Ah Niu/О Нас

2012 «First Love» 1. К третьему концерту в Тайбэе город уже стал для них почти родным. Вечером Ли Донхэ заперся в своём номере, не желая никого видеть. Ли Хёкджэ же, напротив, отправился с менеджером на шумный ночной рынок. Вернувшись, он принес ему горячий подарок — ароматные шашлычки из соевой курицы. При виде еды в глазах Донхэ вспыхнул голодный огонек. Он сглотнул, но тут же нахмурился: — Я на диете... Хёкджэ невозмутимо открыл свой стакан со сноу-айсом. Погода стояла прохладная, и лёд почти не растаял по дороге. Он первым делом попробовал клубничный сироп, а затем внимательно посмотрел на оголенные руки Ли Донхэ. — Иногда можно. Ты же не ешь это каждый день. Донхэ прикусил губу, не сводя с него взгляда. Хёкджэ быстро надел одноразовую перчатку, ловко выбрал самый аппетитный кусочек и поднес к его губам. — Вкусно? Донхэ молча кивнул. Ли Хёкджэ опустил голову, пряча усмешку. Он стянул с руки перчатку и, небрежно подхватив с кровати исчерканный нотами черновик, спросил: — Снова пишешь песню о своей первой любви? Ли Донхэ, не отрываясь от телефона, механически жевал. Услышав вопрос, он застыл на секунду, а затем медленно поднял на собеседника растерянный взгляд. — А? — Ну да. «First Love». Про свидание под уличным фонарем, про второе февраля... Ты же сам всё это рассказывал в эфире у хёна. Растерянность на лице Донхэ сменилась привычной маской. Заметив, что Хёкджэ продолжает сверлить его взглядом, он лишь смешно сморщил нос и опустил глаза, явно смутившись. — …У тебя ещё остался снежный лед? Хочу попробовать. Хёкджэ фыркнул, но без лишних слов протянул ему свой стакан. Донхэ осторожно лизнул холодный десерт. То ли от пронзительного холода, то ли от приторной сладости его лицо тут же сморщилось в забавной гримасе. — Хёкджэ, ты раньше говорил, что у меня память как решето? Ли Хёкджэ на мгновение замер. Он прекрасно знал эту его манеру: Донхэ звал его по имени только в двух случаях — когда был в исключительно хорошем настроении или когда собирался затеять игру в «поддавки». Сейчас явно был второй вариант. Не дав ему и слова вставить, Донхэ продолжил: — А мне кажется, это у тебя амнезия. Сходи к врачу. С этими словами он бесцеремонно сунул стакан со льдом обратно в руки Хёкджэ. Тот вздрогнул от холода. — Почему ты так со мной? Ты бессердечный! В следующий раз даже не проси, ничего не принесу! — надулся Ли Хёкджэ. Донхэ окинул его взглядом, полным снисходительного превосходства. Так старший смотрит на расшалившегося ребёнка. В их паре роли редко менялись так стремительно. — Ну и пожалуйста! — фыркнул он. — Всё равно тебе не понять. Запахнув халат, он направился в ванную. — А кто убирать будет?! — крикнул ему вслед Хёкджэ. Дверь хлопнула, но из-за неё донеслось лишь невозмутимое: — Кто принес, тот и убирает. Ли Хёкджэ вздохнул. Он давно привык к переменчивому настроению Ли Донхэ. Более того, их ежедневные перепалки стали для него своего рода ритуалом: если за день они ни разу не поспорили, ему казалось, что чего-то не хватает. Они знали друг друга так давно, что казалось, будто его непостижимые, тайные чувства к Ли Донхэ никогда и не существовали. Они никогда не расставались, а самым близким, что между ними было — лишь неловкие пьяные объятия. Если бы не чувство утраты, которое охватывало его в полуночных снах, и боль, которую причиняли