Замок железной крови.

Ночи стали моим самым тяжёлым временем. Я ложилась в кровать, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью, закрывала глаза — и проваливалась в темноту, из которой редко выходила с чем-то, кроме смутной тревоги. Иногда я просыпалась от собственного крика, но не могла вспомнить, что мне снилось, — только ощущение холодных пальцев на шее, только запах земли и тлена, который исчезал, стоило открыть глаза. Иногда, в те ночи, когда сон был особенно поверхностным, мне казалось, что я слышу голос. Тягучий, сладкий, как мёд, он звал меня по имени, но слова рассыпались, не долетая до сознания. Я отмахивалась от этого, как от назойливой мухи, убеждая себя, что это усталость. Что после праздника всё закончится. Что я просто слишком много думаю о нём, о Джине, о том, что осталось там, в мире, который, возможно, был всего лишь сном. Но шрам на ноге болел по ночам, и я не могла больше притворяться, что не знаю правды. За два дня до праздника Морган позвал меня в галерею. — Я хочу показать тебе кое-что, — сказал он, когда мы поднимались по лестнице. — Амира любила портреты. Говорила, что они сохраняют время, которое иначе утекает сквозь пальцы. Галерея была длинной, светлой, с высокими окнами, выходящими на сад. Стены были плотно завешаны картинами — большими и маленькими, в тяжёлых рамах и простых деревянных, масляными и карандашными набросками. И почти на всех была Амира. Я шла медленно, рассматривая её лицо в разные годы. Вот она, совсем юная, с косами, уложенными вокруг головы, серьёзно смотрит куда-то вдаль. Вот она в свадебном платье, и я слышу шум толпы, и музыку, и чувствую тяжесть фаты на плечах... Я замерла. В ушах зазвенело, и на мгновение картина ожила. Я услышала смех Аннэльес — где-то за кадром, молодой, звонкий, — и почувствовала, как чьи-то губы касаются моего уха, и голос Моргана шепчет что-то, от чего я краснею и отворачиваюсь. Я моргнула. Картина снова была неподвижна, только краски показались ярче, чем мгновение назад. — Рэйвен? — голос Моргана вернул меня в реальность. — Ты в порядке? — Да, — я выдавила улыбку. — Просто задумалась. Он кивнул и повёл меня дальше, рассказывая о каждом портрете: где был сделан, кто художник, почему Амира выбрала именно этот наряд. Я слушала, кивала, но краем глаза замечала, как другие картины тоже начинают жить своей, тайной жизнью. Вот они с Морганом на фоне заката, и я слышу, как он говорит ей: «Ты прекрасна», а она смеётся и отвечает: «Ты говоришь это каждой женщине». Вот она с Каспианом на руках, и я чувствую тяжесть младенца, и запах молока, и усталое счастье, от которого хочется плакать. Вот она, в окружении детей, и Луна, ещё совсем крошечная, тянет к ней ручонки, и я слышу её голос: «Мама, мама», — и у меня перехватывает дыхание. Я сделала вид, что ничего не происходит. Сжала пальцы в кулаки, вонзила ногти в ладони, заставляя себя оставаться здесь, в настоящем, не проваливаться туда, куда меня тянуло. — Ты побледнела, — заметил Морган, когда мы дошли до конца галереи. — Хватит на сегодня. Завтра покажу остальное. Я кивнула, благодарная за то, что он не стал спрашивать. И мы пошли вниз, и я чувствовала, как за моей спиной портреты провожают меня взглядами, и мне казалось, что Амира на них улыбается чуть шире, чем положено. В ту ночь мне не спалось. Я ворочалась с боку на бок, сбивала простыни, считала удары сердца и тени на потолке. Сон не шёл. В голове крутились обрывки увиденного — живые портреты, чужие голоса, чужие воспоминания, которые почему-то казались моими. Я села на кровати, понимая, что ещё немного — и я сойду с ума от этой тишины. Накинув платье и накидку, я выскользнула в коридор. Ночной замок был другим — тени здесь были гуще, шаги громче, а воздух холоднее. Я шла по знакомым коридорам, спустилась по лестнице, вышла в сад, где в темноте покачивались ещё не зажжённые фонари. И нашла его. Морган сидел на скамье у фонтана, глядя на тёмную воду. Он не слышал моих шагов — или не подал вида, — и я остановилась, не решаясь подойти. Он был не таким, как днём. Не глава семьи, не железный правитель, не отец, который всё держит в руках. Он просто сидел, опустив плечи, сцепив пальцы на коленях, и его лицо в лунном свете было усталым, почти беззащитным. — Не спится? — спросила я тихо, подходя. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся мягкой улыбкой. — И тебе не спится, — он подвинулся, освобождая место. — Садись. Я села рядом, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь ткань платья. Мы молчали, глядя на воду, и тишина была не неловкой, а той, которая бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать. — Я расскажу тебе одну историю, — сказал он вдруг. — Если хочешь. — Хочу, — ответила я. Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал: — Много лет назад я был другим. Молодым, злым, уставшим от жизни, которая требовала от меня больше, чем я мог дать. Мой отец умер, когда мне было двадцать, и я стал главой семьи раньше, чем был к этому готов. Вокруг меня были враги, которые ждали, когда я оступлюсь, друзья, которые продали бы меня за медяк, и женщины, которые видели во мне только титул и деньги. