Замок железной крови.

Карета у ворот замка, и я вышла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в ноге тупой, ноющей болью. Шрам под платьем напоминал о себе, и я невольно провела рукой по ткани, будто проверяя, не исчезло ли доказательство того, что случилось со мной в том другом мире. Но замок, встретивший меня, был другим. Я почувствовала это сразу, как только переступила порог. Воздух, ещё вчера казавшийся почти родным, теперь был плотным, чужим. Слуги, которые раньше приветствовали меня лёгкими кивками или робкими улыбками, теперь проходили мимо, опуская глаза. Никто не был груб — но в этой вежливости сквозила стена, которую я не знала, как преодолеть. Ника, встретившая меня в холле, поклонилась чуть ниже обычного. — Леди Рэйвен, мы не ожидали вас так скоро, — сказала она, и в её голосе я не услышала прежней теплоты. —Дело не заняло много времени, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Всё прошло... хорошо. Ника кивнула, но ничего не сказала. Она просто пошла вперёд, показывая дорогу, и я последовала за ней, чувствуя себя не гостьей, а чужачкой, которую терпят из вежливости. Мы вышли во внутренний двор, и я увидела их. Сыновья Моргана. Они стояли у входа в тренировочный зал — трое мальчиков, которых я видела только издалека, когда они уходили на занятия с отцом. Каспиан, старший, уже почти взрослый, с серьёзным лицом и тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Киран, тринадцатилетний, с таким же внимательным взглядом, как у отца, но с более мягкими чертами. И Торн, самый младший из братьев, который всё ещё смотрел на мир с детским любопытством, но уже пытался подражать старшим. Они заметили Донтэя, и их лица мгновенно преобразились. — Донтэй! — крикнул Торн, бросаясь вперёд. Киран двинулся следом, чуть сдержаннее, но в его шагах тоже чувствовалась радость. Даже Каспиан, который старался выглядеть взрослым, ускорил шаг, подходя к командиру гвардии. Донтэй, который всю дорогу хранил молчание, вдруг смягчился. Он опустился на одно колено, и Торн повис у него на шее, что-то быстро тараторя. Киран подошёл ближе, и Донтэй, отпустив младшего, положил руку ему на плечо, о чём-то тихо спрашивая. Каспиан остановился чуть поодаль, но я видела, как его губы тронула лёгкая улыбка, когда Донтэй взглянул на него и кивнул, словно отдавая дань уважения взрослому. — Ты скучал? — спросил Торн, отпуская шею Донтэя. — Скучал, — ответил тот своим низким, спокойным голосом. — Вы тренировались? — Каждый день! — гордо сказал Торн. — Папа сказал, что я стал быстрее. — Посмотрим, — усмехнулся Донтэй, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. Мальчики засмеялись и, переглянувшись, побежали обратно к отцу. Я проследила за ними взглядом. Морган стоял у входа в сад, на руках у него сидела Луна, болтая ногами и что-то увлечённо рассказывая. Её голос звенел, как колокольчик, и даже отсюда я видела, как она жестикулирует, показывая что-то руками. Морган слушал её с терпеливой улыбкой, время от времени кивая, и его лицо, обычно такое строгое, было мягким, почти беззащитным. Мальчики подбежали к нему, и Луна, завизжав от радости, потянулась к братьям. Торн дёрнул её за косичку, она шлёпнула его по руке, и началась обычная детская возня, которую Морган остановил одним лишь взглядом. — Тише, — сказал он, но в голосе не было строгости. — В доме гости. — Но Донтэй же свой! — возразила Луна, спрыгивая с рук отца. — Донтэй — командир гвардии, — назидательно сказал Каспиан. — Его нужно уважать. — Я и уважаю! — Луна надула губы, но тут же снова улыбнулась, увидев, что Донтэй всё ещё стоит неподалёку. — Донтэй! Ты останешься на ужин? — Не сегодня, маленькая принцесса, — ответил он. — У меня ещё дела. Луна вздохнула, но спорить не стала, а вместо этого снова повисла на отце, что-то нашёптывая ему на ухо. Морган слушал, поглаживая её по голове, и вся эта сцена была такой тёплой, такой семейной, что у меня сжалось сердце. Я стояла в стороне, чувствуя себя лишней. Чужой. Наблюдателем, который вторгся в чужую жизнь, не имея на это права. Я тихо развернулась и пошла к своей комнате, не сказав ни слова. Никто меня не окликнул. Комната встретила меня тишиной. Ника уже была здесь — она поправляла покрывало на кровати, переставляла флаконы на туалетном столике, делала вид, что очень занята. Я устало улыбнулась, чувствуя, как силы покидают меня. — Ника, — позвала я, и она обернулась. — Принеси, пожалуйста, ужин в комнату. Я не хочу спускаться в столовую. Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то — может быть, сочувствие, может быть, просто усталость. — Хорошо, леди, — ответила она и вышла, оставив меня одну. Я подошла к окну. Внизу, в саду, Морган всё ещё был с детьми. Теперь он сидел на скамье, рядом с ним устроился Торн, показывая что-то в маленькой книжке. Киран стоял чуть поодаль, разговаривая с Каспиеном, а Луна кружилась вокруг всех, как маленький ураган, и её смех доносился даже сюда, сквозь закрытое окно. Он уделял им всю свою любовь. Всё время. Всё внимание. Я смотрела на эту картину и думала о том, как он был со мной до поездки в храм. Его улыбка, его голос, его взгляд — всё это было тёплым, почти нежным. А потом он стал холодным, чужим, когда сказал, что я уезжаю. Он даже не посмотрел на меня, когда я выходила из кабинета. Он думал только о ней. О Амире. О той, кого хотел вернуть любой ценой. А я была просто инструментом. Ключом, который откроет дверь, за которой ждёт она. Я вздохнула и отошла от окна. В дверь постучали, и Ника вошла с подносом. Ужин был простым, но аппетитным, и я села за столик, заставляя себя есть, хотя кусок не лез в горло. — Ника, — позвала я, когда она уже собиралась уходить. — Да, леди? Я помедлила, обдумывая слова. — Мне нужно... мне нужно увидеть портрет