Замок железной крови.

Храм оказался именно таким, каким его описывали — старым, небольшим, но прекрасным в своей заброшенной красоте. Витражные окна пропускали внутрь цветной свет, рисующий на пыльном полу причудливые узоры. Мы прибыли сюда на карете, и дорога заняла всего несколько минут — я даже не знала, что храм находится так близко к замку Стерн. Наверное, в той жизни, когда замок сиял огнями, сюда часто приходили люди. Мы вышли из кареты, и я заметила, как Донтэй немного напрягся. А может, мне просто показалось? В этом полумраке трудно было различать оттенки эмоций на его каменном лице. Внутри храм был пуст. Пыль толстым слоем покрывала скамьи, алтарь, подоконники. Донтэй, не говоря ни слова, принялся обходить помещение, заглядывая в каждый угол, проверяя каждую тень на предмет опасности. Привычка воина, ставшая второй натурой. Я же стояла как заворожённая, рассматривая росписи на стенах и потолке. Краски потускнели, но мастерство, с которым они были нанесены, чувствовалось до сих пор. Сцены из древних легенд, фигуры в длинных одеяниях, цветы и звёзды — всё это создавало ощущение, будто я попала в другое время, когда храм жил полной жизнью. Через витражные окна лился мягкий, призрачный свет, окрашивающий всё вокруг в синие, красные и золотые тона. Алтарь, хоть и пыльный, явно знал заботливые руки — кто-то приходил сюда, ухаживал за ним, может быть, молился. — Леди, вам нужно сменить одежду, — раздался голос за спиной, и я от неожиданности резко обернулась. Передо мной стоял монах. Старый, с морщинистым лицом, но улыбался он удивительно мило и светло. Донтэй даже не дрогнул — сидел на одной из скамей перед алтарём, углубившись в какую-то книгу. — А... да... хорошо, — ответила я с запинкой. Монах провёл меня в небольшую пыльную комнату, где уже лежала приготовленная одежда. Я ожидала увидеть простую робу, подобающую месту, но то, что предстало передо мной, заставило замереть. Это платье было произведением искусства. Лиф с открытыми плечами дополняли широкие, струящиеся рукава-колокольчики из полупрозрачной ткани. Глубокий V-образный вырез украшали многорядные золотые цепочки с подвесками, создающими эффект водопада. Корсетная часть плотно облегала фигуру и была расшита сложной золотой вышивкой — завитки, листья, цветы, звёздочки, усыпанные кристаллами и жемчугом. На плечах красовались металлические наплечники-эполеты с филигранью и подвесками, придающие облику лёгкий воинственно-аристократический оттенок. Юбка — длинная, в пол, невероятно объёмная и многослойная. Верхний слой, полупрозрачный и почти невесомый, создавал эффект облака или мерцающего света. Нижние слои, более плотные, переходили в градиенте от белого к серебристому и были расшиты золотыми нитями, мелкими звёздочками и цветочными мотивами. По подолу шла широкая золотая вышивка с растительными узорами и сияющими элементами. Отдельно лежала длинная, струящаяся полупрозрачная накидка из тончайшего шифона, крепящаяся к плечам и спине. Она спускалась почти до пола и по краям была украшена золотой каймой и россыпью мелких звёздочек. Надевать это было непривычно. Но выбора у меня не было. Когда я вышла из комнаты, монах исчез. Остался только Донтэй, по-прежнему сидящий на скамье с книгой. — Тебе надо сесть на колени перед алтарём и сосредоточиться, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты уверен? С каких пор ты в этом разбираешься? — спросила я с иронией, пытаясь скрыть нервную дрожь. — Так сказал тот монах, — он наконец поднял на меня взгляд. — Так что сначала попробуй, а потом уже будем решать. Я подошла к алтарю. На полу перед ним лежала небольшая красная бархатная подушка. В последний раз я посмотрела на Донтэя — он снова уткнулся в книгу, но я знала: краем глаза он следит за каждым моим движением. Опустившись на колени, я сложила руки в молитвенном жесте и закрыла глаза. Свет из витражей падал на меня, окрашивая веки в тёплые тона. Я пыталась понять, о чём нужно думать, на чём сосредоточиться. Вопросы роились в голове, не давая покоя. Почему я? Почему сейчас? Почему этот храм почти опустел? Что случилось с первой императрицей? Почему первый император оставил замок? И с этими вопросами я провалилась в темноту. Я открыла глаза. Передо мной возвышалась высокая стрельчатая арка из тёмного резного камня, покрытого изящными арабесками и золотистыми прожилками. Она открывала проход в длинный, мерцающий коридор. Тяжёлые бархатные занавеси глубокого винно-бордового цвета струились от свода до пола, слегка колыхаясь, будто приглашая войти. По всей арке ниспадали густые каскады тёмно-красных роз, перемешанных с белоснежным жасмином и зелёными листьями — цветы выглядели живыми, будто только что сорваны в ночном саду. Мягкий золотисто-оранжевый свет лился от сотен ажурных фонарей — медных, бронзовых, с тончайшей филигранью. Они висели под потолком, стояли на высоких подставках и даже на полу среди крошечных свечей в стеклянных подсвечниках. Пламя дрожало, отбрасывая тёплые блики на стены, ткани и лепестки. Пол устилала длинная дорожка богатого восточного ковра красно-коричневых тонов. По бокам стояли высокие бронзовые вазы, чаши с плавающими лепестками роз и низкие столики с мерцающими огоньками. В глубине виднелось ещё более пышно украшенное пространство — алтарь или трон, укрытый слоями шёлка и золота, окружённый цветами и светом. Всё вокруг дышало ароматом роз, сандала, ладана и специй, тихим потрескиванием свечей. — فکر می کردم دیگر قرار نیست همدیگر را ببینیم, — раздался знакомый голос. — از ديدن شما خوشوقتم. Я обернулась. Он стоял в тени арки, и свет фонарей играл на его лице, делая черты то резкими, то мягкими. — Я тоже рада тебя видеть, — ответила я, и впервые за долгое время почувствовала настоящее спокойствие. — چرا ما برای پیاده روی نمی رویم?