Замок железной крови.

К огда мы приблизились настолько, что они нас заметили, я смогла разглядеть их лица сквозь призрачный свет, сочащийся сквозь ветви Ангельского Дуба. Девушка. Волосы цвета золотого каштана — тяжёлые, блестящие, как дорогой металл. Глаза — серый графит, твёрдый, режущий, без единой искры тепла. Первый парень. Волосы цвета крепкого кофе, глаза — зелёные, как весенний лес. Но лес этот был тёмным, дремучим, таким, где легко заблудиться и сгинуть навсегда. Второй. Волосы напоминали кору старого дуба — грубые, неукротимые. Глаза светло-карие, почти прозрачные, как вода в лесном ручье, но вода эта скрывала илистое дно. — Вот и ты, — первой заговорила девушка. Её голос резал воздух. — Какая ты милая, Лариэн, — усмехнулся парень с лесными глазами. В его тоне сквозило что-то хищное, насмешливое. — Мы и так задержались здесь, Донтэй, — отрезала Лариэн, даже не взглянув на него. — Тётя, я хочу венок из тех цветочков! — маленькая девочка дёрнула её за руку, и на миг показалось, что даже тени вокруг неё, отшатнулись. — Позже, милая. Тёте надо сделать одно важное дело, — второй парень, Алдрик, положил руку на плечо девочке. Его голос звучал мягче, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Идём, я лучше с тобой погуляю. — Спасибо, Алдрик, — кивнула Лариэн. Затем её графитовые глаза впились в меня. — Подойди. Я не кусаюсь. Я сделала шаг вперёд, и тут вмешался Донтэй: — Но это не точно. — Помолчи, Донтэй! — в голосе Лариэн звякнула угроза. — Ладно, ладно, — он поднял руки в притворной капитуляции. — Пойду лучше с Зайчиком поиграю. И он растворился в направлении, куда ушли Алдрик и маленькая девочка, оставив после себя лишь холодок на коже. —  А теперь подойди ближе, — Лариэн поманила меня пальцем. — И не сопротивляйся. Я шагнула к ней, чувствуя, как внутри всё стягивается ледяным страхом. Лариэн подняла тонкую чашу из тёмного металла внутри плескалась густая чёрная жидкость, пахнущая травами, кровью и сырой землёй. Она окунула пальцы в смесь и медленно провела ими по моим губам, рисуя незнакомые символы. Холод обжёг кожу. — Повтори клятву, — тихо приказала она. «أقسمُ أن أتركَ اسمي خلفي، وأن أهبَ روحي للطريقِ المظلم، فلا نورَ لي إلا ما يُمنَح، ولا خلاصَ إلا فيما أُؤمَر به. ومن هذه الليلة، أصبحُ جزءًا مما لا يموت.» Её голос звучал почти ласково, но в этой мягкости скрывалось что-то хищное. Я прошептала слова вслед за ней, едва разбирая древний язык. С каждым звуком воздух в оранжерее становился тяжелее, а свечи вокруг начинали дрожать. Лариэн коснулась моей груди раскрытой ладонью. Под её пальцами сердце болезненно дёрнулось, словно откликаясь на зов. — Отныне путь назад закрыт, — произнесла она. После этого она накинула мне на голову кружевную белую фату. Старая ткань пахла ладаном, пылью и сладковатым тленом. Сквозь кружево мир казался мутным и чужим. Лариэн развернула меня к выходу и крепко взяла под руку. — Эй, ребята, мы уходим! Пора домой! — крикнула она в глубину оранжереи. Её голос эхом заметался между стеклянных стен, а где-то в темноте будто ответил тихий шёпот. — Идите, мы позже догоним, — донёсся голос Алдрика. — Ну и черт с ними, — пробормотала Лариэн себе под нос. Как только мы вышли из оранжереи, мир покачнулся. Воздух стал вязким, тяжёлым, его не хватало. Голова закружилась, и с каждым шагом прочь от Дуба дурнота усиливалась, разъедая сознание. Я помню, как ноги подкосились, и Лариэн, даже не обернувшись, бросила кому-то в пустоту: — Возьмите её на руки. Сама уже не идёт. Чьи-то руки подхватили меня, сильные, чужие, и я провалилась в темноту. Но темнота