Возмездие

      Последний праздник дня Единства, который был отмечен всеобщей радостью хоть немного похожей, был до смерти номера Решения. Неопределённость и сомнения десятилетия подряд не давали смертным веселиться; теперь же они праздновали не только единство духов и людей, но и единство духов, людей и номеров. И даже сами номера присоединились ко всеобщему торжеству, появились на Земле.       Середина лета не расстроила жителей города жарой, не разрушила планы ливнем, не испортила причёску ветром и не одарила простудой. Если бы кто-нибудь вроде Хэйла, собираясь утром на прогулку с собакой, выглянул в окно и пригляделся к одежде прохожих, выводы о погоде сделались бы крайне сложными. Женщина куталась в шаль, бабулька позади неё обмахивалась бумажным веером. Девчонка лет восьми вприпрыжку бежала в высоких непромокаемых сапожках с бантиками. Её сестра, года на три младше, крутила педали детского велосипеда, совершенно не смотрела на дорогу и не носила обуви или носков. Мужчина в костюме вцепился в чёрный зонт. Девушка переходила дорогу на каблуках и в шляпе от солнца. Собачонке надели вязаную шапку... Хэйл почти всегда смотрел больше на других смертных и на их восприятие температуры, а уж потом — на средства прогноза. Порядок был неудобен и раздражал, но не менялся долго; впрочем, выводили из себя неудобствами не только утренние сборы.       На площади около входа в украшенное здание столпился народ. Стремились попасть внутрь, где воспевались величие номеров и их доброта. Строки малость изменялись. Упоминались и ценность родных, и благодарность за минувшее. Ещё не исчезли страхи вокруг, но чем выше вставало солнце, чем теплее становился воздух, тем спокойнее чувствовали себя люди, тем ближе они вставали друг к другу без опасений. Быстрее проходили они сквозь распахнутые двери, сгибаясь перед самым дверным проёмом, а за пару мгновений стаскивая с пальцев колечки и выкручивая серьги из ушей. Перемещались к залу Первой Истории о Четверых... Несколько страниц, оставленных пустыми когда-то, обзавелись аккуратно выписанным текстом.       Вторая из номеров не согласилась отказаться от своего решения, и объединение двух миров не произошло, зато номера ничего не теряли. Однако Берт и Герта, как создания с привилегиями, смогли насладиться тем днём сполна. Рыжеволосая проказница прекрасно ладила со смертными детьми, как если бы сама была такою — впрочем, столетия наблюдений не вытеснили из сознания её ясное и привычное поведение обыкновенных детей. Берту разрешили встать наравне со смертными, хотя и эта милость воспринялась с возмущениями — теперь тому не угодило равняться с людьми, ведь он давно превосходил их всех, был лучше, чем официальным приближённым Четыре! Но возможностью твёрдо стоять на земле он воспользовался мгновенно. Не самым приятным для окружающих образом. Первым делом дух быстренько напялил коротковатому мужичку на голову деревянное ведро из-под яблок, опустошённое за минуту до того. Шероховатая поверхность дерева не пропускала сквозь себя пальцы, словно желтоглазый находился в родном Небытие и мог совершать какие угодно проделки.       Тиффани не вспоминала, как, будучи маленькой, по указу матери принимала участие в детских развлечениях. Изабелла переживала за то, что девочка оставалась вне компаний, и, волнуясь, подталкивала дочь к ровесникам, всякий раз надеясь, что те поладят. Тифф почти всегда злилась на напарников за неспособность соображать быстрее и аккуратнее двигаться, не задевая её при этом, или неосторожно высказывалась — без намерения обидеть, но и явно не с добром. Ей редко вспоминалось что-то из прошлого. Жизнь её до становления была лишь внутренне заученным сценарием, необходимым к прохождению ради получения отметки "Четвёртая". Так называемое детство и подростковые годы не оставили никаких впечатлений. Самым любимым воспоминанием Уайт был какой-то общий ужас и благоговение, однако ей тяжело было поймать в сознании бледную мысль о том, почему вокруг все испытывали эти чувства. А вот духи могли бы рассказать куда подробнее о тех позднеосенних событиях.       