— он улыбнулся той особой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Я всё ещё не знаю твоего имени, — напомнила я, боясь, что он снова исчезнет, не договорив. — از ملاقات با شما بسیار خوشحالم، نام من ژان است, — произнёс он, и его имя прозвучало как музыка. — Джин? — переспросила я, и в голове всплыли обрывки старых сказок. Истории путешественника, который побывал в удивительном месте. Месте контрастов и переходов, где прошлое и настоящее существуют одновременно, не споря друг с другом. Крае сухого воздуха и тёплого света, где горизонт часто размывается между песком и небом. Где тишина может быть глубокой и почти священной, а затем внезапно сменяться шумом жизни. Где время течёт иначе — не спешит, а струится, как мед в кувшине. Истории, традиции и память лежат там слоями, один поверх другого. Люди говорят не прямо, а через намёк, образ, паузу. Гостеприимство там не шумное, а глубокое — в заботе, внимании, молчаливом участии. Место, где вера, честь, семья и слово имеют вес. Где эмоции сдержанны, но сильны. Где красота чаще скрытая, чем показная — в узоре, в голосе, в интонации, в свете фонаря в темноте. — بله، شما می توانید با من تماس بگیرید، خوب، در مورد راه رفتن، من فقط به بازار رفتم, — его голос вырвал меня из воспоминаний. — Ну... да... можно, — ответила я, всё ещё находясь под впечатлением от внезапной ассоциации. — پس برویم. Он взял меня за руку, и мы пошли по коридору. Пока мы шли, я успела рассмотреть свой наряд. Короткий облегающий белый топ с открытыми плечами и животом. Глубокий вырез украшала плотная золотая вышивка с филигранными узорами и подвесками. Поверх — бюстье-украшение с крупными орнаментами, цепочками и фиолетовым кристаллом в центре. Рукава — короткие, полупрозрачные «крылышки», заканчивающиеся золотыми манжетами-браслетами с подвесками. На бёдрах красовался богатый золотой пояс-корсет с массивной вышивкой, фиолетовой тканью и множеством подвесок, цепочек и крупных камней — рубиновых и аметистовых капель. Спереди — большая фиолетовая лента-бант, завязанная сбоку. Сзади и по бокам свисали длинные золотые цепи с подвесками, которые при каждом шаге издавали тихий, певучий звон. Широкие, струящиеся белые шаровары из почти прозрачной ткани сильно расширялись книзу, с асимметричным подолом — одна сторона длиннее, создающая эффект движения. По низу штанин — золотые манжеты с орнаментами и подвесками. Цвет переходил в лёгкий лавандовый градиент ближе к подолу. Длинная полупрозрачная лавандово-белая накидка, прикреплённая к плечам, драпировалась красиво, спускаясь до пола. На ногах — золотые сандалии с ремешками, обвивающими лодыжку и голень. Множество браслетов на запястьях и предплечьях, ожерелье-чокер, длинные серьги с фиолетовыми камнями. На удивление, я поймала себя на мысли, что такие наряды становятся мне привычнее обычных платьев. Почему? Когда успела измениться? Я задумалась так глубоко, что не заметила, как мы вышли из здания. Оно оказалось настоящим лабиринтом — с кучей коридоров, дверей, проходов, комнат крытых и открытых. Но теперь перед нами раскинулся... - بازار, — улыбнулся Джин, сжимая мою руку чуть крепче. - به داستان من خو- آمدید ، کلاغ. Солнце пробивалось сквозь тканевые навесы, рассеиваясь в воздухе золотистой пыльцой, когда мы наконец вышли к базару. Он возник неожиданно — из лабиринта тенистых коридоров и каменных переходов мы шагнули в мир, полный жизни, цвета и оглушительного многоголосья. Восточный базар дышал, шумел, переливался, как живой организм, раскинувшийся под лоскутным небом из потрёпанных тканей. Узкая старинная улочка старого города тянулась вперёд, залитая тёплым золотистым светом позднего дня. По обеим сторонам тесно жались друг к другу лавки, заваленные яркими шелками, цветными нитками, расшитыми коврами и диковинными товарами, названий которым я не знала. Над головой, на натянутых верёвках, покачивались многочисленные кованые марокканские фонари — некоторые уже зажжённые, и их огоньки мерцали в ещё светлом небе, обещая вечернее волшебство. По каменной мостовой, выщербленной сотнями лет, сновали люди. Мужчина в тёмно-синей длинной одежде с сумкой через плечо торговался с продавцом специй, чуть дальше женщина в светлом платке перебирала сухофрукты, дети в пыльных сандалиях носились между взрослыми, их смех звенел колокольчиками. Солнечный свет в конце улицы создавал резкий контраст, выхватывая из тени то яркий ковёр, то лицо старика, курящего кальян в тени навеса. Джин не отпускал мою руку. Его ладонь была тёплой, уверенной, и когда он наклонился к моему уху, я почувствовала его дыхание — такое же тёплое, как воздух этого места. — اگر رها کنی، ممکن است گم شوی, — прошептал он, и я поняла: если отпущу, могу потеряться. Я не отпустила. Мы пошли по улочкам, и время будто перестало существовать. Я пробовала фрукты, названий которых не знала — терпкие, сладкие, сок стекал по пальцам, и Джин смеялся, вытирая мои руки платком, который достал откуда-то из складок своей одежды. Мы останавливались у лавок с тканями, и он набрасывал мне на плечи куски шёлка, придирчиво оценивая, идёт ли мне синий или зелёный, а потом, поймав мой смущённый взгляд, шептал игривые комплименты, от