ему разговоры о «первой любви», Ли Хёкджэ, возможно, был бы доволен тем, что имел. Ли Хёкджэ снова рассмеялся, глядя на каракули Ли Донхэ. Эти корявые буквы совершенно не вязались с его утонченным образом. Картина из прошлого встала перед глазами так ясно. Тогда он мотался из агентства в универ ради бумажек на отпуск и по привычке покупал в книжном у кампуса две прописи. Одну — себе, вторую — для Донхэ. Сам он, коротая долгие часы ожидания, исписал свою тетрадь целиком. А вот у Донхэ была заполнена лишь одна страница. Причём сделана эта запись была позже, на полу в студии, когда им стало скучно. — Ты просто транжиришь деньги! — возмущался тогда Хёкджэ, шутливо тряся друга за шею. Донхэ лишь улыбался своей фирменной улыбкой и отвечал с ленцой: — Хёкджэ, ты такой надоедливый. Не обращай внимания. Какая разница, уродливы мои буквы или нет. Позже Ли Хёкджэ часто размышлял об этом. На самом деле, ему не было дела до чужого некрасивого почерка. Просто ему хотелось заниматься Ли Донхэ. Как оказалось, многие важные вещи предвещают своё появление задолго до того, как становятся реальностью. Он и занимался им — больше десяти лет. Неустанно, с каким-то затаенным удовольствием. Даже когда его отталкивали или причиняли боль, он всё равно стремился быть рядом, стать для этого человека лучшим другом на свете. Но время шло. Некоторые чувства, повзрослев и утратив юношеский пыл, уже не позволяли ему проявлять былую смелость. Из ванной донесся голос Ли Донхэ, который с каждой секундой становился всё громче. — Ынхёк! Ынхёк! — Что, опять что-то забыл? — спокойно отозвался Ли Хёкджэ. — Я забыл трусы! Хёкджэ вздохнул. Привычка Донхэ забывать всё на свете давно перестала его удивлять. — Где ты их оставил? Я найду и принесу. — Я их вообще не брал в Китай... Хёкджэ молча достал из своего чемодана запасные трусы, подошел к двери ванной и постучал. — На, вот, поноси пока мои. Я купил их до приезда. За дверью повисла тишина, затем рука Донхэ высунулась, забрала белье, и дверь снова закрылась. Когда он вышел — с мокрыми волосами и немного растерянный — Хёкджэ лишь усмехнулся: — Ну вот. Я же молчу. С тобой это не в первый раз. Донхэ метнул в него злобный взгляд. — Ты надо мной издеваешься! Твоя физиономия просто бесит! Ты старый склеротик! Хёкджэ прищурился. — Почему ты меня обвиняешь? Где я склеротик? Мне всего двадцать с небольшим. Донхэ резко шагнул к нему, одной ногой опершись о кровать и наклонившись так близко, что стало не по себе. Он угрожающе помахал полотенцем у шеи Хёкджэ. — Ты не склеротик. Ты просто дурак. А затем, вместо того чтобы ударить он уже крепко обнимал его — так, как они делали это сотни раз. Донхэ прижался щекой к подбородку Хёкджэ, как маленький зверек, ищущий тепла, и тут же отстранился, заглядывая в лицо. — Почему ты всегда такой спокойный? Ты даже не пьешь! И шанса напиться мне не даёшь! — в его голосе звучала обида. Хёкджэ застыл на месте. А Донхэ, смутившись своей внезапной откровенности, уткнулся в полотенце и отступил на шаг назад. — Моя первая любовь... — пробормотал он. — Это было второго февраля две тысячи седьмого. Под уличным фонарем. Мы снимали «Miracle», стоял жуткий холод… Он оборвал себя на полуслове, словно история поставила точку. А реальность была такова: тот мальчик под янтарным светом фонаря подарил ему тогда не просто тепло своего тела. Он подарил чувство дома. Это не было красивой сказкой: тот, кто вёл его за собой, ничего не знал. Но именно этот момент Донхэ годами носил в себе, пока не понял главного и не вложил это в свою музыку. Перед сном он забрался в постель к Ли Хёкджэ. — Слишком холодно. Давай прижмемся друг к другу. — Одеяло слишком маленькое, ночью простудишься, — сонно пробормотал Хёкджэ. — ...