госпожи Амиры. Тот, что не на виду. Ты можешь принести его мне? Тайно. Ника замерла. Её лицо на мгновение стало напряжённым, но потом она медленно кивнула. — Я постараюсь, леди, — сказала она тихо. — Но лучше его прятать. После... после того, что случилось с госпожой, господин Морган приказал убрать все лишние портреты. Оставил только те, где она с семьёй. — Почему? — спросила я. Ника опустила глаза. — Чтобы дети помнили, как выглядит их мама. Луна её вообще толком не видела, — голос служанки стал тише. — Торн почти не помнит её вживую. А Киран, если бы не семейные портреты и истории отца и госпожи Аннэльес, наверное, забыл бы её совсем. — А Каспиан? — спросила я, вспомнив старшего сына, который стоял чуть поодаль, такой серьёзный и взрослый. Ника вздохнула. — Ему тяжелее всех. Он помнит. Помнит, какой она была до того, как слегла. И ему... ему было особенно трудно, когда госпожа угасала. Я кивнула, и Ника, поклонившись, вышла. Я доела ужин, почти не чувствуя вкуса, и пересела в кресло у камина. Пламя уютно потрескивало, но в комнате было холодно — или это мне только казалось? Через некоторое время Ника вернулась. В руках у неё был небольшой портрет в простой деревянной рамке. Она протянула его мне, и я взяла его в руки, чувствуя, как дрожат пальцы. — Леди, — сказала Ника тихо, — мне нужно помочь другой прислуге. Я... я оставлю вас. Она вышла, и я осталась одна. Я смотрела на портрет. Герцогиня Амира была прекрасна. Не той холодной красотой, которой славятся портреты знатных дам, а живой, тёплой. Её длинные, до пояса, густые темные почти черные, с синеватым отливом волосы, казалось, светились, глаза — ярко-зеленые, светящиеся как изумруды на солнце — смотрели с улыбкой, в которой было столько жизни, столько света, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Как он мог жить без неё? Как он вообще позволял себе улыбаться, играть с детьми, разговаривать с людьми, если она была для него всем? Или именно поэтому он и улыбался? Потому что в детях жила её часть? Потому что, глядя на Луну, он видел её искру в глазах? Потому что в Каспиане угадывалась её улыбка? Я провела пальцем по рамке, думая о том, что слышала от прислуги за эти недели. Обрывки разговоров, недомолвки, взгляды, которые бросали на меня, когда думали, что я не вижу. «Она для этого и здесь». «Какая разница, если она умрёт». Они все знали. Знали с самого начала. И Ника знала. И Аннэльес, которая была так добра ко мне за чашкой чая. И дети, которые, возможно, ещё не понимали, но когда-нибудь узнают, что та девушка, которая играла с ними, пришла в этот дом, чтобы умереть. Я смотрела на портрет Амиры и думала о том, какой она была. Добрая? Светлая? Та, кого все любили? Или та, кто умела манипулировать так искусно, что никто не замечал? Аннэльес обмолвилась однажды, почти случайно: «Она тоже не была без греха. Она любила играть с чувствами. Просто делала это красиво». Что это значит? Играла с чувствами? Чьими? Моргана? Детей? Всех, кто её окружал? Я вспомнила, как Морган говорил о ней. Его голос становился мягче, когда он произносил её имя. Его глаза загорались тем светом, который, наверное, горел в нём, пока она была жива. Он любил её. Любит до сих пор. Настолько, что готов принести в жертву чужую жизнь, чтобы вернуть её. А что, если она не хотела возвращаться? Что, если она была там, где ей хорошо? Что, если её смерть была не случайностью? Я замерла, поймав себя на этой мысли. Слишком страшной. Слишком неправильной. Я снова посмотрела на портрет, и мне показалось, что её голубые глаза смотрят на меня с насмешкой. Будто она знает что-то, чего не знаю я. Будто она уже всё решила за меня, за Моргана, за всех. — Кто ты была? — прошептала я, глядя на её лицо. — Кем ты была на самом деле? Портрет молчал. Огонь в камине потрескивал, и тени плясали на стенах, и я всё смотрела и смотрела на её улыбку, такую красивую, такую живую, такую чужую. Мысли кружились вокруг Моргана. Снова. Опять. Я злилась на себя за это, но не могла остановиться. Он был нежен со мной до поездки. Добр. Он улыбался мне, разговаривал, спрашивал, как я себя чувствую, и в его взгляде было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее. А потом он отправил меня в храм, даже не взглянув на прощание. Потому что я не она. Потому что я никогда не буду ею. Потому что я всего лишь инструмент, который поможет вернуть ту, кого он любит. Я зажмурилась, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но так и не пролились. Я не имела права плакать. Не о нём. Не о себе. Не о том, чего никогда не будет. Я смотрела на портрет, и в какой-то момент её лицо начало расплываться, и я уже не понимала, смотрю ли на Амиру или на собственное отражение в стекле, и мысли путались, и я не заметила, как мои глаза закрылись, и я провалилась в темноту. Портрет остался лежать у меня на коленях, и в свете умирающего камина её улыбка казалась почти насмешливой. Дни потянулись один за другим, похожие, как отражения в мутной воде. Теперь я завтракала в своей комнате. Ника приносила поднос ровно в восемь, и мы обменивались парой ничего не значащих фраз — о погоде, о том, свежие ли булочки, о том, нужно ли добавить мёда в чай. Она была вежлива, но между нами выросла стена, которую я не знала, как разрушить. Или, может быть, эта стена была не между нами, а между мной и всеми, кто жил в этом замке. Я выходила гулять по коридорам, и люди расступались передо мной, как перед призраком. Они не смотрели в глаза, не здоровались первыми, а если я заговаривала, отвечали коротко и торопливо, будто я могла заразить их чем-то. Даже дети изменились. Луна, которая раньше хватала меня за руку и тащила показывать свои рисунки, теперь пробегала мимо с вежливым «здравствуйте, леди Рэйвен» и исчезала за углом. Торн, который