которых щёки заливало краской. Продавец сладостей уговаривал нас попробовать халву с фисташками, и Джин, не торгуясь, купил целый кусок, отщипнув маленький кусочек и поднеся к моим губам. Я ела и чувствовала, как тает во рту не только сладость, но и напряжение, которое держало меня эти недели. Ритуал, пробуждение, госпожа Амира, ожидающая моего тела и смерти — всё это отступило, стало далёким, почти нереальным. Здесь, на этом базаре, под лоскутным небом, рядом с Джином, я была просто Рэйвен. Девушкой, которая пробует неизвестные фрукты, смеётся над его шутками, краснеет от комплиментов. Мы заходили в лавку за лавкой. Он показывал мне камни, которые меняли цвет в зависимости от света, рассказывал о травах, которые пахнут воспоминаниями, показывал ковры, на которых вытканы истории древних королей. Где-то на углу старик играл на струнном инструменте, и Джин остановился, закрыл глаза, слушая, а я смотрела на его лицо и думала, что этот миг стоит сохранить навсегда. Иногда он наклонялся ко мне, и его голос — тягучий, сладкий, как мёд — нашёптывал что-то смешное, и я смеялась, забывая, когда последний раз смеялась так искренне. А один раз он вдруг замер, посмотрел на меня долгим взглядом, и тихо сказал: — تو الان از این همه پارچه و سنگ زیباتر هستی. Я не нашлась, что ответить, и он, усмехнувшись моему смущению, потянул меня дальше. Солнце поднималось к зениту, свет стал ярче, тени — короче. Жара усиливалась, и даже под навесами воздух сделался густым и тягучим. Джин остановился, прищурился, глядя на небо, и наклонился ко мне: — بهتر است که پوشش دهیم و استراحت کنیم. Я поняла — пора укрыться и отдохнуть. Он повёл меня в сторону, где среди лавок прятались маленькие кафе с низкими столиками и мягкими диванами, заставленными подушками. Пока мы шли, я вдруг осознала — я понимаю его. Всё, что он говорит. И на мне нет того браслета, который он надел мне в прошлый раз. Я открыла рот, чтобы спросить, но он перехватил мой взгляд и улыбнулся — так, будто знал, о чём я думаю, но не собирался отвечать. — Что? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка. — Я... понимаю тебя, — тихо сказала я. — Без браслета. Он пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное: — Может, ты просто научилась меня слушать. Мы свернули в узкий проход, где над дверью одного из кафе покачивался старый медный фонарь. Джин толкнул резную дверь, и нас окутала прохлада, пахнущая мятой, кофе и чем-то сладким. Я оглянулась на базар, оставшийся за спиной. Солнце всё ещё заливало его светом, люди всё так же сновали между лавками, жизнь кипела. А я чувствовала себя так, будто вынырнула из глубокой воды и наконец могу дышать полной грудью. Джин всё ещё держал меня за руку. И я не хотела, чтобы он отпускал. — Ты долго молчишь, — заметил он, пропуская меня внутрь. — Устала? — Нет, — ответила я, и это было правдой. — Я... я просто забыла, каково это — быть просто собой. Без ритуалов, без долга, без чужих ожиданий. Он остановился, и в полумраке кафе его глаза казались тёмными и глубокими, как ночное небо. — Здесь ты можешь быть просто собой, Рэйвен — сказал он тихо. — Столько, сколько захочешь. Я хотела спросить, что он имел в виду, но он уже потянул меня к низкому столику, заставленному подушками, и жестом подозвал хозяина, который появился из глубины зала, словно ждал нас. Мы сели, и я смотрела на Джина, на его лицо, освещённое мерцанием свечей в медных фонарях, и думала о том, что впервые за долгое время не боюсь того, что будет завтра. Потому что есть сейчас. Есть этот миг. И есть он, рядом, с его тёплой рукой и голосом, который заставляет забыть обо всём. — Ты улыбаешься, — заметил он, наливая мне чай из медного чайника. — Да, — согласилась я, принимая чашку. — Наверное, потому что мне хорошо. Он поднял свою чашку, и в его глазах зажглись те же огоньки, что горели в фонарях над нашими головами. — За то, чтобы это чувство длилось как можно дольше, — произнёс он. Я поднесла чашку к губам. Чай был сладким и терпким одновременно, и мне казалось, что я никогда не пробовала ничего вкуснее. — Джин, — позвала я, опуская чашку. — Мм? — Тот браслет, который ты дал мне... я не ношу его. Но я понимаю тебя. Это... это значит, что что-то изменилось во мне? Он поставил свою чашку и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Может, ты просто стала ближе к тому, кем должна быть, — сказал он наконец. — Или, — он наклонился чуть ближе, — может, я говорю так, что мои слова понятны без перевода. — Это не ответ, — улыбнулась я. — Это самый честный ответ, который я могу тебе дать сейчас. Я хотела возразить, но он протянул руку и коснулся моих пальцев, лежащих на столе. Простое, лёгкое прикосновение, но от него по коже пробежала дрожь. — Не думай о том, что изменилось, Рэйвен, — сказал он тихо. — Думай о том, что есть сейчас. Ты здесь. Ты понимаешь меня. Я рядом. Этого достаточно. Я посмотрела на наши руки, лежащие рядом на вышитой скатерти, и кивнула. — Достаточно, — согласилась я, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает, и на его место приходит что-то новое, тёплое и светлое, что я боялась назвать даже про себя. Джин улыбнулся, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни загадки — только тепло. — Тогда отдыхай, — сказал он, откидываясь на подушки. — Вечером базар становится ещё красивее. Не хочу, чтобы ты пропустила это из-за усталости. Я отпила ещё чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, и думала, что за этот месяц в