Избраннице повезло, как сказала бы её близкая подруга — прошедшее не мучило и не преследовало, сомнения не посещали, и в целом разум был кристально чистым, белым, как сама энергия Четыре, из коей и был создан. И ничто не отвлекало от веселья, не мешало наслаждаться праздником лета. Тифф обязательно, конечно, повстречалась со старыми знакомыми, с Джейн, Карин и Сьюзан. На деле в их компанию она не вписывалась никогда. Блондинка делилась облегчением по поводу того, что муть в городе наконец прекратилась, однако она нашла в том и минус. Поклялась номерам не говорить никому, что именно за недостаток, пока не решится всё и не станет ясно с её планами. По лёгкой обеспокоенности Шерил можно было бы сказать, планы вряд ли одобряются большинством смертных. Тиффани проглядела сии знаки, а на лице Карин появилось смутное понимание. Затем Четвёртая направилась к очереди в зал Единения с Номерами, намереваясь порадовать кваттуористов своим явлением — она ведь была связующим звеном меж людьми и номерами, и её визиты туда всегда сопровождались благодарностями.       Та, с кем Избранница дошла до центральных улиц из желания притащить создание с собой, бродила вдоль ларьков и улыбалась, кивала продавщицам, когда те здоровались с нею. Пятая ничего не хотела покупать, да и особого настроения не имела. Праздники кваттуоризма очень ей нравились, смертных она любила, любила ходить с подругами по таким проводящимся только раз в год мероприятиям и даже сама упрашивала каких-нибудь вечно занятых домоседок присоединиться к ней. Однако этим летом полукровка больше думала не о жителях города Четверых, а об Один. Взглядом отыскала она и Два, и Три, даже Смерть показала Земле свою проекцию. Первая из номеров не приняла приглашение посетить город. Наверняка она осталась где-то в Небытие, смотрела сквозь портал за смертными и ушедшими к ним номерами или разговаривала со своими неспокойными убеждениями, повинуясь им опять и повторяя бессмысленные мелкие действия, должные обезопасить её от чего-то неприятного. Кваттуоризмом воплощение Единения не интересовалась никогда; если можно было внести свои идеи в общий порядок, она предпочитала воздержаться от этого; если представлялась возможность общения с людьми, Один выбирала отстраниться от них. Если же ей дали бы шанс навсегда забыться ими и перестать быть связанной с Два и её правлением, она бы определённо схватилась за него тут же. Но здесь ей не везло. Первая из номеров никак не могла быть убрана из жизни народа. Как бы ей ни хотелось обратного, к ней периодически обращались, о ней вспоминали, её просили, поздравляли, изображали. А теперь к "глупым земным жителям" добавилось непрошенное внимание Воскрешающей, зачем-то ей сочувствующей и желавшей ей исцеления. Которое невозможно по своей сути. Уж точно Пятая не смогла бы его осуществить.       Наверное, никогда не были кулинарные старания смертных оценены так высоко, как тогда Третьим из номеров. Три считал дегустацию яблочных пирогов не приравниванием своего высшего естества к созданиям низшим, а выражением почтения к традициям Земли. Номера, конечно, по воле своей могли и отказаться от чувства, подобного человеческому ощущению вкуса, однако третий из них не стал. Но и слов обещания вечного процветания ещё не досталось ни одному владельцу ларька. Благословение номера Удачи можно было получить, будучи изначально удачливым, подвернувшись в нужный момент номеру и умудрившись понравиться ему.       Два же, пусть и избавила народ от необходимости обращаться к ней с чрезмерным уважением, сторонилась таких мероприятий и почти не принимала в них участия. Её фигура либо стояла поодаль, либо медленными шагами перемещалась между смертных, не задевая никого из прохожих благодаря тому, что те расступались перед нею. Вторая из номеров никогда не вздумала бы самостоятельно сливаться с радостной толпой, или, чего хуже, общаться с людьми, как одна из них. Расстояние меж правительницей и кваттуористами сохранялось всегда. Существовало единственное исключение, события коего Два пообещала себе никогда не повторять более. Была бы возможность, номер, верно, заключила бы договор на таких условиях с самой собою. Она могла, разумеется, осуществить контракт со следующим, превосходящим её в бесконечные разы, звеном порядка. Если бы не боялась когда-нибудь отвечать за невыполнение своего.       — Вторая из номеров! — обратился Три к отстранённой правительнице. — Что печального нашла ты в этом замечательном дне? Люди любят тебя, — напомнил номер, хоть и не был до конца прав, — они бы наверняка хотели веселиться с тобой. Я смею предложить тебе оставить до следующего земного дня все переживания и заботы. — Третий из номеров не приближался к Два ближе, чем на пару метров, и не отводил взгляда от неподвижной основательницы кваттуоризма. Та смотрела на подошедшего, прищурившись с не вполне искренним негодованием по поводу того, что её потревожили. Если при разговоре с Первой из номеров наедине красноглазый почти всегда присаживался на корточки и глядел на собеседницу снизу вверх, даже когда она демонстративно не обращала на него внимания, то, общаясь с Два, он наклонялся только в исключительных случаях или шутливо кланялся основательнице кваттуоризма. С Четыре ему особенно не доводилось разговаривать, но, встречаясь с ней лицом к лицу, Три никогда не поднимал головы. Два хотелось бы к себе такого же отношения.       — Я думала, что приду с подругой. Одна не намерена находиться здесь. Номеру не подобает... — проговорила она с едва уловимым огорчением. Ей тоже сделалось грустно из-за отсутствия Один. Вторая из номеров надеялась, что "подруга" хоть в этот раз соизволит явиться на мероприятие.       — Останься со мной? С Четыре? — мгновенно предложил Три, почти перебив правительницу, но тут же извинившись дважды. Цифра Решения промолчала. Впрочем, никуда не исчезла.       Третий из номеров проскользнул мимо женщин в одинаковых вязаных панамах к ближайшим ларькам, где продавали юные смертные вещицы, сделанные своими руками в длинные скучные дни. У одной из девочек-продавщиц — можно было предположить, ей исполнилось лет двенадцать — номер купил розу. На прилавке стоял пышный букет в никак не украшенном стакане без воды. Красные, синие, жёлтые и белые лепестки блестели на солнце нитками шёлковой ткани. Стебли самодельных цветов обвивались зелёными и коричневатыми бусинами продолговатой формы. Девочка упомянула, что и бусины сделала самостоятельно, из бумаги, но Три не понял, как это возможно, и решил, она так сказала с целью продать безделушки подороже или показаться более умелой мастерицей перед соседками. Откуда у воплощения Удачи взялись земные деньги, знал только Берт, и то лишь благодаря собственному любопытству и стремлению докопаться до никого больше столь не волнующей детали. Во всяком случае, деньги совсем не почернели. Аккуратно повертев розочку в руках, Третий из номеров порадовался сходству цвета лепестков её с цветом энергии своей души, почти совершенному сходству.       — Вторая из номеров, прими сей подарок и улыбнись, — произнёс он, опять возникая рядом с Два, — считай эту прелестную розу олицетворением кое-чего очень тебе ценного, воскресшего с помощью чудного создания для того, чтоб радовать глаза твои. Вторая из номеров взяла протянутый цветок двумя пальцами, оценивающе повертела и только затем удобнее вложила в ладонь.       — Благодарю. — Старания Три не оказались напрасными, настроение номера и впрямь чуть сменилось. Она смотрела уже без показательного раздражения, да и слово благодарности не звучало холодным, "официально-деловым" тоном, как иногда выражался Берт или кто-нибудь из его команды. — Жаль, что ты умеешь только покупать такие красивые вещи, а не создавать их, — добавила Два. Тем уравновесила своё состояние и состояние красноглазого — тот заметно помрачнел и поспешил удалиться.       Обходя увлечённых беседой людей, Три по случайности подслушал разговор двух юных душ. Женщина в строгом костюме рассказывала постоянно кивающей девушке о роли Герты в кваттуоризме и о значимости её места, поясняя как раз, отчего Герту принято считать восьмой из главных составляющих порядка, а не седьмой. Сьюзан определённо не слышала такого от своей подруги и находила беседу весьма познавательной. Тиффани не обращала должного внимания никогда на приближённых Четыре и, конечно, не рассказывала о них с подробностями. Для неё Герта и Берт вообще не считались полноценными фигурами кваттуоризма, только детишками, которых когда-то вздумалось подобрать Четыре и одарить не особенно полезными, пусть и забавными, умениями.       Блондинка в розовом, чересчур часто попадающаяся на глаза Третьему из номеров за тот день, разговаривала с кем-то по телефону и жестом просила стоявшую рядом девушку подождать её. Подругой её оказалась Карин. Эту душу Три запомнил слишком отчётливо и не имел желания пересекаться с нею даже на праздниках. Однако та успела взглядом зацепиться за силуэт красноглазого, и, дабы не встретиться с той, кто едва не был отправлен им в Небытие, номер пожертвовал какой-то частью своей энергии и переместился подальше оттуда.