отпустила не сразу. Когда мои глаза открылись, я увидела комнату. Она была прекрасна — голубые и лазурные тона, стены украшены замысловатой мозаикой, переливающейся в свете. В центре бил фонтан с кристально чистой водой, а в потолке зияло отверстие, сквозь которое лился мягкий солнечный свет. Слишком мягкий. Слишком правильный. Я села на край фонтана и заглянула в воду. Отражение было чужим. На мне был светло-голубой топ, открывающий живот, от которого спускались две золотые цепочки. Штаны — свободные, голубые с узорами, такие же, как у тех воинов. Сверху — накидка с золотой вышивкой. Голову покрывал голубой платок, расшитый золотом. Руки и ноги унизывало золото — тонкая, изящная работа, похожая на оковы. И тут я услышала шаги. Тяжёлые и одновременно лёгкие. Невозможные. Из тёмного коридора проступил мужской силуэт. — مدت ها از زمانی که مهمان داشتم گذشته بود, — произнёс он. Его голос был тягуч и сладок, как мёд, но мёд этот отдавал ядом. Я хотела спросить, хотела закричать, но тут мир содрогнулся. Солнечный свет, что ласкал мою кожу, вспыхнул неистовым жжением, словно сама эта комната пыталась сжечь меня заживо. Я вскочила и метнулась в тень, прижимая обожжённые руки к груди. И в тот же миг чья-то рука сомкнулась на моём запястье. — به نظر می رسد مهمان ناخوانده باید مرا ترک کند, — прошептал голос над ухом. Вторая рука легла на мои глаза, и мир снова сорвался в хаос. Я открыла глаза в незнакомой комнате. Здесь было темно. Пахло сыростью и старым камнем. Ни голубых тонов, ни золота, ни фонтана. Только холодный пол под спиной и пульсирующая боль в висках от того, что мне скормили у Святого Древа. Где я? И главное — кто я теперь после всего, что проглотила? Комната оказалась роскошной — но той особой, болезненной роскошью, что бывает у склепов, где дорогие ткани и позолота лишь прикрывают тлен. Здесь давно никто не жил. Воздух стоял неподвижный, спертый, с привкусом пыли и чего-то ещё, неуловимого, но липкого, словно сама комната дышала мне в затылок. Я поднялась и первым делом оглядела себя, ожидая увидеть тот чужеродный голубо-золотой наряд из сна. Но на мне было моё белое платье — то самое, облегающее, с мехом и кружевами. Целое. Чистое. Будто ничего и не случилось. Тогда я решила осмотреть комнату. Она была светлой — солнечные леди падали на пол широкими полосами, но мебель... мебель была тёмной, тяжёлой, старой. И в этой игре света и тьмы мне всё время казалось, что кто-то смотрит на меня. Из каждого угла. Из каждой тени, что дрожала у стен. Как только я встала, мир резко качнулся. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота — острая, нестерпимая. Я едва успела добежать до ближайшего серебряного таза, стоящего в углу, как меня вывернуло наизнанку. Тёмная, горькая жидкость плеснула о полированный металл — и я с ужасом заметила в ней что-то шевелящееся. Но моргнула, и видение исчезло. Осталась только горечь во рту. Когда приступ отступил, в дверь постучали. — Леди Рэйвен, мне приказали помочь вам переодеться и подготовиться к завтраку, — раздался тихий, почти робкий голос. — Войдите, — ответила я, вытирая губы тыльной стороной ладони. Дверь отворилась, и в комнату вошла девочка. На вид лет двенадцать, не больше. Тёмные волосы, карие глаза, аккуратная простая одежда прислуги. Она двигалась бесшумно, словно боялась, что её присутствие здесь — ошибка, за которую накажут. — Доброе утро, леди. Меня зовут Ника. С этого дня я буду служить вам, — она присела в неглубоком реверансе, не поднимая глаз. — Хорошо, надеюсь на тебя, — я попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо, словно