замке я почти забыла, что такое покой. Что такое — просто сидеть рядом с тем, кто тебе дорог, и ничего не ждать, ничего не бояться. Джин что-то говорил хозяину кафе, заказывая сладости, а я смотрела на его профиль, освещённый неровным светом, и позволяла себе просто быть. Просто Рэйвен. Просто девушка, которая на один день сбежала от своей судьбы. И мне казалось, что я могла бы остаться в этом мгновении навсегда. Спустя час, который пролетел как одно мгновение, мы всё ещё сидели в тени кафе, болтая о том, о сём. О чём именно — я уже не могла бы вспомнить, даже если бы постаралась. Мы говорили о вкусе халвы и о том, почему гранаты такие красные, о путешествиях и о звёздах, о детских воспоминаниях, которые вдруг всплывали из глубины памяти, о смешных историях, которые случались с ним на базарах, где он бывал раньше. Его голос лился, как тот самый мёд, — тягучий, тёплый, и я ловила каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу, в которой он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, будто проверяя, слежу ли я за ходом его мыслей. Я следила. И улыбалась. И не хотела, чтобы этот час заканчивался. Но солнце начало свой медленный путь к закату, свет из золотистого стал более густым, янтарным, тени вытянулись, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая приходит на смену дневному зною. Джин допил свой чай, поставил чашку на медный поднос и посмотрел на меня с той улыбкой, которая начиналась в уголках его глаз и только потом опускалась на губы. — Пора, — сказал он тихо. Я кивнула, не спрашивая, куда. Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его, как делала уже не раз за этот день, и это стало привычным, естественным, словно иначе и быть не могло. Мы вышли из кафе, и я вдруг обернулась, вспомнив, что он так и не заплатил. Ни за чай, ни за сладости, которые хозяин приносил одно за другим, словно читая наши мысли. — Джин, — я дёрнула его за руку, останавливая, — ты ничего не заплатил. Он обернулся ко мне, и в его глазах заплясали искорки, такие же, как в фонарях, которые начинали зажигаться по всему базару. — В этом нет надобности, — ответил он, и его голос звучал так, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Здесь платят другим. Он улыбнулся — той самой загадочной улыбкой, которая не терпела вопросов, — и потянул меня дальше, в другую сторону базара. Мы вышли на улицу, и я замерла. Это была не та часть рынка, по которой мы бродили утром. Здесь всё было иначе — ярче, сказочнее, будто мы шагнули в страницу из древней книги, которую рисовали лучшие мастера, знающие секрет вечной красоты. Узкая каменная мостовая уходила вдаль между высокими старинными зданиями с богатой резьбой по дереву и камню. Над головой, через всю улицу, были натянуты яркие шёлковые ткани и шарфы — бирюзовые, фиолетовые, малиновые с золотыми узорами, а ниже, вторым ярусом, колыхались жёлтые, красные и оранжевые полотнища. Они двигались на ветру, и казалось, что само небо над нами расцвело всеми цветами, какие только существуют на свете. По обеим сторонам теснились деревянные прилавки. Слева горами лежали свежие фрукты — гранаты, рассыпавшиеся рубиновыми зёрнами прямо на витринах, апельсины, пахнущие солнцем, ягоды, которые в глиняных плошках казались россыпью драгоценных камней. Справа поблёскивали медные и керамические сосуды, лампы с филигранными узорами, вазы, из которых выглядывали живые цветы, и бесчисленные сувениры, на которые хотелось смотреть часами. Повсюду висели кованые фонари, и даже при дневном свете в них угадывалось вечернее волшебство. В горшках и кадках цвели пышные цветы, вьющиеся растения оплетали стены и арки, добавляя ещё больше красок и жизни. В конце улицы, на фоне голубого неба, возвышался белоснежный купол мечети, залитый солнечным светом. Лучи пробивались между зданий, освещая камни мостовой и создавая тёплую, золотистую атмосферу, в которой хотелось раствориться без остатка. — Нравится? — спросил Джин, наблюдая за моим лицом. Я только кивнула, не в силах подобрать слов. Он усмехнулся и повёл меня дальше. Мы ходили между рядами, и я не могла наглядеться. Джин рассказывал смешные истории о торговцах, которые работали здесь много лет, о покупателях, которые пытались обмануть судьбу и в итоге оставались ни с чем, о коте, который жил в лавке медника и считал себя главным стражем всех сокровищ. Он вставлял саркастические фразы, от которых я невольно улыбалась, а иногда и смеялась в голос, привлекая внимание прохожих. Он показывал мне вещи, называл их имена, которых я никогда не слышала, и его голос звучал музыкой, переплетаясь с шумом базара, криками зазывал, звоном монет и далёким пением, доносящимся из мечети. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что держусь за его руку не потому, что боюсь потеряться, а потому, что не хочу отпускать. И, кажется, он чувствовал то же самое — его пальцы сжимали мои чуть крепче, когда мы проходили сквозь особенно плотную толпу, и это было самое безопасное место на всём базаре. Солнце начало садиться, окрашивая небо в розовые и золотые тона, когда я заметила, что Джин ведёт меня к выходу. Мы покидали базар, уходя от ярких огней и шума в сторону более тихих улиц, и я вдруг осознала, что мы возвращаемся в то здание, откуда начинали путь. В его дом. Мы подошли к нему снаружи, и я наконец смогла рассмотреть его целиком. Это было светлое, высокое здание в несколько этажей, с разными уровнями, с несколькими балконами, с большими воротами, которые вели во внутренний двор. На стенах дома, если присмотреться, проступали едва заметные узоры — древние, изящные, они вились по камню, как сухие реки, оставившие след на тысячелетия. Куча растительности оплетала стены и балконы, и казалось, что дом вырастает из зелени, а не стоит среди неё. — Это твой дом? — спросила я, глядя на ворота. — Мой, — ответил Джин, и в его голосе мне почудилась гордость, смешанная с чем-то более глубоким, что я не могла разобрать. Он толкнул створки, и мы вошли. Холл, в который мы попали, заставил меня замереть на пороге. Мы стояли под огромным, богато украшенным куполом с многослойными резными арками и потрясающей каменной резьбой в тёплых золотисто-бежевых тонах. Потолок был покрыт тончайшими цветочными и геометрическими узорами, которые создавали ощущение лёгкости и роскоши — казалось, что эта каменная тяжесть вот-вот взлетит, но держалась на месте сотни лет, чтобы поражать всех, кто входит. Пол был настоящим произведением искусства. В центре — большая круглая мозаичная розетка из цветного мрамора и полудрагоценных камней в бирюзовых, зелёных, синих и золотых тонах. Пол был отполирован так, что отражал свет, и казалось, что мы идём по зеркалу, в котором отражается небо и купол над нами. По обеим сторонам возвышались массивные каменные колонны, а между ними — ряд изящных арок, через которые открывался вид на внутренний сад с деревьями и зеленью. Солнечные лучи, уже вечерние, золотистые, падали на пол, создавая яркие блики и длинные тени. Торжественно. Спокойно. Величественно. Каждый сантиметр камня здесь рассказывал о древнем мастерстве, и я чувствовала себя маленькой частицей в этом пространстве, созданном для вечности. Джин открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент за воротами раздался стук — глухой, уверенный, два удара, за которыми последовала тишина. Он замер, прислушиваясь. На его лице промелькнуло что-то — досада? удивление? — но он быстро взял себя в руки и повернулся ко мне с мягкой, чуть виноватой улыбкой. — Прости, — сказал он, чуть сжимая мои пальцы перед тем, как отпустить. — Мне нужно... это ненадолго. Ты пока можешь осмотреться. Я найду тебя. Я кивнула, и он улыбнулся мне в последний раз, прежде чем направиться к воротам. Я смотрела, как его фигура исчезает в потоке золотого света, и чувствовала, что в этом доме, среди всей этой величественной красоты, я совсем не боюсь оставаться одна. Я решила исследовать. Я пошла по одному из коридоров, и он оказался таким же прекрасным, как холл. Я шла под большим, величественным арочным проходом, богато украшенным цветной керамической плиткой — зелидж — в голубых, бирюзовых и золотых тонах. Узоры — растительные, геометрические, они складывались в сложные, бесконечные композиции, которые хотелось разглядывать часами. Арка была обрамлена каменной кладкой и увита густыми вьющимися растениями с маленькими белыми цветами, которые свешивались сверху, создавая естественный зелёный свод. Пол был выложен тёплой терракотовой плиткой, и по ней мягко струился солнечный свет, падающий из глубины коридора, создавая длинные золотистые блики и тени. По обеим сторонам арки стояли большие глиняные горшки с пышными зелёными растениями. Стены украшали яркие мозаичные панели и колонны. Вдали виднелся ещё один арочный проход, ведущий дальше в сад или внутренний двор, откуда лился яркий, почти волшебный свет, пробивающийся сквозь листву. Я шла медленно, рассматривая каждую деталь, и вдруг мой взгляд зацепился за дверь. Она была не такой, как другие, — может быть, чуть старше, с более глубокой резьбой, с ручкой, которая блестела от частых прикосновений. Я остановилась, чувствуя, как внутри поднимается что-то, похожее на любопытство, смешанное с трепетом. Я толкнула дверь. Она открылась. Это была библиотека. Я сделала шаг внутрь и замерла, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание. Двухуровневое пространство, стены которого полностью покрыты тёмным резным деревом и яркой мозаичной плиткой с золотыми и бирюзовыми узорами. Огромное арочное витражное окно с цветными стёклами занимало почти всю стену, заливая помещение тёплым разноцветным светом — красным, синим, зелёным, золотым. Через него открывался вид на внутренний двор, и казалось, что деревья и цветы растут прямо в этом свете, становясь его частью. В центре стояла большая низкая угловая софа с множеством декоративных подушек в красных, бордовых и узорчатых тканях. Перед ней — резной деревянный столик, на котором лежала открытая книга и стоял фонарь, чей огонёк мерцал в такт моему сердцу. Справа — высокие встроенные книжные шкафы, заполненные сотнями, тысячами книг. Над ними — второй ярус с балконом и ещё одной библиотекой. Пол был полностью застелен большими красными и синими персидскими коврами с изысканными узорами. Повсюду стояли пышные зелёные растения, горели восточные лампы и люстры, а через открытую дверь, из которой я вошла, виднелся залитый вечерним солнцем коридор. Это была не та библиотека, в которую Джин привёл меня в прошлый раз. Та была пыльной, старой, казалось, что туда редко заходят, что книги там спят веками. Здесь же всё дышало жизнью — книги были расставлены с любовью, подушки на софе помнили тепло того, кто сидел на них недавно, на столике стояла наполовину выпитая чашка чая. Я начала ходить между шкафами, рассматривая корешки. Свитки в кожаных тубусах, книги в переплётах из верблюжьей кожи, из шёлка, из дерева. Я остановилась у полки, где были собраны