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я ненавидел балы. Все эти лица, эти улыбки, эти взгляды, которые оценивали, взвешивали, прикидывали, какую выгоду можно получить. Но я должен был ходить — ради семьи, ради имени. И на одном из таких балов ко мне подошла она. Я замерла, понимая, о ком он говорит. — Амира,— произнесла я, и это имя прозвучало в ночном саду как заклинание. — Амира, — повторил он. — Она была дочерью графа, красивой, умной, и все вокруг говорили, что она могла бы выбрать любого. Но она выбрала меня. Пришла и сказала прямо: «Мне нужна защита, тебе нужна жена, чтобы от тебя отстали. Давай заключим контракт». Я смотрела на его профиль, на то, как лунный свет падает на его лицо, и чувствовала, как внутри разворачивается что-то, чему я не могу дать имя. — И ты согласился? — Я согласился, — он кивнул. — Месяц мы играли влюблённую пару. Ходили вместе, улыбались, держались за руки. Я дарил ей цветы, она смеялась моим шуткам. Все вокруг говорили, какая прекрасная пара, как нам повезло найти друг друга. И никто не знал, что это была всего лишь игра. — А потом? — Потом была свадьба, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего сердце сжалось. — Самая громкая, самая масштабная, какую только видели эти земли. На ней были не только аристократы моей империи, но и гости из других государств. Фейерверки, музыка, танцы до утра. Я смотрел на неё в свадебном платье и думал: «Какая же она красивая». И это была не игра. — Ты полюбил её, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — Не сразу, — он покачал головой. — Сначала мы жили отстранённо. У каждого была своя комната, свои дела, свои обязанности. Она занималась домом, я — семьёй и землями. Мы встречались за ужином, обсуждали планы, расходились по своим углам. И я думал, что так и будет всегда. Он замолчал, глядя на воду, и я не торопила его. — Я сам не понял, как это случилось, — сказал он наконец. — Однажды я поймал себя на мысли, что жду вечера, чтобы увидеть её. Что мне интересно, что она скажет, о чём подумает. Что я замечаю, какое у неё платье, как она улыбается, когда думает, что никто не видит. И я испугался. — Испугался? — Я не умел любить, — он повернулся ко мне, и в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я умел защищать, управлять, сражаться. Но любить... этому меня никто не учил. И я боялся, что испорчу. Что сделаю ей больно. Что она уйдёт, когда поймёт, какой я на самом деле. — Она не ушла, — тихо сказала я. — Не ушла, — он снова посмотрел на воду. — Она была терпеливой. Ждала, пока я сам сделаю шаг. И я сделал. Не знаю, как, не знаю, когда. Просто однажды я понял, что не представляю жизни без неё. Я сидела, слушая его, и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то, что я не могу контролировать. Воспоминания, которые не были моими, нахлынули, как волна. Я вижу большой храм, залитый светом. Тысячи свечей, тысячи людей, и я иду по белому ковру в тяжёлом свадебном платье, и моё сердце колотится где-то в горле. Морган стоит у алтаря в парадном мундире, и он смотрит на меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире. Я улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ, и я знаю, что эта игра уже не игра. Я вижу дом на севере. Тёмные стены, тяжёлые шторы, холод, который пробирает до костей. Я сижу у камина и читаю, а он входит и останавливается на пороге, глядя на меня так, будто я — свет, который он искал всю жизнь. Я вижу спальню, полумрак, его руки, которые обнимают меня, и я чувствую, как его губы касаются моей шеи, и это самое безопасное место в мире. Я вижу свой живот, округлившийся, и его лицо, когда он впервые это заметил. Он смотрит, как заворожённый, и я смеюсь, потому что не знаю, как ещё выразить счастье, которое разрывает меня изнутри. Крик. Боль. И вдруг — тишина, и этот крик, тонкий, требовательный, и его голос: «Каспиан». Он держит на руках маленький свёрток, и я вижу слёзы на его щеках, и я знаю, что с этого момента он никогда не будет прежним. Я вижу его днём, в саду, с ребёнком на руках. Он что-то говорит ему, показывает цветы, и Каспиан тянет ручонки к солнцу, и Морган смеётся, и я стою у окна и думаю, что это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Опять беременность, опять его руки, опять этот взгляд, когда он смотрит на меня, будто я сделала что-то невероятное. И снова крик, и снова он держит на руках сына. — Киран, — шепчет он, и его голос дрожит. Я вижу гостиную, трое детей на полу. Каспиан уже ходит, Киран ползает, а на руках у Моргана спит самый маленький, Торн. Он пытается читать, но я вижу, как он подглядывает за старшими, и на его лице такое счастье, что у меня щиплет глаза. Сад. Три мальчика бегают по дорожкам, и Морган играет с ними в прятки, и я сижу на скамье, чувствуя, как внутри шевелится новая жизнь. Он подходит, берёт меня за руку, и я говорю: «У нас будет девочка». Он замирает, не веря, а потом поднимает меня на руки, и мальчишки визжат от восторга, и я смеюсь, и мне кажется, что счастье может длиться вечно. — Рэйвен? — голос Моргана вырвал меня из видения. Я моргнула, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я не помнила, когда начала плакать. — Ты плачешь, — он коснулся моего лица, вытирая слезу. — Прости, я не хотел... — Нет, — я