любил задавать тысячу вопросов, теперь только кивал и спешил к братьям. Киран и Каспиан, занятые своими делами, словно не замечали меня вовсе. Я была призраком в доме, где жили живые. И единственное, что напоминало мне, что я ещё существую, — это вечерние часы, когда карета ждала у ворот, чтобы отвезти меня в храм. Храм встречал меня тишиной и пылью. Донтэй, который неизменно сопровождал меня, сидел на скамье у входа, читал свою книгу или просто смотрел в окно. Он не задавал вопросов. Не пытался утешить. Просто был рядом, как тень, которая не требует ничего взамен. Я становилась на колени перед алтарём, складывала руки и ждала. Часы тянулись медленно. Свет из витражей менял цвет — золотой становился оранжевым, потом красным, потом лиловым, а потом гас совсем, и в храме воцарялась тьма. Я чувствовала, как каменный пол холодит колени, как затекает спина, как немеют пальцы, сжатые в молитвенном жесте. Но талант не просыпался. Ничего не происходило. А иногда — иногда я открывала глаза и понимала, что я уже не в храме. Это случилось на пятый день. Или на шестой. Я перестала считать. Я стояла на коленях перед алтарём, сжимая в ладонях маленький портрет госпожи Амиры. Я взяла его с собой, сама не зная зачем. Может быть, хотела почувствовать её присутствие. Может быть, надеялась, что она ответит на вопросы, которые не давали мне покоя. Я закрыла глаза, и когда открыла их снова, в моих руках всё ещё был портрет, но вокруг уже не было храма. Я стояла в знакомой арке, увитой розами и жасмином, а надо мной колыхались шёлковые занавеси, и воздух пах сандалом и специями. Джин стоял передо мной, опёршись плечом о колонну, и смотрел на меня с лёгкой улыбкой. — Ты принесла что-то новое, — заметил он, кивнув на портрет в моих руках. — Обычно ты приходишь с пустыми руками. Я подняла портрет и посмотрела на него. Герцогиня Амира улыбалась мне своим загадочным, живым светом. — Это Амира, — сказала я. — Жена Моргана. Та, ради которой... ради которой всё это. Джин подошёл ближе, и я протянула ему портрет. Он взял его осторожно, как что-то хрупкое, и долго рассматривал, склонив голову. — Я видел её, — сказал он наконец. Я вздрогнула. — Что? Где? Когда? — Здесь, — он вернул мне портрет и посмотрел куда-то в сторону, будто вспоминая. — Несколько раз. Она приходила на базар, ходила по лавкам, заходила в кафе. Я не знал, кто она тогда. Просто красивая женщина с глазами, которые смотрели так, будто искали что-то. — Она здесь? — мой голос дрогнул. — Она может быть здесь сейчас? — Иногда появляется, — он пожал плечами, но в его глазах я заметила что-то, похожее на тревогу. — Она ищет информацию. О каком-то проклятии. Спрашивает у старых торговцев, у хранителей книг, у тех, кто помнит то, что было давно. — О каком проклятии? — спросила я. — Этого я не знаю, — он взял меня за руку. — Но мы можем попробовать найти её. Если ты хочешь. Я посмотрела на портрет, потом на него. В груди колотилось сердце, и я чувствовала, как страх смешивается с надеждой. — Хочу, — сказала я. — Мне нужно спросить у неё... много чего. Джин улыбнулся и потянул меня за собой. — Тогда идём. Но предупреждаю: она неуловима. Как утренний туман. Мы искали её весь день. Обходили базар, заглядывали в лавки, расспрашивали торговцев. Старик, который продавал специи, сказал, что видел женщину с такими глазами три дня назад — она покупала шафран и спрашивала о старых книгах. Женщина с яркими платками вспомнила, что та заходила в кафе на углу и долго разговаривала с хозяином. Мальчишка, торгующий сладостями, показал нам узкую улочку, где она появлялась на прошлой неделе. Но саму Амиру мы не нашли. — В следующий раз повезёт, — сказал Джин, когда солнце начало садиться, и мы сидели на ступенях маленькой мечети, глядя, как зажигаются первые фонари. — В следующий раз? — я посмотрела на него. — Ты думаешь, она ещё появится? — Она появляется каждый раз, когда я её вижу, — он пожал плечами. — Рано или поздно мы её настигнем. Или она настигнет нас. Я хотела спросить, что он имел в виду, но не стала. Вместо этого я смотрела на огни базара и чувствовала, как усталость отпускает, сменяясь чем-то тёплым и спокойным. — Я не хочу возвращаться, — призналась я тихо. Джин посмотрел на меня, и в его глазах отразились огни фонарей. — Тогда не возвращайся, — сказал он просто. — Я не могу, — я покачала головой. — Я должна. Там... там меня ждут. Или не ждут. Но я должна. Он ничего не ответил, только взял меня за руку, и мы пошли обратно. Так начались наши поиски. Каждый раз, когда я оказывалась в его доме, мы отправлялись искать Амиру. Мы ходили по базару, заглядывали в кафе, поднимались на крыши старых зданий, спускались в подвалы, где хранились древние свитки. Иногда мы опаздывали на несколько часов — приходили туда, где она была, а она уже уходила. Иногда на несколько дней — оказывалось, что она была в другом районе, на другом базаре, в другой лавке, и мы пропускали её. Но иногда, в перерывах между поисками, я ловила себя на мысли, что ищу её уже не так усердно, как раньше. Потому что искать её означало быть с ним. — Сегодня мы пойдём в старый квартал, — сказал Джин однажды утром, когда я появилась в его доме в очередном наряде — лёгком, струящемся, цвета утреннего неба. — Там есть лавка, где торгуют книгами по проклятиям. Если она ищет что-то, она там была. Мы шли по узким улочкам, и он рассказывал мне историю каждого здания, каждого фонтана, каждого дерева, которое попадалось нам на пути. Я слушала, и время летело незаметно. В лавке старьёвщика мы пробыли час. Хозяин, сгорбленный старик с острыми глазами, сказал, что женщина с русыми волосами приходила к нему месяц назад. Спрашивала о книге, которой у него не было. Он посоветовал ей обратиться к хранителю северной библиотеки. — Мы