книги о разных частях света, и начала перебирать их одну за другой. Я открывала их и видела картинки — пески, тянущиеся до горизонта, снежные вершины, уходящие в облака, джунгли, где свет пробивался сквозь листву золотыми стрелами, города, похожие на муравейники, и города, похожие на сны. Я листала страницы, забыв о времени, забыв, где я и зачем. — Интересно? Я вздрогнула всем телом. Джин стоял за моей спиной так близко, что я чувствовала его дыхание на своей шее. Он наклонился, заглядывая в книгу, которую я держала, и я в панике захлопнула её, прижимая к груди, будто меня поймали за чем-то постыдным. Я резко обернулась — и замерла. Он был слишком близко. Его лицо в полумраке библиотеки, освещённое разноцветными бликами витража, казалось вырезанным из слоновой кости и золота. Его глаза смотрели на меня с лёгким любопытством и чем-то ещё, что заставляло сердце биться быстрее. — Я... я просто... — начала я, но слова путались, и я не могла собрать их в связную фразу. Он улыбнулся. Медленно, чуть насмешливо, но в этой насмешке не было ничего обидного — только тепло, от которого я растерялась ещё больше. — Здесь можно всё смотреть, — сказал он тихо. — Не прячь. Его рука скользнула по моей — от запястья вниз, по пальцам, которые всё ещё сжимали книгу. Он мягко, но уверенно забрал её из моих рук и поставил на полку, не глядя, куда — просто положил туда, где оказалось свободное место. А потом он взял меня за руку. Так же, как на базаре, — легко, естественно, будто это было самым правильным жестом в мире. — Я хочу показать тебе сад, — сказал он и повёл меня обратно по коридору, из которого я пришла. Я шла за ним, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими, и думала о том, что этот дом, эта библиотека, этот свет — всё это похоже на сон, из которого я отчаянно не хочу просыпаться. Мы вышли в коридор, где тени стали длиннее, а солнечный свет — гуще, золотистее. Впереди, в конце аркады, виднелся сад, и Джин вёл меня туда, не оборачиваясь, но крепко держа за руку, и я чувствовала, что с ним я готова идти куда угодно. Сад встретил меня тишиной. Мы вышли из коридора, и я замерла на пороге, чувствуя, как дыхание перехватывает от красоты. Внутренний сад — риад, как назвал его Джин — был похож на оазис, вырезанный из самого сердца древних легенд. В центре — длинный прямоугольный бассейн с прозрачной бирюзовой водой, края которого украшены мозаикой, складывающейся в бесконечные узоры. Вода отражала солнце и белоснежные арки здания, и казалось, что в ней плавает само небо. Вдоль бассейна тянулись высокие зелёные деревья, пальмы, пышные кусты. По краям цвели ярко-красные и оранжевые цветы, и их лепестки, падая в воду, создавали на поверхности причудливые узоры. Сверху, сквозь открытое небо, пробивались солнечные лучи, играя на мозаичном полу и воде, отбрасывая длинные тени от листвы. В глубине сада виднелись ещё одни арки и фонтан, добавляя перспективы и ощущения бесконечности. — Нравится? — спросил Джин, не отпуская моей руки. — Здесь... здесь как во сне, — ответила я, не в силах подобрать других слов. — Это мой сон, — тихо сказал он. — Который стал реальностью. Он повёл меня по саду, и мы шли медленно, по каменным дорожкам, выложенным мозаикой, между цветущих кустов и пальм. Его голос звучал ровно и спокойно, он рассказывал смешные истории — о том, как однажды птица украла у него украшение прямо с запястья и устроила гнездо из золотых цепочек, о том, как фонтан в углу сада однажды забил не водой, а цветочными лепестками, и никто не мог понять, почему, о том, как он в детстве пытался поймать рыбу в этом бассейне и упал в воду, а отец смеялся над ним целую неделю. Я слушала и смеялась, чувствуя, как напряжение уходит из каждого мускула, как мысли перестают метаться в панике, как сердце бьётся ровно и спокойно. Впервые за долгое время я чувствовала полное умиротворение. Ни страха перед ритуалом, ни тревоги о завтрашнем дне, ни ощущения, что я здесь всего лишь пешка в чужой игре. — Ты улыбаешься, — заметил он, останавливаясь у фонтана. — Да, — ответила я. — Я здесь улыбаюсь. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах отразилась вода, небо и что-то ещё, чего я не умела называть. — Я хочу, чтобы ты всегда здесь улыбалась, — сказал он тихо. Я не нашлась, что ответить, и мы пошли дальше, но его слова остались висеть в воздухе, как те солнечные лучи, что пробивались сквозь листву. Усталость настигла меня внезапно. Я заметила, как он на меня посмотрел — внимательно, чуть нахмурившись. — Ты устала, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Немного, — призналась я. — Сегодня было... много всего. — Пойдём, — он потянул меня за руку в сторону галереи. — Здесь есть место, где я всегда отдыхаю после шумного базара. Он привёл меня в комнату, где свет был приглушённым, мягким, разлитым сквозь резные ставни. Пол устилали ковры, а поверх них — десятки подушек, больших и маленьких, разного цвета и размера. Низкие диваны, такие непривычные для меня, стояли вдоль стен, и Джин, войдя, уверенно опустился на один из них и потянул меня за руку. — Садись, — сказал он, и я послушно опустилась рядом. — Здесь так... спокойно, — прошептала я, прислушиваясь к тихому пению птиц в саду и журчанию воды, доносящемуся из фонтана. — Поэтому я люблю это место, — ответил он. — Здесь можно забыть обо всём. Я прислонилась к спинке дивана и почувствовала, как веки тяжелеют. Джин, заметив это, осторожно взял меня за плечи и положил мою голову себе на