покачала головой, голос дрожал. — Не проси прощения. Это... это была красивая история. Он посмотрел на меня странно, будто пытаясь понять, что я видела, что я чувствовала. Но я не могла сказать ему правду. Не могла объяснить, что в эти мгновения я была Амирой. Я чувствовала её счастье, её любовь, её боль. Я носила её детей, я смотрела его глазами, я жила её жизнью. — Она была счастлива, — сказала я, и это было правдой. — Ты сделал её счастливой. Он покачал головой. — Я не знаю. Последние годы... она менялась. Становилась тише, бледнее, словно свет в ней угасал. Я думал, это из-за детей, из-за усталости. Я думал, она просто устала. А потом... — он замолчал, и его голос стал глухим. — Потом она исчезла. В одно утро я проснулся, а её не было. И я не смог её найти. — Она ушла? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Она не сказала мне, куда. Не оставила письма, не попрощалась. Просто... исчезла. И я искал её везде. Обыскал весь дом, все земли, все города, где она могла быть. Ничего. — Поэтому ты захватил этот замок? — догадалась я. Он кивнул. — Она хотела жить здесь. И пока мы проводили время здесь она была счастлива. Здесь мы проводили лето, здесь дети учились ходить, здесь она смеялась громче всего. Я думал, если я сохраню это место, если сделаю его нашим домом, она вернётся. Что однажды я войду в сад, а она будет сидеть на скамье, как раньше, и улыбнётся мне. Он говорил тихо, и в его голосе не было надежды — только усталость и боль, которые копились годами. — Она не вернулась, — сказала я. — Не вернулась, — он опустил голову. — И я остался с детьми. С ними, которые так на неё похожи. Луна особенно. У неё её глаза, её улыбка, её смех. Я смотрю на неё и вижу Амиру. И каждый раз это как нож в сердце. — Ты поэтому держишь портреты? Чтобы дети помнили? — Чтобы они знали, — он поправил меня. — Чтобы знали, кто их мать. Как она их любила. Что она была не просто женщиной, которая ушла, а той, кто носил их под сердцем, кто смеялся, когда они делали первые шаги, кто пела им на ночь. Я не хочу, чтобы они думали, что она их бросила. Она... она просто не смогла остаться. — Что с ней случилось? — спросила я, хотя боялась ответа. Он долго молчал, глядя на тёмную воду. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Иногда мне кажется, что она была не совсем человеком. Что в ней было что-то такое, что не могло жить долго в этом мире. Как цветок, который цветёт один день. Красивый, яркий, но недолговечный. Я вспомнила портреты — как она менялась, как свет в ней угасал с каждым новым ребёнком, как тускнели краски, как исчезала жизнь. — Она отдавала себя, — прошептала я, не замечая, что говорю вслух. — Каждый раз, когда рождался ребёнок, она отдавала часть себя. И в конце концов ничего не осталось. Морган посмотрел на меня, и в его глазах был страх, которого я никогда не видела у этого человека. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. Я не могла ответить. Не могла сказать, что видела это. Что чувствовала, как тает свет, как пустеет тело, как уходит жизнь. Не могла признаться, что в эти мгновения я была ею. — Я не знаю, — солгала я. — Просто... догадываюсь. Он смотрел на меня долго, так долго, что я уже боялась, что он увидит правду. Но потом он просто кивнул и перевёл взгляд на фонари, которые покачивались в темноте. — Дети любят её, — сказала я, чтобы нарушить тишину. — И тебя. Они счастливы, Морган. Ты сделал их счастливыми. — Я старался, — он провёл рукой по лицу, и я увидела, как он устал. — Я старался дать им всё, что мог. Но иногда мне кажется, что этого недостаточно. Что они заслуживают большего. Что она заслуживала большего. — Ты дал им любовь, — я коснулась его руки, и он вздрогнул, но не отстранился. — Это самое главное. Мы сидели молча, и я чувствовала, как усталость наваливается на меня. Веки тяжелели, мысли путались, и я не заметила, как моя голова опустилась ему на плечо. — Рэйвен? — его голос был тихим, почти нежным. — Ммм? — я уже не могла говорить. — Ты засыпаешь. — Немного, — прошептала я, чувствуя, как его рука осторожно обнимает меня за плечи. — Просто посидим ещё немного. Он не стал спорить. Я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как его пальцы гладят мои волосы, и это было так спокойно, так безопасно, что я провалилась в сон, даже не заметив этого. Когда я открыла глаза, я была в своей кровати. Солнце только начинало вставать, и комнату наполнял мягкий золотистый свет. Я не помнила, как сюда попала. Не помнила, как шла по коридорам, как поднималась по лестнице. Помнила только его голос, его историю, его руки, которые держали меня. Я провела пальцами по волосам и замерла. Они пахли им — сандалом, кожей, чем-то ещё, что я не могла назвать, но что узнала бы из тысячи запахов. Я села на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. На тумбочке стоял стакан воды и лежала маленькая бумажная птичка — та самая, которую он сложил для меня несколько дней назад. Рядом с ней была записка, написанная твёрдым, уверенным почерком: «Спокойной ночи, Рэйвен. Спи спокойно». Я взяла птичку в руки, чувствуя, как её бумажные крылья касаются моих ладоней, и думала о том, что он отнёс меня в кровать. Что он поцеловал мои волосы. Что