опоздали, — вздохнула я, выходя на солнечный свет. — Или она опоздала, — философски заметил Джин. — Смотря с какой стороны посмотреть. — Ты всегда так легко относишься к опозданиям? — Когда это приятно проводить время, — он улыбнулся и протянул мне руку. — Пойдём, я знаю одно место. Там делают такой кофе, что ты забудешь, зачем мы вообще искали эту женщину. — Я не забуду, — сказала я, но руку всё равно взяла. Он был прав. Кофе был восхитительным. А ещё были сладости, и разговоры ни о чём, и долгая прогулка по набережной, где вода сверкала на солнце, и я смеялась над его шутками, и думала, что, наверное, я могла бы быть счастлива, если бы жизнь состояла только из таких дней. В другой раз мы наткнулись на её след в маленькой кофейне на окраине города. Хозяин, молодой человек с весёлыми глазами, сказал, что женщина с русыми волосами заходила к нему вчера. Она пила чай с мятой и смотрела на улицу, будто ждала кого-то. — Она сказала что-нибудь? — спросила я. — О том, что ищет? О проклятии? — Она сказала, что время почти вышло, — хозяин пожал плечами. — Я не понял, о чём она. Подумал, может быть, она ждёт поезд. Или корабль. — Время почти вышло, — повторила я, когда мы вышли на улицу. — Что это значит? — Не знаю, — Джин задумчиво смотрел на заходящее солнце. — Но, возможно, это значит, что мы должны поторопиться. Мы ускорились. Но снова не нашли её. — Может быть, она не хочет, чтобы её нашли, — сказала я, когда мы сидели на крыше одного из домов, глядя на вечерний город. — Может быть, — согласился Джин. — Или, может быть, она ищет что-то, что важнее, чем быть найденной. — Что может быть важнее? Он посмотрел на меня, и в его глазах отразились звёзды. — Иногда то, что мы ищем, находит нас само. Когда приходит время. Я хотела спросить, о чём он, но не стала. Вместо этого я просто сидела рядом, чувствуя, как его плечо касается моего, и думала, что, наверное, я уже нашла что-то, чего искала. Но боялась себе в этом признаться. Я возвращалась в особняк, и каждый раз этот переход становился всё более болезненным. В доме Джина я была живой. Я смеялась, спорила о вкусе халвы, выбирала ткани в лавках, пробовала фрукты, названий которых не знала, слушала его истории и рассказывала свои. Он показывал мне город — не только базары и кафе, но и старые библиотеки, и заброшенные сады, и крыши, с которых открывался вид на бескрайнюю пустыню, и маленькие дворики, где росли розы, пахнущие так, что кружилась голова. — Ты сегодня молчаливее, чем обычно, — заметил он однажды, когда мы сидели в маленьком саду, спрятанном за высокими стенами. — Я думаю о том, что будет, когда мы найдём её, — призналась я. — Когда мы найдём Амиру Я кивнула. — Тогда... тогда мне, наверное, не нужно будет сюда приходить. Талант проснётся, и всё закончится. Он долго молчал, глядя на фонтан, который тихо журчал в центре сада. — А ты хочешь, чтобы это закончилось? — спросил он наконец. Я посмотрела на его профиль, на его руки, сложенные на коленях, на то, как свет падает на его лицо, и поняла, что не могу сказать «да». — Нет, — ответила я тихо. — Не хочу. Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то такое, от чего сердце забилось быстрее. — Тогда, может быть, нам не стоит её находить, — сказал он. Я замерла. — Что? — Может быть, мы будем искать её вечно, — он улыбнулся, но в улыбке было что-то горькое. — И ты будешь приходить сюда снова и снова. И мы будем гулять по городу, и пить кофе, и смотреть на закаты. И не найдём её никогда. — Это обман, — сказала я, но голос мой дрогнул. — Это выбор, — он взял меня за руку. — Твой выбор. Я долго смотрела на него, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими, и думала о том, что, наверное, я могла бы согласиться. Могла бы сказать «да», и он улыбнулся бы, и мы пошли бы гулять, и я забыла бы о храме, и о Моргане, и о Амире, и о том, что меня ждёт. Но я покачала головой. — Я не могу, — сказала я. — Я должна. Не ради них. Ради себя. Я должна узнать правду. Он вздохнул, но не отпустил мою руку. — Я знал, что ты так скажешь, — сказал он. — Поэтому я и... — он замолчал и покачал головой. — Неважно. Пойдём. Завтра мы начнём искать снова. — Ты не обиделся? — На тебя? — он усмехнулся. — Невозможно. Я возвращалась в особняк, и с каждым разом это становилось всё труднее. В доме Джина я была Рэйвен. Девушкой, которая смеётся, которая спорит о вкусе халвы, которая может часами бродить по базару, разглядывая ткани, которые ей никогда не понадобятся. Там мои волосы блестели на солнце, и мои глаза горели, и я чувствовала себя живой. А здесь я была призраком. Утром, когда Ника приносила завтрак, я смотрела в зеркало и иногда не узнавала себя. Мои глаза казались слишком большими на бледном лице. Волосы, которые раньше были каштановыми с рыжеватым отливом, теперь стали темнее — будто каждый раз, когда я возвращалась из дома Джина, они вбирали немного цвета. Я проводила по ним рукой, и они казались чужими, не моими. — Тебе не кажется, что мои волосы стали темнее? — спросила я однажды Нику. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу. — Может быть, леди, — сказала она тихо. — Солнце? Вы много времени проводите в комнате? — Да, наверное, — я отвернулась к окну, чтобы она не видела моего лица. — Наверное, просто кажется. Но я знала, что не кажется. Я видела, как меняется моё лицо, когда я смотрю в зеркало — черты становятся тоньше, кожа бледнее, глаза больше. Я выглядела как девушка, которая медленно исчезает. Я не хотела думать об этом. Не хотела признавать, что, возможно, каждый раз, когда я прихожу в его дом, я оставляю там что-то от себя. Что, может быть, та Рэйвен, которая смеётся на базаре, и та Рэйвен, которая стоит перед зеркалом в этом замке, — это уже не совсем один человек. Но я убеждала себя, что это просто усталость. Что после праздника всё закончится. Что я проснусь, и всё будет как раньше. Я не верила в это. Но я заставляла себя говорить так. — Ты сегодня какая-то бледная, — заметил Джин, когда я появилась в его доме в очередной раз. — Я всегда бледная, — отмахнулась я. — Нет, — он подошёл ближе и посмотрел на меня внимательно. — Не всегда. Я отвела взгляд. — Просто устала. В замке... там всё сложно. — Что случилось? — Ничего, — я попыталась улыбнуться. — Всё как обычно. Я — призрак. Они — живые. Он нахмурился, и я увидела, как его рука дрогнула, будто он хотел меня коснуться, но сдержался. — Ты не призрак, — сказал он твёрдо. — Здесь — нет, — согласилась я. — А там... там я никто. — Ты — Рэйвен, — он взял меня за плечи и заставил посмотреть на него. — Ты — дочь графа, девушка, которая любит цветы и улыбается, когда пробует сладкое. Ты — та, кто не боится спорить о вкусе халвы и кто может часами бродить по базару. Ты — та, кто приходит ко мне снова и снова, даже когда устала. Ты — живая. Ты поняла? Я смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, в которых горело что-то такое, от чего хотелось плакать. — Поняла, — прошептала я. Он отпустил меня и улыбнулся, но улыбка была невесёлой. — Тогда пойдём. Сегодня мы будем искать в южном квартале. Говорят, там есть лавка, где торгуют картами. Если она ищет проклятие, ей понадобится карта. Мы пошли, и я держалась за его руку, чувствуя, как его тепло разливается по телу, и думала, что, наверное, если бы я могла выбирать, я бы осталась здесь. Навсегда. — Твои волосы действительно стали темнее, — сказал Джин, когда мы сидели в кафе и ждали, пока остынет кофе. Я машинально провела рукой по прядям. — Ты тоже заметил? — Трудно не заметить, — он отпил глоток и поставил чашку. — Тебе это идёт. — Я не хочу, чтобы они становились светлее, — призналась я. — Это пугает меня. Будто я... меняюсь. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты не меняешься, — сказал он. — Ты просто... становишься той, кто ты есть. — А кто я есть? Он не ответил. Только улыбнулся той своей загадочной улыбкой и подозвал хозяина, чтобы заказать ещё сладостей. Я смотрела на его руки, на его лицо, на то, как свет падает на его плечи, и думала, что, наверное, я могла бы исчезнуть, если бы он был рядом. И это было бы не страшно. Но я не говорила этого вслух. На следующий день, когда я смотрела в зеркало, мои волосы показались мне ещё темнее. Или, может быть, это была игра утреннего света. Я провела по ним рукой, и они скользнули сквозь пальцы, как вода. — Леди, —Ника зашла в комнату и замерла, глядя на меня. — Вы... вы плохо спали? — Нет, — я отвернулась от зеркала. — Просто задумалась. Она не сказала ничего, но я чувствовала её взгляд на своей спине, когда она накрывала на стол. — Ника — позвала я, когда она уже собралась уходить. — Да, леди? — Скажи, я... я изменилась? За последнее время? Она замялась. — Вы стали... — она подбирала слова. — Спокойнее. И... может быть, немного грустнее. — А внешне? Ника посмотрела на меня, и в её глазах я увидела что-то, похожее на сочувствие. — Вы стали очень бледной, леди. И волосы... они стали темнее. Может быть, вам стоит меньше времени проводить в храме? Солнце... — Да, наверное, — я улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Спасибо, Ника. Она ушла, а я осталась стоять перед зеркалом, глядя на девушку, которая смотрела на меня оттуда. Она была красивой. Бледной, уставшей, с глазами, которые видели слишком много, и волосами цвета ближе к темному шоколаду. Я почти не узнавала её. — Кто ты? — прошептала я своему отражению. Оно не ответило. Только улыбнулось чужой, незнакомой улыбкой. Я отвернулась и начала собираться в храм. Когда я в следующий раз появилась в доме Джина, я уже не удивилась, увидев на себе наряд, который больше походил на одежду танцовщицы или принцессы из восточных сказок. Короткий лиф, открывающий плечи и живот, струящиеся шаровары, золотые цепи на бёдрах, и вуаль, которая колыхалась за спиной, как крылья бабочки. — Красиво, — сказал Джин, оглядывая меня с улыбкой. — Этот цвет тебе идёт. Я посмотрела на голубую ткань, которая переливалась на свету. — Они становятся всё более... откровенными, — заметила я. — Они становятся твоими, — он протянул мне руку. — Пойдём. Сегодня у нас новый план. — Какой? — Я узнал, что она была в северной библиотеке три дня назад. Спрашивала о книгах по древним ритуалам. Если поторопимся, может быть, настигнем её. Мы пошли, и я чувствовала, как лёгкая ткань скользит по коже, как звенят цепи на бёдрах, и думала, что, наверное, эти наряды становятся мне даже привычнее, чем те платья, в которых я хожу по особняку. — Ты стала чаще улыбаться, — заметил Джин, когда мы проходили мимо лавки с цветами. — Правда? — Правда. Раньше ты улыбалась, только когда пробовала сладкое или когда я рассказывал смешные истории. А теперь — просто так. Я задумалась. Он был прав. Я улыбалась, когда видела, как свет падает на старые стены, когда слышала пение птиц, когда чувствовала запах специй, доносящийся из лавок. Я улыбалась, когда он брал меня за руку, когда смотрел на меня, когда просто был рядом. — Наверное, я просто... привыкла, — сказала я. — К чему? — К этому месту. К тебе. Он остановился и посмотрел на меня. Солнце светило ему в спину, и его лицо было в тени, но я видела, как блестят его глаза. — А я привык к тебе, — сказал он. — И не хочу, чтобы ты уходила. Сердце пропустило удар. — Я не ухожу, — сказала я тихо. — Я всегда возвращаюсь. — Знаю, — он сжал мою руку и пошёл дальше. — Поэтому я и жду. Мы шли по базару, и я чувствовала, как его пальцы переплетены с моими, и думала, что, наверное, если бы я могла выбрать, где мне быть, я бы выбрала это. Каждый день. Навсегда. Но выбор был не за мной. В тот