плечо. Его голос звучал где-то близко, над самым ухом: — Поспи. Я никуда не уйду. — А ты? — пробормотала я, уже проваливаясь в сон. — Я почитаю, — его голос был тёплым, тягучим, как тот самый мёд. — Ты не будешь одна. В последний момент, сквозь смыкающиеся веки, я увидела, как в его руке из ниоткуда появилась книга, и я подумала, что, наверное, здесь это возможно. Здесь возможно всё. Я уснула. Когда я открыла глаза, солнце почти зашло. Комната была залита густым золотистым светом, тени вытянулись, стали длинными и мягкими. Джина рядом не было. Я села, чувствуя, как тело отдохнувшее, но какая-то смутная тревога уже начинала шевелиться где-то в груди. Я вышла в коридор, решив прогуляться и заодно поискать его. Коридоры были тихими, только где-то вдалеке слышалось журчание воды и пение птиц, которые, казалось, не умолкали даже с заходом солнца. Я шла медленно, разглядывая мозаику на стенах, узоры, которые в вечернем свете казались ещё более живыми, и вдруг заметила приоткрытую дверь. Я заглянула внутрь. Это была купальня. Яркая, наполненная солнечным светом, который пробивался сквозь цветные занавески, отражаясь в воде небольшого бассейна, выложенного мозаикой. Вокруг на полу были разбросаны большие круглые пуфы и подушки малинового, оранжевого, розового и золотистого цветов. Стены — светло-розовые, с арочными проёмами, украшенными длинными струящимися занавесками. Под арками висели плетёные фонари, повсюду стояли вазы с огромными букетами, с потолка свисали гирлянды из розовых и малиновых цветов, на воде плавали лепестки, а на каменных плитах горели свечи, создавая тёплую, почти праздничную атмосферу. Я села на край бассейна и опустила ноги в воду. Она была прохладной, свежей, и я задумалась, глядя на свои пальцы ног, которые едва касались мозаичного дна. И в этот момент что-то схватило меня за ногу. Липкое, холодное, нечеловеческое. Я не успела даже вскрикнуть — меня дёрнули с такой силой, что я ушла под воду за секунду. Вода хлынула в рот, в нос, я открыла глаза и сквозь мутную бирюзу увидела что-то тёмное, бесформенное, что тянуло меня вниз, к самому дну. Я пыталась вырваться, била ногами, царапала мозаику, но пальцы скользили по камню, не находя опоры. Лёгкие горели. В ушах стоял глухой шум. Я перестала понимать, где верх, где низ, и мир сузился до одной мысли: не дышу, не дышу, не дышу. И вдруг чья-то рука схватила меня за запястье и рванула вверх. Я вылетела из воды, как пробка из бутылки, упала на мокрый пол и согнулась, выплёвывая воду, кашляя, хрипя, хватая воздух ртом, который никак не мог наполнить лёгкие. Кто-то гладил меня по спине, приговаривая что-то сладким, успокаивающим голосом, и этот голос был единственной ниточкой, которая удерживала меня в реальности. — Тш-ш-ш... дыши, Рэйвен, дыши... Я здесь, я держу тебя... Всё прошло, ты в безопасности... Я подняла голову, всё ещё кашляя и вытирая мокрое лицо дрожащими руками. Рядом, на коленях, мокрый с головы до ног, сидел Джин. Вода стекала с его волос, с лица, с одежды, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на меня взглядом, в котором было столько тревоги и облегчения одновременно, что я не выдержала. Из моих глаз хлынули слёзы. — Ну, ну, — он начал вытирать их, не переставая приговаривать что-то успокаивающее, и его голос был таким тёплым, таким родным, что я плакала ещё сильнее. — Всё прошло. Ты жива. Всё хорошо. — Что... что это было? — выдохнула я, когда слёзы наконец начали иссякать. — Позже расскажу, — он мягко взял меня за подбородок, поворачивая моё лицо к свету, и вдруг его взгляд стал серьёзным. — Сначала нужно вымыться и обработать. Он кивнул на мою ногу, и я посмотрела вниз. На том месте, где меня схватило, остался след — красный, воспалённый, похожий на ожог. Кожа вокруг была сморщенной, будто от долгого пребывания в воде, хотя я пробыла там всего несколько секунд. — Не больно, — сказала я, сама не зная, правда это или нет. — Потом заболит, — он поднялся и, не спрашивая разрешения, подхватил меня на руки. — Держись. — Я сама могу... — Можешь, — согласился он, но не опустил. — Но я всё равно отнесу. Я не стала спорить. Прижалась к его мокрой груди, чувствуя, как бьётся его сердце — слишком быстро для человека, который только что вытащил кого-то из воды. Он отнёс меня в другую купальню. Здесь свет был приглушённым, мягким, в центре стояла большая каменная ванна, наполненная водой с лепестками цветов, рядом горели свечи, отбрасывая тёплые блики на стены, выложенные тёмно-синей плиткой. — Вечер — не самое лучшее время для купания в тех водах, — сказал он, опуская меня на край ванны. Его голос был спокойным, но я чувствовала, что он злится — не на меня, на себя. — Теперь нужно быть осторожной. Может остаться небольшой шрам. — Это опасно? — спросила я, глядя на ногу. — Не смертельно, — он помолчал. — Если вовремя помочь. Он протянул мне большое мягкое полотенце. — Я отвернусь. Переоденься в полотенце. Потом я помогу обработать рану и вымыться. Я открыла рот, чтобы возразить — это было неправильно, неприлично, меня учили, что так нельзя, — но сил не было даже на спор. Я взяла полотенце и, когда он повернулся к стене, быстро сбросила мокрую одежду и закуталась в него. — Готово, — сказала я тихо. Он повернулся и помог мне забраться в ванну. Вода была тёплой, пахла розами и чем-то сладким, и когда я погрузилась в неё, тело наконец перестало дрожать. Он мыл меня аккуратно, бережно, избегая обожжённого места, и в его движениях не было ничего, кроме