он стоял у моей двери и желал мне спокойной ночи, даже если я не могла его услышать. И я думала о том, что, наверное, это самое близкое к счастью, что я чувствовала за долгое время. Или, может быть, самое опасное. Я не знала. Но я держала птичку в руках и смотрела, как встаёт солнце, и думала о том, что завтра праздник. И что бы ни случилось, этот момент останется со мной навсегда. За два дня до праздника в дом пришёл портной. Я узнала об этом ещё утром, когда Ника, зашедшая разбудить меня, сообщила с лёгким волнением в голосе: — Леди, сегодня приехал мастер из столицы. Господин Морган распорядился, чтобы все сняли мерки к вечеру. Я кивнула, откладывая книгу, которую пыталась читать последний час без особого успеха. Мысли всё время ускользали, и я уже смирилась с тем, что сегодняшний день пройдёт в каком-то полусне. Но день, вопреки моим ожиданиям, оказался полон жизни. Первыми в гостиную, где расположился портной, отправились Аннэльес с Нериссой и Таддеусом. Я сидела в кресле у окна с книгой на коленях, но читать не могла — слишком интересно было наблюдать. Мастер, сухой старик с цепкими глазами и руками, которые помнили сотни тканей и тысяч тел, работал быстро и молча. Аннэльес обсуждала с ним фасон — что-то воздушное, цвета утренней зари, с длинными рукавами и глубоким вырезом. Нерисса, которая обычно была такой серьёзной, оживлённо спорила с матерью о цвете лент. Таддеус, которому, судя по всему, меньше всего хотелось стоять на месте, вертелся, пока портной не рявкнул на него, после чего мальчик замер с уморительно обиженным лицом. Я невольно улыбнулась. Следом пришли Лариэн с Донтэем. Лариэн была, как всегда, собранна и деловита — выбрала тёмно-синий шёлк, коротко объяснила фасон и встала ровно, пока портной снимал мерки. Донтэй, который, казалось, был готов к чему угодно, но не к тому, чтобы его измеряли, стоял с каменным лицом, и только когда мастер попросил его поднять руки, я заметила, как дёрнулся уголок его губ. Алдрик пришёл позже всех из взрослых. Он был занят больше всех — я знала, что он готовил что-то к празднику, что-то связанное с безопасностью, и его лицо было усталым, но спокойным. Портной работал с ним быстро, и Алдрик, в отличие от Донтэя, не выказывал никакого неудовольствия, только молча стоял, глядя куда-то в окно. — Единственный, кто занят больше меня, — сказал он, когда мастер закончил, — это Морган. Он придёт под вечер. — Как всегда, — фыркнула Лариэн, но в её голосе не было злости. Потом были дети. Луна влетела в комнату первой, размахивая лоскутом розовой ткани, который где-то раздобыла, и крича, что хочет платье «как у настоящей принцессы, с бантом и кружевами, и чтобы юбка была пышная-пышная». Торн пытался делать вид, что ему всё равно, но я видела, как он украдкой поглядывал на ткани, которые раскладывал помощник портного. Киран стоял с достоинством, не вертелся, и портной даже похвалил его. Каспиан, самый старший, держался с такой серьёзностью, будто это был не примерка, а военный совет. — Тебе идёт этот цвет, — сказала я ему, когда он выбрал тёмно-зелёный камзол. Он посмотрел на меня, и на его лице мелькнула тень улыбки. — Мама любила зелёный, — сказал он тихо. Я не нашлась, что ответить. А потом настала моя очередь. Портной осмотрел меня цепким взглядом, и я почувствовала себя неловко под его изучающими глазами. Он задавал вопросы — о цвете, о фасоне, о ткани, — и я отвечала, стараясь не смотреть на Аннэльес, которая сидела в кресле с бокалом вина и явно получала удовольствие от моей неловкости. — Платье должно быть светлым, — сказала я. — Голубым или розовым. Не слишком пышным. И чтобы было удобно. — Для праздника? — уточнил портной. — Для праздника, — подтвердила я. Он кивнул и начал снимать мерки, и я стояла неподвижно, глядя в окно, где уже начинал садиться вечер. И думала о том, что завтра — последний день перед Нурией. И что я не знаю, чего жду больше — праздника или того, что будет после. Морган пришёл, когда солнце уже почти село. Я сидела в кресле у окна, листая книгу, которую так и не смогла дочитать, когда дверь открылась и он вошёл. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, плечи были чуть опущены, и я заметила, как он провёл рукой по лицу, прежде чем взглянуть на портного. — Начинайте, — сказал он коротко. Портной, который уже начал убирать инструменты, поспешно разложил их снова. — Господин, нужно снять верхнюю одежду, — осторожно сказал он. Морган вздохнул — так тяжело, будто это была последняя капля, — и начал расстёгивать камзол. Я смотрела, как его пальцы, усталые, но всё ещё уверенные, справляются с пуговицами, и не могла отвести взгляд. Камзол упал на спинку стула. Он потянул галстук, ослабляя узел, и я увидела, как движется его кадык, когда он сглотнул. Потом — рубашка, лёгкая, белая, сквозь которую угадывались очертания плеч и груди. — Вы могли бы делать свою работу быстрее, — проворчал Морган, когда портной, явно нервничая, начал снимать мерки. — Простите, господин, но для точности... — Делайте. Он стоял, опустив руки, и смотрел куда-то в стену, и я вдруг заметила, как неестественно напряжены его плечи, как плотно сжаты челюсти. Он был как натянутая струна, и я понимала почему — праздник, подготовка, дети, гости, все эти люди, которые требовали его внимания, его решений, его времени. И этот портной, который сейчас касался его руками, измерял, записывал, прикидывал. — Если вы продолжите так ворчать, — сказала я, и голос мой прозвучал громче, чем я ожидала, — то превратитесь в ворчливого старика. И тогда ни один портной не сможет вам помочь. Он обернулся. И улыбнулся. Так искренне, так тепло, что я почувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. — Я уже старик, — сказал он, и в его голосе не было усталости — только та самая теплота. — Ты просто не замечала. — Старики не прыгают в фонтаны с детьми, — парировала я, сама не зная, откуда взялась эта смелость. Он рассмеялся — тихо, но так, что портной замер с сантиметром в руках. — Это вызов? — спросил он. — Это предупреждение, — ответила я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. Он покачал головой и отвернулся, чтобы портной мог продолжить, но я видела, что уголки его губ всё ещё подрагивают. И мне вдруг стало легко. Так легко, как не было уже очень давно. Морган начал разговаривать с портным — о тканях, о фасонах, о том, что нужно успеть к празднику. Потом он спросил меня: — Ты выбрала цвет? — Голубой или розовый, — ответила я. — Не решила ещё. — Голубой, — сказал он сразу. — Тебе пойдёт. — Откуда вы знаете? — удивилась я. Он посмотрел на меня через плечо, и в его взгляде было что-то, от чего я пожалела, что задала этот вопрос. — Я много на тебя смотрел, — сказал он просто. — Успел заметить. Портной кашлянул, и мы оба замолчали. Когда мерки были сняты и портной ушёл, я вышла в сад. Или мне показалось, что вышла? Я не помнила, как оказалась на скамье у фонтана, не помнила, сколько просидела, глядя на воду. В голове было пусто и тихо, и это было хорошо. Спокойно. А потом я услышала смех. Я подняла голову и увидела их. Морган стоял по пояс в воде фонтана, и на плечах у него висела Луна, которая визжала от восторга. Торн плескался рядом, пытаясь достать отца водой, Киран и Каспиан, которые обычно держались с таким достоинством, тоже были в воде, и Каспиан, самый старший, серьёзный Каспиан, сейчас хохотал, как мальчишка, потому что отец окатил его водой с головой. Я смотрела на них, и у меня щипало глаза. Не от грусти — от того, как это было красиво. Как он был с ними — не главой семьи, не железным правителем, просто отцом, который дурачится с детьми, потому что завтра праздник, и потому что они этого заслуживают. Луна заметила меня первой. — Рэйвен! — закричала она, размахивая руками. — Смотри, папа меня купает! — Я вижу, — крикнула я в ответ, улыбаясь. — Ты вся мокрая! — Мы все мокрые! — гордо объявил Торн. Они вышли из фонтана — все пятеро, мокрые, счастливые, и вода стекала с них ручьями, оставляя на камнях тёмные следы. Я оглянулась и увидела Нику, которая уже стояла с охапкой полотенец. — Я попросила её принести, — сказала я, вставая. Я взяла полотенце и протянула его Моргану. Он посмотрел на меня, и его губы дрогнули в смущённой улыбке — такой неожиданной на этом лице, что я на мгновение замерла. — Что? — спросил он. — Ничего, — я сунула полотенце ему в руки и отвернулась к детям. — Идите сюда, замерзнете. Я вытирала волосы Торну, который вертелся, как уж, и жаловался, что ему не холодно, и зачем вообще эти полотенца, когда можно просто побегать и высохнуть. Киран стоял смирно, позволяя мне промокнуть его тёмные кудри, и благодарил тихим голосом. Каспиан взял полотенце сам, но я всё равно провела рукой по его волосам, и он не отстранился. А Луна... Луна обхватила меня мокрыми руками и прижалась так, что я почувствовала, как её маленькое сердечко бьётся. — Ты вся мокрая, — сказала я, закутывая её в большое пушистое полотенце. — Простынешь. — Не простужусь! — твёрдо заявила она. — Папа сказал, что вода тёплая. — Папа сказал неправду, — усмехнулся Морган, заворачиваясь в полотенце. — Вода ледяная. Но оно того стоило. Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня — не на детей, не на фонтан, на меня. И в его глазах было что-то, от чего я забыла, как дышать. — Бегом в дом, — сказал он, отводя взгляд. — Переодеваться и греться. Дети побежали, толкаясь и смеясь, а я осталась стоять у фонтана, глядя, как вода успокаивается, смыкая круги там, где они только что плескались. —Ты сама дала мне эту идею, — сказал Морган. — так что, не смотри на меня так. Я не слышала его шагов. Не видела, как он подошёл. Только почувствовала, как его руки обхватили меня за талию, и мир перевернулся. Я летела в воду, и в ушах шумело, и я успела только вскрикнуть, прежде чем оказалась по пояс в холодном фонтане. Я вынырнула, отплёвываясь, и увидела его — стоящего на краю, улыбающегося так, как я никогда не видела. — Вы!.. — я не могла подобрать слов. — Я, — он протянул руку, помогая выбраться. — Ты сама виновата. Я схватила его за руку — и дёрнула. Он упал в воду с громким всплеском, и я засмеялась — так, как не смеялась, наверное, с детства. Он вынырнул, отряхиваясь, и посмотрел на меня с таким притворным возмущением, что я засмеялась ещё громче. — Теперь мы оба мокрые, — сказала я, когда смех наконец утих. — Теперь мы оба мокрые, — повторил он, и в его голосе не было ни капли сожаления. Мы стояли в