вечер, когда я вернулась в особняк, я долго стояла перед зеркалом. Мои волосы снова стали светлее — теперь они были не каштановыми с рыжиной, а темными, почти черными. Лицо было бледным, но глаза... глаза горели. Я коснулась своего отражения пальцами. — Ты ещё здесь? — спросила я шёпотом. Отражение не ответило. Оно смотрело на меня с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке было что-то от Амиры. Или, может быть, мне просто казалось. Я легла спать, и в темноте комнаты мне слышался его голос: «Я жду». И я думала о том, что, наверное, я тоже жду. Жду, когда смогу вернуться. Жду, когда смогу быть собой. Жду, когда всё это закончится. Или не закончится. До праздника оставалось меньше недели, и в поместье словно разорвалась какая-то невидимая плотина. Я заметила это в тот вечер, когда вернулась из храма — усталая, с пустыми руками и с очередным шрамом на ноге, который стал уже четвёртым. Коридоры, которые последние дни встречали меня тишиной и отведёнными взглядами, вдруг наполнились привычным шумом. Слуги перестали шарахаться, кивали мне с лёгкими улыбками, кто-то даже пожелал доброго вечера. Я не понимала, что происходит, пока не услышала шаги за спиной. — Рэйвен. Голос Моргана заставил меня замереть. Я обернулась. Он стоял в конце коридора, освещённый пламенем свечей, и смотрел на меня с той теплотой, которую я не видела с того самого дня, когда он отправил меня в храм. — Добрый вечер, — сказал он, приближаясь. — Я хотел пригласить тебя на ужин. Если ты, конечно, не слишком устала. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось от противоречивых чувств. Он говорил так, будто ничего не случилось. Будто последние недели, когда я была для всех призраком, были лишь плодом моего воображения. — Хорошо, — услышала я свой голос. — Я приду. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то замирало сердце, — и кивнул. — Мы ждём тебя через час. Он ушёл, а я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Столовая встретила меня светом и теплом. Все были в сборе — Аннэльес улыбнулась мне из-за чайника, Лариэн подняла бровь с лёгким интересом, Каис кивнул, не отрываясь от тарелки. Дети наперебой кричали «здравствуйте, леди Рэйвен!», а Луна, подбежав, схватила меня за руку и потащила к столу. — Ты сегодня будешь сидеть рядом со мной? — спросила она, не дожидаясь ответа. — Я так по тебе скучала! Папа сказал, что тебе нужно было время побыть одной, и мы не должны были мешать, но я всё равно скучала. Я посмотрела на Моргана. Он сидел во главе стола, и в его глазах я прочла что-то похожее на облегчение. — Я тоже скучала, — сказала я, погладив Луну по голове. Ужин прошёл как в прежние времена — шумно, тепло, по-семейному. Торн рассказывал о своих успехах в тренировках, Киран спорил с Каспианом о какой-то книге, Нерисса делилась с матерью новостями, а Таддеус пытался стащить со стола лишний кусок пирога. И я сидела среди них и чувствовала, как лёд, сковавший моё сердце за эти недели, начинает таять. На следующий день Аннэльес прислала приглашение на чай. — Я давно хотела поговорить с тобой, — сказала она, наливая мне чашку. — Но Морган сказал, что тебе нужно время. Я не хотела тебя тревожить. — Время? — я взяла чашку, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горечь. — Вы все решили, что мне нужно время? Аннэльес посмотрела на меня с мягкой укоризной. — Ты сама отгородилась от нас, Рэйвен. Мы думали, что после храма тебе нужно привыкнуть. Что мы слишком давили на тебя. Морган сказал, что лучше оставить тебя в покое, дать пространство. Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Отгородилась? Я? Это они превратили меня в призрака, они отводили глаза, они делали вид, что меня не существует. Но Аннэльес говорила так искренне, что я на миг усомнилась в собственной памяти. — Нерисса скучала, — продолжала Аннэльес. — И Таддеус всё спрашивал, почему ты больше с ними не играешь. Дети Моргана тоже... Торн даже пытался подкараулить тебя у храма, но Донтэй сказал, что нельзя мешать. Я опустила глаза в чашку. — Я думала, вы... — я запнулась. — Я думала, я вам больше не нужна. Аннэльес накрыла мою руку своей. — Ты стала для нас членом семьи, Рэйвен. Мы не выбираем семью по нужде. Дети нашли меня после полудня. Луна ворвалась в библиотеку, где я пыталась читать, и повисла у меня на шее. — Пойдём играть! Торн сказал, что мы можем построить замок из подушек, и папа разрешил! — Папа разрешил? — переспросила я, улыбнувшись. — Ну, он сказал, что, если мы не будем слишком шуметь, — призналась Луна, хитро прищурившись. — А мы будем не слишком шуметь. Обещаю. Мы строили замок в малой гостиной, и Торн командовал, как настоящий архитектор, а Киран спорил с ним о расположении башен, а Каспиан сидел в стороне с книгой, но я видела, как он краем глаза следит за нами и улыбается. Луна носилась вокруг, подкладывая подушки, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что смеюсь. По-настоящему, в голос, забыв о том, что ещё утром чувствовала себя чужой в этом доме. Случайная встреча в библиотеке произошла на третий день после того, как всё вернулось на круги своя. Я искала книги о древних ритуалах — те, что могли бы пролить свет на то, что искала Амиру. Я уже почти потеряла надежду, когда, обогнув стеллаж, наткнулась на Моргана. Он сидел в кресле у окна, раскрыв на коленях какой-то фолиант, и в свете вечернего солнца его лицо казалось высеченным из янтаря. Увидев меня, он улыбнулся — тепло, по-домашнему. — Ищешь что-то конкретное? — спросил он, закрывая книгу. Я замерла, сжимая в руках очередной том. Вопрос, который мучил меня все эти дни, сам сорвался с губ: — Почему вы все делали вид, что меня нет? Он нахмурился, и в его глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Что ты имеешь в виду? — Эти