Тогда я, пожалуй, вернусь к себе. Хёкджэ тут же приподнялся на локте и с досадой вздохнул: — Я имел в виду, чтобы ты принёс своё одеяло. Укроемся вместе. Ли Донхэ тут же свернулся клубком у него под боком, оставив снаружи только любопытные глаза. Он слегка повернул голову, и теперь его взгляд упирался прямо в мочку уха Хёкджэ. — Ынхёк, о чём ты думаешь? — Когда ты уже дашь мне поспать? Донхэ смотрел в потолок и улыбался. Он не был склонен к придиркам и больше всего на свете ценил именно эти моменты покоя. — Завтра мне надо выложиться по полной.— И тебе тоже. Они склонили головы друг к другу, как делали это в юности, и почти сразу провалились в сон. 2. Свой 26-й день рождения Хёкджэ встретил в Париже. Ужин оплатил Шивон, так что вечером пришлось пригласить благодетеля на разговор по душам. Он уже не помнил их первую встречу, да и не задумывался, с чего началась их дружба. В отличие от типичных богатых наследников, в Шивоне не было ни капли высокомерия — только живой интерес ко всему вокруг. Он был тем самым человеком, который влезал в их с Донхэ ссоры с вопросом: «А что случилось?», и простая перепалка тут же превращалась в хаотичную трехстороннюю битву, которую невозможно было остановить. Наливая полную рюмку под недоуменным взглядом Чхве Шивона, Хёкджэ знал: все помнят его обещание не пить. И именно за это он ценил Шивона — за умение молчать. Тот никогда не лез в душу с расспросами, что сейчас было особенно ценно. Раньше он думал, что так напиваются только от горя. Но сейчас, ввалившись в номер с затуманенным сознанием, он понял главное: алкоголь не стирает память. Он ослабляет защиту. В том числе и от самого себя. Одеяло сползло, обнажив половину тела Ли Донхэ. Он лежал в наушниках, и было непонятно, спит ли он. Хёкджэ тихо подошел и опустил голову на край кровати, коснувшись носом его прохладных пальцев. Щека горела, и Ли Хёкджэ инстинктивно прижался к ладони, чтобы унять жар. Вдруг рука шевельнулась. Хёкджэ поднял глаза. Донхэ, не просыпаясь, другой рукой потёр веки и стянул наушники. Его волосы торчали во все стороны, а голос, когда он хрипло спросил: «Ты вернулся?», звучал устало. Он ждал его. На мгновение это осознание едва не сокрушило Ли Хёкджэ. Он зажмурился, моргая сухими глазами. — Я выпил. Ли Донхэ медленно сел, убирая руку с его лица. Хёкджэ тут же перевернулся и привалился к кровати, запрокинув голову и глядя на него снизу вверх. Донхэ наклонился и шумно втянул воздух у его волос. — Ты испортился. Надеюсь, не курил? — Я вообще не курю, ты же знаешь, — он сморщил нос. Донхэ остался в той же позе, нависая над ним. Снизу были видны только его торчащие вверх волосы. Он ждал расспросов, но вместо этого Донхэ лишь на секунду прижался лбом к его волосам. А потом молча отстранился и толкнул его в плечо. — От тебя несёт. Иди мойся и спать. Хёкджэ остался лежать. Донхэ уже сел. — Быстрее, скоро рассвет. Но ему никуда не хотелось идти. Столько всего хотелось