фонтане, вода стекала по нашим лицам, по рукам, по одежде, и я смотрела на него, и он смотрел на меня, и мне казалось, что этот момент может длиться вечность. — Нам нужно переодеться, — сказала я первой. — Нужно, — согласился он, но не двинулся с места. Я сделала шаг назад, чувствуя, как вода колышется вокруг ног, и он шагнул за мной. — Морган, — сказала я. — Да? — Мы действительно промокнем. — Уже промокли, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни усталости, ни тревоги — только лёгкость, которую я так редко в нём видела. Я выбралась из фонтана первой, чувствуя, как тяжёлая юбка облепляет ноги. Он вышел следом, и мы пошли к дому — мокрые, смешные, нелепые, и мне казалось, что никто в этом замке никогда не видел нас такими. У двери он остановился. — Рэйвен, — сказал он, и я обернулась. — Что? — Спасибо, — сказал он. — За сегодня. Я хотела спросить, за что именно, но не стала. Только кивнула и пошла к себе, чувствуя, как холодная вода стекает по спине, и как тепло разливается в груди. Я только успела переодеться в сухое платье и сесть на кровать, выжимая волосы полотенцем, когда дверь распахнулась без стука. — Рэйвен! — Луна влетела в комнату, как маленький ураган. — Идём скорее! Папа будет рассказывать истории! — Какие истории? — я улыбнулась, глядя на её раскрасневшееся лицо. — Про путешествия! Когда он был молодым! Он обещал рассказать про море и про базары, и про всё-всё! Идём! Она схватила меня за руку и потащила, не слушая возражений. Я даже не успела высушить волосы как следует — просто накинула их на плечи и пошла за ней, чувствуя, как капли падают на платье. Луна влетела в спальню Морган так же стремительно, как в мою комнату, и я вошла следом — и замерла на пороге. Он был без камзола, в одних брюках и рубашке, которую только накинул на плечи и не успел застегнуть. Я видела его мышцы груди, ключицы, следы от воды, которые ещё не высохли на коже, и не могла отвести взгляд. — Папа! —Луна уже тянула к нему руки. — Рассказывай! Он подхватил её, прижимая к себе, и начал ходить по комнате, укачивая, хотя она и так готова была лопнуть от нетерпения. — Когда я был молод, — начал он, и голос его стал спокойным, размеренным, — я много путешествовал. И однажды я отправился на корабле в далёкие земли, где море было такого цвета, какого ты никогда не видела. — Какого? — Луна притихла, глядя на него во все глаза. — Синего, — сказал он. — Но не такого, как наше небо. Глубокого, тёмного, такого, что кажется, будто смотришь в бесконечность. И на берегу того моря был базар, где продавали шёлк, который светился в темноте, и фрукты, которые пахли так, что, закрыв глаза, можно было представить любой сад в мире. Я села в кресло у окна, слушая его голос, и смотрела, как он ходит по комнате, как Луна прижимается к нему, как её глаза закрываются, хотя она изо всех сил пытается их держать открытыми. — Там были лавки со специями, — продолжал он, — и хозяин одной из них, старый человек с седой бородой, научил меня различать сорта шафрана по запаху. Я думал, что это невозможно, но он сказал: «Если ты любишь, ты чувствуешь». И он был прав. Луна уже не смотрела на него — её голова клонилась к плечу, дыхание становилось ровным. — А ещё там были фонари, — сказал он тише. — Тысячи фонарей, которые поднимались в небо каждую ночь, и люди загадывали желания. И я загадал одно... Он замолчал, глядя на спящую дочь. Луна дышала ровно, её кулачок сжимал воротник его рубашки, и она была так похожа на Амиру в этот момент, что у меня перехватило дыхание. Он осторожно опустил её на кровать, накрыл одеялом, поправил волосы, выбившиеся из кос. И только потом повернулся ко мне. — Прости, — сказал он тихо, и на его губах была виноватая улыбка. — Она всегда так: просит историю, а засыпает через пять минут. — Это мило, — ответила я, чувствуя, как мои щёки горят. — У вас уговор? — У нас уговор, — он провёл рукой по волосам и только потом, заметив, что я смотрю, начал застёгивать рубашку. — Она слушает историю, я рассказываю. Она засыпает, я иду работать. Или пью чай, если повезёт. Он застегнул рубашку до половины и вдруг остановился, глядя на меня. — Ты хочешь чаю? — спросил он. — Хочу, — ответила я, хотя не была уверена. Он позвал слугу, и через минуту на низком столике у камина уже стояли две чашки, чайник и тарелка с печеньем. Я села на диван, он — в кресло напротив, и мы пили чай, и я смотрела, как огонь играет на его лице, и думала о том, что этот вечер — как подарок, который я не просила, но который хочу сохранить навсегда. — Ты готова к празднику? — спросил он. — Думаю, да, — я обхватила чашку руками. — Немного волнуюсь. — Не стоит, — он улыбнулся. — Всё пройдёт хорошо. Я позабочусь. Я хотела спросить, о чём именно он позаботится, но в этот момент в дверь постучали, и слуга сказал, что его ждут в кабинете. Он вздохнул — так же тяжело, как днём, — и поднялся. — Прости, — сказал он, и в его голосе была усталость, которую он так старательно прятал весь вечер. — Работа. — Я понимаю, — я тоже встала. — Иди. Он задержался на мгновение, глядя на меня, и мне показалось, что он хочет что-то сказать. Но он только кивнул и вышел, оставив меня одну в своей спальне. Я постояла, оглядываясь. Книги на