, Ли Донхэ». Слово «Хэ» (что означало «море» и было частью его имени) было снова намеренно написано с ошибкой. Ли Донхэ замер, и в этой тишине до него вдруг дошёл весь смысл написанного. Он всю жизнь искал эти слова, самое сокровенное признание. И только сейчас до него дошло: всё это время оно уже было у него, просто он не умел его прочесть. Он наконец вспомнил. Вспомнил, как много лет назад, в метель на горнолыжном курорте, Ли Хёкджэ смотрел ему в глаза — только в его глаза. Тогда он не понял, что именно было в этом взгляде. Вспомнил и ночь перед их поездкой на Таймс-сквер в Японии, когда Хёкджэ прижал его к себе, пытаясь без слов передать то, что не мог сказать вслух. Он всегда считал, что их отношения начались «непонятно», поэтому, даже получив всё, не чувствовал себя в безопасности. Считая себя романтиком, он упустил бесчисленные тихие признания Хёкджэ. Он проглядел ту нежность и любовь, которые тот оставил ему в игре «машина времени». Аккуратно разгладив записку, Донхэ вложил ее в фотоальбом. Он погладил холодную стеклянную бутылку и тихо прошептал в пустоту комнаты: — Я тоже очень тебя люблю. Всегда любил. 3. Перед началом четвёртого тура он пригласил Ли Хёкджэ на барбекю в их любимое заведение. Ли Хёкджэ ловко завязал фартук и с усмешкой предупредил: — Не пей. Если опьянеешь, первым делом начнёшь приставать ко мне. — Я и так не люблю пить. Мясо принесли быстро. Официант помог поставить гриль и тут же вышел, оставив их наедине. У Хёкджэ стейк жарился идеально — быстро и ровно. Ли Донхэ с нетерпением наблюдал за процессом. Тот выбрал лучший кусочек, завернул его в лист салата, обмакнул в соус и, протянув руку, поднес к его рту. Выражение лица при этом было совершенно невозмутимым. Заметив взгляд Донхэ, он лишь приподнял бровь. — Ты не будешь есть? Я же вижу, как ты на него смотришь. Донхэ попытался откусить сразу побольше, но осилил лишь половину. Вторую часть он тут же отправил в рот следом. Хёкджэ же выбрал другой кусочек, макать его в соус не стал и просто закинул в рот — оно было чертовски горячим, так что он то и дело шумно выдыхал, пытаясь остудить обжигающее мясо. — Компания хочет, чтобы мы вдвоем создали группу. Голос Донхэ был спокоен, как будто он говорил о погоде. Он даже не смотрел на Хёкджэ, гипнотизируя взглядом мясо на гриле. Хёкджэ с трудом проглотил и тут же спросил: — Почему менеджеры говорили с нами по отдельности? Боятся, что мы не согласимся? Донхэ поднял на него взгляд. — А ты согласен? Хёкджэ улыбнулся. Это была его особенная улыбка — только для Донхэ. Немного усталая, но до краёв наполненная нежностью. — Конечно. Ли Хёкджэ подвинул к нему бутылку лимонада, купленную отдельно: — А ты? Ты готов? Ли Донхэ сделал глоток. Апельсиновый вкус был точь-в-точь как тот, что он покупал будучи подростком в круглосуточном магазине у ворот компании. Дешёвый, но такой приятный вкус из прошлого. — Знаешь, — начал он, — я часто вспоминаю тот вечер в барбекю-ресторане. Тогда я смотрел на вас с Джунсу и так вам завидовал. Донхэ покрутил в руках палочки для еды. — С тех пор я тоже мечтал стоять на сцене с лучшим другом. Теперь ты поможешь мне осуществить это желание. Это была их общая мечта. Но для него она всегда означала одно — быть рядом с тобой. Ли Хёкджэ легонько стукнул своей бутылкой черничного лимонада о его. — У нас получится. — Обязательно. Заработаем денег, побываем во многих местах. Донхэ прижал губы к горлышку бутылки, и они оба рассмеялись. И даже если не получится заработать денег — неважно. И даже если никто не полюбит их дуэт — тоже неважно. Тогда они просто не будут зарабатывать. В любом случае, он просто хотел быть с ним. Слова, сказанные тогда на шоу, были абсолютно серьезны. «Ынхёк хочет стать таким же, как старший коллега Ю Джэсок, поэтому я хочу быть рядом с ним». Они столько раз упускали свой шанс. В этот раз всё будет иначе — они его не отпустят. *** На сцене было не протолкнуться. Ли Хёкджэ только что стоял рядом, но, когда Донхэ обернулся, его уже не было. Он вытягивал шею, несколько раз безуспешно искал его взглядом в толпе, вспоминая о новогоднем отсчете. Наконец он заметил Ли Хёкджэ — тот манил его рукой из-за спин ведущих. Донхэ рванулся к нему, пробираясь против течения толпы. Кто-то из ведущих, отступая, наступил ему на ногу каблуком, но он даже не поморщился. Ли Хёкджэ поймал его за запястье и притянул к себе. — Зачем ты убежал? — Приветствовал Сонмина-хёна. Донхэ скривил губы, но рука Хёкджэ, державшая его запястье, так и не разжалась. А когда прозвучал новогодний звон, он получил своё первое в этом году объятие — нежное, но уверенное, в котором можно было спрятаться от всего мира. Хёкджэ сжал его крепко, словно боясь отпустить. Чхве Шивон позади них закрыл глаза и молился. Донхэ тоже прикрыл веки, прижавшись щекой к плечу Хёкджэ. — С Новым годом. К счастью, ты всё ещё рядом со мной.