чужие. — Тогда позвольте мне помочь вам с подготовкой к завтраку. — Да, конечно. Ника забегала по комнате — открыла окна справа от меня, впуская свежий, но почему-то тяжёлый воздух. Я же осталась сидеть на кровати, рассматривая своё новое временное убежище. Комната была большой. Окна в пол — справа. Тёмный камин — слева, его жерло казалось чёрным провалом в никуда. Кровать под белым шёлковым балдахином, по краям — две тумбочки из тёмного дуба, массивные, грубые, словно вырезанные из цельных стволов давно мёртвых деревьев. Посреди комнаты — светлый диван с двумя креслами в тон, несколько маленьких однотонных подушек, чайный столик. Справа — дверь на балкон. Мне захотелось выйти, глотнуть воздуха, но одна только мысль о движении снова вызвала подкатывающую тошноту. — Леди, вам нужно принять ванну, прежде чем надеть новое платье, — голос Ники выдернул меня из оцепенения. — Хорошо, — выдохнула я устало. Мысль о том, чтобы идти куда-то, была отвратительна, но Ника, слава богам или тому, кто здесь правит, не задавала вопросов. Она просто подхватила меня под руку, и я, опираясь на её тонкое, но неожиданно крепкое плечо, доковыляла до соседней комнаты. Ванная оказалась светлой, выложена бледно-голубой плиткой, которая, казалось, светилась изнутри болезненным холодным светом. Сама ванна была высокой, почти по пояс, и наполнена тёплой водой, пахнущей чем-то сладким и приторным — слишком сладким, как перезревшие фрукты на грани гниения. Я разделась и погрузилась в воду. Тепло окутало тело, но не расслабляло, а словно связывало, делало ватным. Ника мыла мне волосы — аккуратно, бережно, почти благоговейно, будто я была не живым человеком, а хрупкой фарфоровой куклой. Я осмотрелась. В углу — небольшая дверь, наверное, в гардеробную. Рядом с ней — туалетный столик, уставленный флаконами разной формы и размера. Тёмное стекло, мутное серебро, потрескавшиеся пробки. — Леди, вы готовы выйти из ванны? — голос Ники снова вернул меня в реальность. — Да. С её помощью я выбралась, закуталась в полотенце. Ника ушла за платьем, а я, повинуясь странному импульсу, подошла к туалетному столику. Открыла несколько флаконов — пусто. Вернее, не пусто, но содержимое выдохлось, превратилось в сухой осадок на дне. Ничего интересного. Вернулась Ника с платьем. Пудровое, почти невесомого оттенка, с пышными рукавами и неглубоким вырезом, украшенное цветочной вышивкой. Простое. Слишком простое для этого места. Когда я надела его, Ника принялась за причёску. Её пальцы ловко и быстро управлялись с моими волосами, укладывая их в замысловатый, но аккуратный пучок. Я смотрела в окно, на небо, которое казалось чужим, ненастоящим, как декорация. — Готово, леди, — прошептала Ника. Я подошла к зеркалу. Из тёмного стекла на меня смотрела утончённая аристократка. Мои каштановые волосы с рыжеватым отливом были уложены в безупречный пучок. Лицо... лицо выглядело отдохнувшим. Идеальным. Слишком идеальным, как посмертная маска, с которой стёрли все следы боли и жизни. Я коснулась щеки — пальцы встретили холодную гладкость фарфора. Я пошевелила губой — и отражение повторило движение, но с едва уловимой задержкой, будто зеркало не спешило отпускать мой образ. Ника стояла за моей спиной, молчаливая, с опущенными глазами. И в стекле я видела её отражение — слишком отчётливое, слишком чёткое, как будто она была здесь настоящей, а я — лишь бледная копия. — Леди, пора на завтрак, — напомнила она. Я кивнула, не в силах оторвать взгляда от своего лица в зеркале. Оно улыбнулось мне — чуть раньше, чем я успела это сделать.