сказать. Алкоголь сломал барьеры. Всё, что Хёкджэ прятал даже от самого себя — забытые мысли и запретные желания — вырвалось наружу перед Донхэ. Он сменил позу. — Донхэ, ты хочешь спеть свою песню? И, не дав ответить, выпалил: — Я очень хочу. Это ведь другой стиль. В группе у нас всё хорошо, но я эгоистично думаю о нас вдвоём. Мы так и будем вечно делать одно и то же? Он сел прямо, глядя в пол. — Я верю, что однажды мы сможем петь по-своему. И это будет не менее популярно. Донхэ ответил тихо и мягко: — У нас шесть альбомов в этом году и Китай в следующем. Ты слишком много думаешь наперёд. Я устал от этого. Хёкджэ улыбнулся и лёг на спину, глядя в потолок. — Я тоже устал. Тебя вот терпеть каждый день — та ещё работёнка. — Валишь с больной головы на здоровую. Донхэ лег рядом, прижался головой к его плечу и затих. Хёкджэ закрыл глаза. Боль утихала. Он знал, что алкоголь ему не друг. Но сейчас было так хорошо и спокойно, что решение подождать с выводами пришло само собой. 3. Кюхён планировал поездку в Грецию почти полгода. Только перед самым отъездом Хёкджэ наконец проникся его и Рёука энтузиазмом. Он показал фото Донхэ и спросил про отель. Тот долго смотрел на экран, а потом неуверенно сказал: — Я, наверное, не смогу поехать. Хёкджэ заблокировал и разблокировал телефон несколько раз. — Почему? Донхэ выхватил у него телефон. — Смотри, какие красивые... Я лечу в Америку. Он поднял глаза и наткнулся на холодный взгляд Хёкджэ. Стало не по себе. — Чего ты так смотришь? Ты же сам говорил, что одиночные поездки помогают найти себя! — Я говорил это, когда мы расставались, — лицо Хёкджэ потемнело. Донхэ опешил и легонько ткнул его в плечо: — Хочешь вспомнить старые обиды? Поедем в другой раз! — Когда он будет, этот «другой раз»? — тихо спросил Хёкджэ, отворачиваясь. — Мы ведь кроме работы давно никуда не выбирались вместе. Донхэ сдался: — Ладно, я подумаю. Может, поеду в другое место. Вернусь раньше вас. Хёкджэ долго смотрел на него и кивнул: — Сделай побольше фотографий. — Ты же говорил, что они скучные? — Всё равно сделай. *** Когда в Сеуле пошёл снег, Ли Донхэ проснулся среди ночи от холода. Сон не шёл. Он встал и позвонил Ли Хёкджэ, который жил этажом ниже. С наступлением зимы он стал реже ночевать у него. Односпальная кровать всё-таки была слишком мала. В прошлый раз он так замерз, что простудился, и после этого Хёкджэ категорически запретил им спать вместе. Донхэ до сих пор чувствовал себя немного обиженным. В трубке раздавались долгие гудки, прежде чем сонный и явно раздраженный Хёкджэ ответил. «Наверное, у него просто утренняя раздражительность», — подумал Донхэ. — Хёкджэ, случилось что-то серьёзное! — ...Что? — Я умираю с голоду. Пойдём поедим. — Сейчас час ночи. — Просто побудь со мной. — ...Ладно. Донхэ почесал веко и тут же передумал: — А, забудь. Спи, тебе ведь вставать рано. — Не выдумывай. Оденься потеплее и жди меня на одиннадцатом. Снегопад разогнал с улиц всех, даже фанатов. В ближайшей кофейне они взяли мокко и американо. Хёкджэ сонно тёр глаза. Донхэ молча смотрел на него, подперев голову рукой. — Сфоткаемся? Выложу в соцсети. — Ты скучный, — фыркнул Хёкджэ, но всё равно придвинулся ближе. Донхэ выбирал лучший кадр. В этот момент Хёкджэ подошел и хлопнул его по плечу. — Не мешай работать, — буркнул Донхэ, не отрываясь от экрана. Хёкджэ замер. Они