недели, — я чувствовала, как голос дрожит, но не могла остановиться. — После храма. Вы все — слуги, дети, даже Аннэльес — смотрели сквозь меня. Будто я была призраком. Будто меня не существовало. Морган отложил книгу и поднялся. Он подошёл ко мне, и я инстинктивно отступила на шаг, но он не стал приближаться — остановился, давая мне пространство. — Рэйвен, — его голос был мягким, но в нём слышалась твёрдость. — Мы думали, это ты отгородилась от нас. — Что? — я не поверила своим ушам. — После храма ты стала другой. Ты уходила в себя, избегала разговоров, смотрела в окно часами. Мы боялись, что если будем давить, ты закроешься ещё сильнее. Я сказал всем, что тебе нужно время и пространство. Чтобы ты сама пришла, когда будешь готова. Я смотрела на него, и слова не шли с языка. Они думали, это я их избегаю? Они ждали, пока я сделаю первый шаг? — Луна каждый день спрашивала, когда ты снова будешь с ней играть, — продолжал Морган. — Торн пытался поймать тебя у храма, но Донтэй сказал, что ты просила не беспокоить. Нерисса присылала тебе приглашения на чай, но ты не отвечала. Аннэльес заходила к тебе трижды, но Ника сказала, что ты спишь или уже уехала в храм. Я вспомнила те дни иначе. Я помнила холодные взгляды, короткие ответы, спины, которые разворачивались, едва я входила в комнату. Но теперь, когда Морган говорил, я вдруг задумалась: а что, если я сама выстроила эту стену? Что, если их холодность была лишь отражением моей собственной? — Я... — начала я и замолчала, не зная, что сказать. — Мы все скучали по тебе, — сказал Морган, и в его голосе не было упрёка — только правда. — Луна особенно. Она рисовала твой портрет каждый день, чтобы показать тебе, когда ты вернёшься. У меня защипало в глазах. — Я не знала. — Теперь знаешь, — он улыбнулся и вдруг спросил: — Ты умеешь ездить верхом? Вопрос застал меня врасплох. — Да, немного. Отец учил меня в детстве. — Тогда завтра поедем на прогулку. Я покажу тебе место, где уже начали распускаться цветы. Думаю, тебе нужно отдохнуть от храма хотя бы на один день. Я хотела отказаться — в голове уже вертелась привычная отговорка о ритуале, о том, что нужно быть в храме, что нельзя терять время. Но он смотрел на меня с такой надеждой, что слова застряли в горле. — Хорошо, — сказала я. — Я поеду. Увидев, как на его лице разливается облегчение, я поняла, что он действительно ждал этого ответа. И что-то в груди, что сжималось всё это время, наконец отпустило. Конюшни встретили нас запахом сена и лошадиного пота. Морган шёл впереди, и конюхи, завидев его, почтительно кланялись, но он лишь отмахивался, ведя меня в дальний конец, где стояли лучшие лошади. — Тебе нужна спокойная, но не слишком сонная, — сказал он, проходя мимо стойл. — Эта, например. Он остановился перед высокой гнедой кобылой с тёмными, умными глазами. Она повернула голову, принюхиваясь, и я протянула руку, позволяя ей себя обнюхать. — Её зовут Заря, — сказал Морган. — Она умная и чуткая. Чувствует настроение всадника. — Она красивая, — я провела ладонью по её шее, и кобыла тихо фыркнула. — Тогда она твоя на сегодня. Он помог мне оседлать лошадь — не делая за меня, но подсказывая, поправляя, и его руки, иногда касающиеся моих, были тёплыми и уверенными. Я чувствовала себя неловко — давно я не была так близко к мужчине, который не был слугой или членом семьи, — но в его движениях не было ничего, кроме заботы. — Готова? — спросил он, когда я уже сидела в седле. — Готова. Он вскочил на своего вороного жеребца — легко, по-военному — и мы выехали за ворота. Мы скакали по полям, и ветер бил в лицо, и я чувствовала, как напряжение, копившееся неделями, выветривается из каждой клеточки тела. Морган держался рядом, иногда обгоняя, иногда пропуская вперёд, и я ловила себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. От солнца, от скорости, от того, что я жива. Он привёл меня к поляне, спрятанной в низине между холмами. Цветы здесь действительно уже начали распускаться — первые, робкие, но уже яркие, синие и жёлтые, они выглядывали из прошлогодней травы, и воздух был наполнен их лёгким, сладким ароматом. — Здесь мы сажали их с Амирой, — сказал Морган, спешиваясь. — Она любила это место. Говорила, что здесь земля самая благодарная. Я соскользнула с лошади и пошла за ним, ступая по мягкой траве. — Они красивые, — сказала я, глядя на цветы. — Как она. Он ничего не ответил, только посмотрел на меня — долгим, странным взглядом, в котором я прочла что-то, чего не могла понять. Мы гуляли по поляне, и он рассказывал мне о цветах — какие как называются, какие зацветут позже, какие любят тень, какие солнце. Говорил о том, как они растут, как за ними ухаживать, как отличить один сорт от другого. Я слушала и чувствовала, как его голос успокаивает, как этот день — без храма, без поисков, без вопросов — становится чем-то, что я запомню навсегда. — Ты сегодня улыбаешься чаще, — заметил он, когда мы возвращались к лошадям. — Наверное, потому что я отдыхаю, — ответила я. — Я не была на такой прогулке с детства. — Тогда будем повторять, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего моё сердце пропустило удар. Он проводил меня до самой комнаты. У двери я замешкалась, не зная, как прощаться, и он, словно чувствуя мою неловкость, сказал: — Рэйвен. Я подняла глаза. — Если ты снова почувствуешь себя одинокой — или если тебе просто захочется поговорить, — ты всегда можешь подойти. К кому угодно из нас. Не нужно ждать, пока тебя позовут. Я кивнула, не в силах говорить. Он улыбнулся, коснулся моей руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение — и ушёл. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как колотится сердце. Вопросы роились в голове, и я не могла их остановить. Что тогда означает для него Амира? Покойная жена, которую он хочет вернуть? Или память, которую он не может отпустить? Что с ней случилось на самом деле? Как она умерла? Или... не умерла? А я? Кто я для него? Жертва для ритуала? Человек, которого они приняли из-за таланта, который ещё не проснулся? Или... что-то большее? Что он чувствует ко мне? Эти прогулки, эти взгляды, это прикосновение у двери — что они значат? Я зажмурилась, пытаясь прогнать мысли. Вопросов было слишком много, а ответов — ни одного. И я не решилась задать ни один из них. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом. Я прошла в ванную, смывая с себя запах лошадей и трав. Вода была тёплой, и я долго сидела в ней, глядя на свои руки, на бледный шрам на ноге, который всё ещё побаливал, и думала о том, что этот день был похож на сон. Слишком хороший, чтобы быть правдой. Потом я легла в кровать, и усталость накрыла меня, как одеяло. Я думала о Моргане, о его улыбке, о его руке, коснувшейся моей. Я думала о Амире, которая гуляет по городу во сне Джина, ищет проклятие, которого никто не понимает. Я думала о Джине, о его голосе, о его руке, которую я держала на базаре. И я не знала, чей образ был реальнее, чьё тепло было настоящим. Мысли путались, и я провалилась в сон. Сначала была тишина. Такая густая, что я чувствовала её кожей. Я пыталась открыть глаза, но веки не слушались. Я пыталась пошевелиться, но тело не подчинялось. А потом я почувствовала их. Холодные. Бледные. Пальцы, слишком длинные, с ногтями, похожими на когти, скользнули по моим плечам, поднялись к шее. Я хотела закричать, но не могла — вторая рука зажала мне рот, и я чувствовала, как эти пальцы вдавливаются в щёки, как они пахнут землёй и чем-то гнилым. Я не могла дышать. Воздуха не было, только эти руки, только этот холод, только этот запах. Я рванулась, но они держали крепко, и я чувствовала, как сознание ускользает, как темнота сгущается, и я падаю, падаю, падаю... Я проснулась с криком. Сердце колотилось где-то в горле, руки судорожно сжимали одеяло. Я оглядела комнату — пусто. Тени от свечей плясали на стенах, но в комнате никого не было. Я провела рукой по шее — кожа была холодной, но целой. Ни следов, ни синяков. Только страх, который всё ещё сжимал горло. Я посмотрела на окно. За ним было темно — глубокая ночь, когда даже луна прячется за тучами. Я легла, натянув одеяло до подбородка, и закрыла глаза. Но сон не шёл. Только поверхностная, чуткая дремота, в которой я каждую минуту ждала, что холодные пальцы снова коснутся меня. Я лежала и слушала тишину, и в этой тишине мне слышалось дыхание. Моё? Или чужое? Я не могла понять. А когда под утро я наконец провалилась в сон, мне приснился Джин. Он стоял на базаре, протягивал мне руку и улыбался, но я не могла до него дотянуться, и его голос таял в шуме толпы, и я просыпалась снова, чтобы лежать в темноте и ждать рассвета. За два дня всё встало на свои места с такой лёгкостью, будто тех недель холода и отчуждения никогда и не было. Я снова завтракала в столовой, и Луна, завидев меня, радостно кричала «Рэйвен здесь!», а Торн уступал мне место, потому что «леди Рэйвен должна сидеть рядом с папой, она же гостья». Морган, хоть и был занят подготовкой к празднику, находил время каждый день. Утром, перед тем как уйти к управляющим, он заглядывал в столовую, чтобы пожелать доброго утра. Днём, когда я бродила по саду, он вдруг появлялся из-за поворота дорожки и говорил: «У меня есть час, хочешь посмотреть кое-что?». И я хотела. Он показывал мне поместье — не парадное, не то, что видели гости, а то, которое знал только он. Заброшенную беседку в глубине парка, где, по его словам, они с Амирой любили читать вслух друг другу. Старый дуб на холме, с которого, если присмотреться, видно очертания храма. Родник в низине, вода в котором, он уверял, была самой чистой во всём герцогстве. — Здесь мы купали детей, когда они были маленькими, — сказал он, наклоняясь и проводя рукой по воде. — Вода ледяная даже в разгар лета, но они визжали от восторга. Я смотрела на его профиль, на то, как солнечный свет падает на его волосы, и думала о том, что он рассказывает мне эти истории, потому что хочет, чтобы я знала. Знала, что здесь когда-то была жизнь. Знала, что он был счастлив. Знала, что может быть счастлив снова. Или мне просто казалось. На третий день я поймала себя на том, что не помню, как оказалась в саду. Я шла по коридору, думая о книге, которую хотела взять в библиотеке, и вдруг обнаружила себя стоящей у фонтана с мокрыми пальцами и полным отсутствием воспоминаний о том, как я сюда попала. Я смотрела на свои руки, на воду, стекающую с пальцев, и чувствовала, как где-то в груди шевелится холодок. — Леди Рэйвен? — голос Ники заставил меня вздрогнуть. — Вы искали меня? — Нет, — я убрала руки за спину. — Я просто... гуляла. Ника посмотрела на меня с лёгким беспокойством, но ничего не сказала. В другой раз я обнаружила, что держу в руках книгу, которую не помнила, как брала с полки. Я стояла в библиотеке, раскрыв её на середине, и слова плыли перед глазами, но я не могла вспомнить, зачем пришла. — Ты ищешь что-то? — голос Моргана вырвал меня из оцепенения. Я захлопнула книгу и поставила её обратно, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Нет, просто... листала. Он не стал спрашивать, только кивнул и предложил прогуляться до конюшен, потому что «Заря сегодня особенно ласкова, и ей нужно внимание». Я пошла за ним, отгоняя тревожные мысли. Мелочи. Просто мелочи. Я слишком много думаю о ритуале, о храме, о Амире. Мне просто нужно отдохнуть. И я решила взять паузу. — Донтэй, — сказала я в тот вечер, когда карета уже ждала у ворот. — Я не поеду сегодня в храм. Он поднял бровь явно удивленный моей решимостью отдохнуть, но не стал спрашивать. — Как скажете, леди.