***

      Двух известных нельзя было отыскать в центре города, среди постоянно сменяющих друг друга смертных, у входа в зал Почтения Номерам, на аллеях около детей. Отказавшись от веселья, они не покидали дома. Комнаты заполонила тягостная злость одного и бессилие другой. Воздух искрился напряжением. Ни коридор, ни уборная, ни крошечная площадка перед самой дверью не были безопасным местом, не обделялись отравой, настаивавшейся годами беспрерывно и достигавшей по праздничным дням смертельно высокой концентрации.       Анна помнила, что некогда ей нравились два выделявшихся в году денька — четвёртое апреля тогда ещё не считалось особенным, не было повода. Она любила праздники и ждала их, и любила людей, которые праздновали их, любила соблюдать традиции, желать близким чего-нибудь хорошего. С родителями они никогда не оставались в одиночестве дома. Неизменно каждый торжественный, памятный день они проводили вместе, посещали храм на главной площади, обращались по очереди к высшим существам, благодаря их за что-то. Женщине уже не вспоминалось, за что следовало выражать благодарность. Она давно делала это только по привычке, ибо заученная фраза въелась в сознание настолько, что не получалось её не произносить каждую пятницу. Оно было и способом напомнить о себе, передать, что условия не забыты. Пускай Анна не боялась покинуть Землю, ей очень не хотелось, чтобы о ней думали как о предательнице или безответственной душе, позабывшей условия договора с цифрой Решения и так глупо отказавшейся от правительницы. С Два Анна чувствовала крепкую связь, притягивающую душу исцелённой к душе воскрешённой. В последние месяцы Вторая из номеров слышала чаще слова несчастной земной женщины.       Марк, виновник ядовитого пространства, проводил этот день, сосредоточенно глядя в окно и мысленно проклиная всё снаружи. Дверь в его комнату закрыта не была. Необходимость отсутствовала, поскольку Анна не осмелилась бы шуметь и тревожить соседа. Она обыкновенно покидала свой уголок в доме только тогда, когда брат закрывал дверь у себя. Всегда по ночам — тогда Марк запирался на замок, ставил к проходу изнутри большой деревянный ящик, на подоконник громоздил коробку с землёй. Может быть, после проделанного ему казалось помещение более безопасным, кричащий о враждебности и подозрительности всего голос разрешал ему ненадолго заснуть. Иногда он закрывал дверь к себе и днём, но это уже считалось невероятной редкостью.       «Duo! Audi me et adiuva me, obsecro!»       Второй из номеров было почти приказано подтвердить своё старое согласие и пообещать помощь Терра на прежних условиях. Разумеется, Четыре не подкрепляла "совет" угрозами или доказательствами ценности. Самого её краткого высказывания, внимания было достаточно, чтобы прислушаться и поступить в точности так, как намекнула Смерть. Два давно решила не перечить ей, хвататься за каждую зацепку, которая помогла бы разобраться в чём-то. Четыре никогда не ошибалась, её деяния были абсолютно правильны для измерения Земли и благополучны, а её внезапные появления всегда оставляли за собой смысл и какую-то новую цель. И в ответах на обращения Анны Два тоже посчитала лучшим прислушиваться. Точнее, сама она так говорила — "прислушиваться", на деле же полностью полагалась на выбор Четыре и на её вроде как не обязывающие подталкивания к чему-либо. С каждым следующим днём, когда вновь окликали её, воплощением Решения всё отчётливее ощущались запутанное положение и безвыходность с договором, проявиться в котором полноценно сделалось невозможно, а отказаться от коего стало бы непростительным нарушением собственных правил и потерей репутации в глазах народа.       День потихоньку лишался света. Люди расходились. Марк зашторил окна и повторил привычные меры по безопасности. Спать бессмертный ложился рано, а пробуждался по настроению. В этот вечер Анна не отправилась с облегчением в путешествие по застывшему на краткое время жилью, а осталась у себя говорить к Два. Последней надеждой её на свежий весенний ветер, зимние фонари и недавно собранные яблоки являлась сия связь. Высшее до сих пор не отказывалось от неё, стало быть, у женщины впрямь был шанс на настоящую жизнь. На спокойные дни, которые Пятая, увы, не сумела возвратить своими навыками исцелять, а лишь отложила до конца вечности.       Вторая из номеров в то мгновение совершала ту же ошибку, за какую многократно бранила "непутёвое создание". Поддерживая пребывание души между миров, она мысленно отвлекалась на всплывающие в голове жесты и возвращалась глазами к розе. Аккуратный цветок сиял чистыми красными лепестками, бусинки на стебле переливались и поблёскивали из-за многочисленных свечей на столе номера.       «Te audio, anima iuvenis. Esto tranquilla et certa praesentiae meae», — проговорила Два так же механически, как кваттуористы просят спасти их.