не сговаривались, но их одежда идеально совпала. Это была та самая телепатия, когда «работа» становится общим кодом, а правда и ложь теряют смысл. Для мира они играли роли. Для себя были настоящими. И этого было достаточно. Зима развеяла тьму в его душе. Он понял: даже если мир будет против, это неважно. Пока они рядом — всё по-настоящему. Хёкджэ бесцеремонно положил голову на плечо Донхэ, заглядывая в экран. Донхэ едва заметно дёрнул плечом, но не отстранился, лишь тихо фыркнул в ответ: — Эй, ты чего так прижался? Я же работаю. На обратном пути Ли Донхэ шёл медленно, не отставая ни на шаг. Он привычно держался в полшаге позади Ли Хёкджэ, словно тень, повторяющая каждое движение. Под ногами была зима во всей своей коварной красе: островки рыхлого снега перемежались с гладкими, еще не растаявшими пластами льда. В детстве Донхэ этого не понимал. Он инстинктивно обходил снег, выбирая, казалось бы, безопасные, блестящие тропки, но именно на них его ноги разъезжались, и он падал чаще всего. С годами он поумнел: теперь он намеренно выбирал снег, ступая по нему осторожно, но твёрдо, оставляя за собой глубокие, осмысленные следы. Знакомство с Ли Хёкджэ открыло ему важную истину: всегда найдётся тот, кто падает ещё легче. В их подростковые зимы, когда они вместе лепили снеговика, Донхэ не упускал случая подшутить над другом. Но возмездие было скорым: Хёкджэ тут же прижимал его к холодной земле и с хитрой улыбкой начинал набивать за шиворот колючие комья льда. Тогда Донхэ, дрожа от холода и смеха, инстинктивно жался к нему в поисках тепла. Годы прошли незаметно, стерев детскую неуклюжесть. Теперь они шагали по зимним улицам быстро, целеустремленно и уверенно, как взрослые мужчины. И где бы ни пролегал его путь, Ли Хёкджэ неизменно был рядом — в полушаге и на расстоянии вытянутой руки. Ли Донхэ первым нарушил молчание жестом — он крепко сжал рукав Ли Хёкджэ. Тот обернулся, встретив его взгляд: — Холодно? Ли Донхэ помотал головой и тут же кивнул. Ли Хёкджэ, словно приняв решение, совершенно естественно сунул его руку в карман своего пальто. Их пальцы на мгновение сплелись в тепле кармана, прежде чем Ли Хёкджэ осторожно высвободил свою. Ли Донхэ смотрел на его руку, свисающую вдоль тела. Пальцы были красными от мороза, а когда он держал его ладонь, она была ледяной. Он согнул свои пальцы, нащупав смятую бумажку — чек из магазина — и крепко сжал её, делая шаг вперёд, чтобы идти плечом к плечу. Он вдруг осознал: как бы много он ни знал о нём, рядом с этим человеком он всё равно оставался неловким мальчишкой. — Хёкджэ. Я хочу быть с тобой. Слова сорвались быстро и тихо. Ли Хёкджэ не отреагировал. Сердце Донхэ сжалось от страха. Он инстинктивно отдернул руку и отстал на шаг. Человек впереди остановился, обернулся: — Хорошо. Он не стал смотреть в глаза, а просто взял его за руку и пошёл дальше. — Только не передумай снова. — Не передумаю. Точно не передумаю. Больше никогда. *Сцена «первой любви под уличным фонарём», о которой идёт речь, была заложена ещё в седьмой главе — хорошо, что я это помню. Однако, поскольку съёмки клипа проходили 6 февраля 2007 года, мне пришлось сдвинуть события на четыре дня назад, чтобы они соответствовали дате, указанной в «First Love». Поэтому вся эта история — художественный вымысел, так что не стоит принимать ее близко к сердцу ^^.