заботы. — Расскажи мне, что это было, — попросила я, когда его пальцы скользили по моим волосам, смывая воду. — В этом доме есть свои... особенности, — ответил он после паузы. — Некоторые воды помнят то, что было до. А до было многое. Я должен был предупредить тебя, но не подумал. Прости. — Ты не виноват. — Виноват, — его голос был твёрдым. — Я знал, что здесь небезопасно. Знал и оставил тебя одну. — Ты же не знал, что я пойду туда. — Я должен был знать, — он вздохнул. — Рэйвен, в этом доме я отвечаю за всё. И за тебя тоже. Я хотела спросить, что это значит, но промолчала. Он помог мне выбраться из ванны, закутал в халат, который оказался слишком большим для меня. Я утонула в нём, чувствуя запах мускуса и чего-то древесного, тёплого, и поняла, что это его халат. — Твой, — сказала я, скорее утверждая, чем спрашивая. Он кивнул и поправил на мне воротник, и его пальцы задержались на мгновение у моей шеи. — Пойдём. Он снова поднял меня на руки, и я не сопротивлялась. Спальня, в которую он меня принёс, была похожа на дворцовый покой из самых красивых снов. Большая низкая кровать с белым бельём и золотисто-бежевым покрывалом. Над кроватью — стена, полностью украшенная резьбой и тёмно-бирюзовой мозаикой с золотыми орнаментами. Большое арочное окно с решёткой, через которое виднелись золотистые кроны деревьев. На полу — роскошные ковры с красными и золотыми узорами. В центре потолка — массивная тёмная люстра с хрустальными подвесками. Он посадил меня на кровать и сел передо мной на корточки, открывая баночку с мазью, которая пахла травами и мятой. — Будет холодно, — предупредил он и начал аккуратно наносить мазь на ожог. Я смотрела на его лицо, освещённое мягким светом лампы, и вдруг почувствовала, как всё, что копилось во мне эти дни, эти недели, вырывается наружу. — Почему я? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Почему они выбрали меня? Потому что я им нужна? Потому что я могу вернуть её? Я для них — расходный материал, Джин. Я для них — просто тело, которое можно принести в жертву, чтобы вернуть ту, кого они любят. — Рэйвен... — начал он, но я не могла остановиться. — А ты? Кто ты? — слёзы снова потекли по щекам. — Почему ты появляешься в моих снах? Почему ты держишь меня за руку, смотришь на меня так, будто я для тебя что-то значу, а потом я просыпаюсь в пыльном храме на коленях, и у меня на ноге шрам, и я не знаю, что реально, а что — нет? Что происходит? Где я? Кто я теперь? — Ты Рэйвен, — сказал он твёрдо, беря моё лицо в ладони. — Ты дочь графа, ты девушка, которая любит цветы и улыбается, когда пробует сладкое. Ты та, кто испугалась воды, но не испугалась взять меня за руку на базаре. Ты та, кто плачет сейчас, потому что устала бояться. Это ты. Это реально. — Но почему я? — всхлипнула я. — Почему всё это происходит со мной? — Потому что ты сильная, — сказал он. — Потому что у тебя есть талант, который они ищут. Потому что ты можешь выжить там, где другие умирают. Потому что... — он запнулся, и его голос стал тише. — Потому что я тебя не отпущу. Я посмотрела в его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался свет свечей и, кажется, целая вечность. — Кто ты, Джин? — прошептала я. Он молчал долго. Так долго, что я решила, что он не ответит. А потом он сказал: — Тот, кто ждал тебя. Очень долго. Я не поняла, что он имел в виду. Или поняла, но боялась себе в этом признаться. Слёзы снова потекли, и я не заметила, как оказалась в его объятиях. Он обнимал меня крепко, гладил по волосам, и его голос звучал надо мной, как колыбельная: — Не бойся. Я здесь. Ты не одна. Что бы ни случилось, я буду рядом. Ты поняла? Я не отпущу тебя. Никогда. Я хотела сказать что-то, спросить, но усталость накрыла меня тяжёлой волной. Его руки, его голос, его запах — всё это было таким безопасным, таким родным, что я перестала бороться. — Не уходи, — прошептала я, уже проваливаясь в сон. — Никуда не уйду, — ответил он, и я почувствовала, как его губы коснулись моего лба. — Спи. И я уснула. Я открыла глаза. Передо мной был алтарь. Храм. Пыль, витражи, холодный камень. Я стояла на коленях на красной бархатной подушке, руки сложены в молитвенном жесте. Я перевела взгляд на ногу. Сквозь край платья виднелся небольшой бледный шрам. Я дотронулась до него — и он отозвался тупой, ноющей болью. Реально. Всё это было реально. — Леди Рэйвен, вы в порядке? — раздался снаружи голос Донтэя. — Да, — ответила я, поднимаясь с колен. Нога болела, но я могла стоять. — Всё... в порядке. Я вышла из храма. Донтэй стоял у входа, прислонившись к колонне, и читал всё ту же книгу. Увидев меня, он поднял глаза и нахмурился. — Вы бледная, — заметил он. — Что-то случилось? — Ничего, — я посмотрела на небо. Солнце клонилось к закату. — Сколько я была там? — Несколько часов, — он захлопнул книгу. — Пора возвращаться. Я кивнула и направилась к карете. Каждый шаг отдавался в ноге болью, и эта боль была доказательством того, что Джин существует. Что сад существует. Что его руки, которые держали меня, — реальны. Мы сели в карету, и я смотрела в окно на удаляющийся храм. — Донтэй, — позвала я. — Да? — Вы верите в сны, которые становятся явью? Он посмотрел на меня долгим взглядом и ответил не сразу. — Верю, — сказал он наконец. — В этом мире слишком много такого, что не объяснишь иначе. Карета тронулась, и я прижалась лбом к холодному стеклу, закрывая глаза. В ушах всё ещё звучал его голос: «Я не отпущу тебя. Никогда». И я решила поверить. Хотя бы в это.