столике у кровати, портрет детей на каминной полке, его рубашка, которую он снял днём, небрежно брошенная на спинку стула. Я подошла, провела пальцами по ткани, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Я взяла рубашку и аккуратно сложила, положив на край кровати. Потом вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре было тихо. Я шла к своей комнате, и в голове крутились обрывки его голоса, его улыбка, его руки, обхватившие меня у фонтана. И я не знала, что со мной происходит, но знала, что боюсь этого так же сильно, как хочу, чтобы это продолжалось. Я зашла в спальню, переоделась в ночную рубашку, легла. И как только голова коснулась подушки, провалилась во тьму. Снов не было. Только темнота, тишина и ощущение, что кто-то гладит меня по волосам. Я хотела открыть глаза, но не могла. Только чувствовала — тепло, близко, рядом. И это было так хорошо, что я не хотела просыпаться. Меня разбудил стук в дверь. Я открыла глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Комната была тёмной, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задвинутые шторы, и я поняла, что проспала гораздо дольше, чем планировала. — Леди Рэйвен? — голос Каспиана за дверью звучал тихо, почти робко, и это было так непохоже на него, что я мгновенно села на кровати. — Войдите, — сказала я, поправляя волосы и натягивая накидку на плечи. Дверь открылась, и на пороге появился Каспиан. За его спиной я заметила две тёмные фигуры — Киран и Торн, которые пытались спрятаться за старшим братом, но получалось у них плохо. — Простите, что беспокоим, — Каспиан говорил серьёзно, по-взрослому, но я видела, как его пальцы сжимают край камзола. — Вы не спустились к ужину. Мы... мы хотели убедиться, что всё в порядке. Я посмотрела на него, потом на выглядывающего из-за его плеча Торна, на Киран, который стоял чуть сзади, но я видела, как он переминается с ноги на ногу. И сердце моё сжалось от нежности. — Всё в порядке, — я улыбнулась. — Просто устала и не заметила, как уснула. — Мы поняли, — Каспиан кивнул, но не двинулся с места. Он переглянулся с братьями, и я заметила, как Торн что-то шепнул ему на ухо. — А ещё, — Каспиан снова посмотрел на меня, и в его голосе появилась та неуверенность, которую я так редко в нём слышала, — мы хотели спросить... не могли бы вы почитать нам книгу? В гостиной. Все заняты, и мы подумали... — Аннэльес уехала к себе, — выпалил Торн из-за спины брата. — Лариэн с Донтэем и Алдриком готовятся к празднику, а папа в кабинете, и нам сказали не мешать... — Мы не хотим мешать, — быстро добавил Киран. — Просто... если вы не заняты... Они стояли передо мной — три мальчика, которые так старались выглядеть взрослыми, но в этот момент были просто детьми, которым не хотелось оставаться одним в большом доме. — Конечно, — сказала я, и моя улыбка стала шире. — Дайте мне только накинуть платье. Я быстро оделась, чувствуя, как их взгляды прожигают дверь, за которой я скрылась. Когда я вышла, Торн подбежал ко мне и схватил за руку. — Я знаю, какую книгу! — сказал он возбуждённо. — Про рыцарей и принцесс! Папа читал нам её, когда мы были маленькими, но сейчас он занят, а там такие красивые картинки... — Мы уже большие для картинок, — заметил Киран, но без особой уверенности. — Картинки красивые, — твёрдо сказал Каспиан, и я поняла, что он тоже хочет смотреть картинки, но не может себе в этом признаться. Мы пошли в гостиную, и я чувствовала себя так, будто меня ведут на важную миссию. Торн не отпускал мою руку, Киран шёл рядом, поглядывая на меня снизу вверх, а Каспиан шагал впереди, как настоящий командир, расчищающий путь. В гостиной было тепло, камин горел, отбрасывая уютные тени на стены. Торн притащил огромную книгу в кожаном переплёте, такую тяжёлую, что он нёс её двумя руками, и положил на колени, когда я села на диван. — Садитесь, — сказала я, открывая книгу. Торн устроился рядом, прижимаясь к моему боку, и я почувствовала, как его маленькое тело расслабляется, когда я обняла его свободной рукой. Киран сел на пол у дивана, прислонившись спиной к моим ногам, и я заметила, как он вытянул шею, чтобы лучше видеть картинки. Каспиан помедлил, глядя на братьев, а потом сел с другой стороны, чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы видеть страницы. Я начала читать. «В те времена, когда короли ещё были храбрыми, а драконы — настоящими, жил один рыцарь...» Голос мой звучал в тишине гостиной, и я чувствовала, как мальчики замирают, слушая. Торн сначала пытался смотреть на картинки, но уже через несколько страниц его голова начала клониться, веки тяжелели. Я не переставала читать, только рука моя сама собой начала гладить его по волосам — мягко, успокаивающе. «...и рыцарь тот был не самым сильным, не самым богатым, но честь свою он ставил выше всего, ибо знал: без чести даже самый сильный меч становится бесполезным...» Торн уже не смотрел на картинки. Он прижался ко мне, его дыхание стало ровным и глубоким, и я чувствовала, как его маленькая рука сжимает край моего рукава, даже во сне не желая отпускать. Я продолжала читать, и Киран, который сначала сидел ровно, слушая внимательно, начал клониться вперёд, пока не упёрся лбом в край дивана. Я не останавливалась. Я не слышала, как открылась дверь. Только почувствовала движение воздуха и подняла глаза. Мориган стоял на пороге. Он был в лёгкой рубашке, почти прозрачной в свете камина, и я видела, как играют мышцы на его плечах, когда он прислонился к дверному косяку. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, и в вырезе угадывалась грудь, широкая, сильная, — тело человека, который привык к бою, к мечу, к долгим часам в седле. Я знала, что он командир всех военных сил Сангрейтов, знала, что даже Донтэй, лучший из Гончих, иногда поглядывает на него с завистью, а мальчики мечтают стать такими же. Но сейчас, в этом мягком свете, он был просто отцом, который нашёл своих детей. Он улыбнулся — так тихо, что я прочла эту улыбку скорее по глазам, чем по губам, — и прошёл в комнату. Бесшумно, как тень, он опустился в кресло напротив дивана, и я заметила, как Киран, даже сквозь дремоту, почувствовал его присутствие. Мальчик поднял голову, посмотрел на отца сонными глазами, и Морган протянул руку, приглашая. Киран не заставил себя ждать — он поднялся с пола и забрался к отцу на колени, устраиваясь поудобнее. Морган обнял его, одной рукой гладя по голове, и продолжил смотреть на меня, слушая историю, которую я читала. «...и когда принцесса увидела, что рыцарь готов пожертвовать собой ради неё, даже не требуя награды, она поняла, что нашла того, кого искала...» Голос мой дрогнул на мгновение, но я продолжала. Киран засыпал на руках у отца, его дыхание становилось ровным, и Морган всё так же гладил его по голове, не отрывая от меня взгляда. Я чувствовала этот взгляд, даже когда смотрела в книгу, даже когда переворачивала страницы, даже когда история подходила к концу. «...и жили они долго и счастливо, и честь их была так велика, что о них слагали легенды ещё много лет...» Я закрыла книгу, и в комнате воцарилась тишина. Торн спал, прижавшись ко мне, Киран спал на руках у отца, и только Каспиан, сидящий рядом со мной, всё ещё боролся со сном. Я видела, как его глаза закрываются, как он дёргает головой, пытаясь не поддаваться усталости, как его плечи опускаются, но он всё равно сидит ровно, стараясь быть взрослым. Я погладила его по голове, и он не отстранился. — Каспиан, — тихо сказал Морган. — Идём. Он поднялся с кресла, держа на руках спящего Кирана, и подошёл к дивану. Я видела, как играют мышцы на его спине под тонкой тканью рубашки, когда он наклонился, чтобы взять на другую руку Торна. Он поднял младшего так легко, будто тот ничего не весил, и я смотрела на его руки — сильные, уверенные, руки воина, который держал меч и командовал армиями, — и на то, как нежно они обнимают спящих детей. Каспиана поднялся, глядя на отца, и в его глазах было что-то, что заставило меня замереть. Восхищение. Любовь. Желание стать таким же. — Идём, — повторил Морган, и Каспиан кивнул. Я пошла за ними, сама не зная зачем. Может быть, потому что не хотела оставаться одна. Может быть, потому что хотела видеть, как это — быть отцом, который несёт своих детей в постель. В детской было тепло, горела свеча, отбрасывая мягкий свет на кровати. Морган осторожно опустил Торна на его постель, поправил одеяло, убрал волосы с его лба. Киран проснулся, когда отец клал его на кровать, и сонно прошептал: — Папа... — Спи, — тихо сказал Морган, гладя его по голове. — Завтра праздник. Киран кивнул и закрыл глаза, и через мгновение уже спал. Каспиан стоял у своей кровати, и я видела, как он борется со сном. Морган подошёл к нему, положил руку на плечо. — Ты сегодня был за старшего, — сказал он. — Я горжусь тобой. Каспиан посмотрел на отца, и на его лице появилась улыбка — такая искренняя, такая детская, что у меня перехватило дыхание. — Спокойной ночи, папа, — сказал он и лёг, натягивая одеяло до подбородка. Морган подождал, пока его дыхание станет ровным, и только потом повернулся ко мне. В свете ночника его лицо было мягким, усталым, но счастливым. — Спасибо, — сказал он, когда мы вышли в коридор. — Это важно для них. Для всех нас. Сегодня все были заняты, и я не хотел, чтобы они... — Они пришли ко мне, — перебила я. — Я рада. Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего я забыла, как дышать. — Ты им нужна, — сказал он тихо. — Им это важно. Мне это важно. Он проводил меня до спальни, и мы остановились у двери. Я ждала, что он скажет что-то ещё, но он только улыбнулся и коснулся моей руки — легко, почти невесомо. — Спокойной ночи, Рэйвен. — Спокойной ночи, — ответила я. Он ушёл, и я стояла, глядя ему вслед, пока его фигура не растворилась в полумраке коридора. Только тогда я зашла в комнату и закрыла за собой дверь. Я села на кровать, обхватив себя руками, и думала о том, что случилось сегодня. Мальчики. Они были как маленькие волчата, которые пытаются казаться взрослыми, которые храбрятся, которые учатся быть сильными. Но при отце они становятся просто детьми — маленькими, неопытными, такими, которые хотят забраться к нему на колени и слушать его голос, пока не уснут. И я видела, как они смотрят на него, как хотят быть похожими на него, как любят его. А он... он нёс их на руках, таких больших уже, но таких маленьких для него, и в его руках было столько нежности, что у меня щипало глаза. Я легла, натянув одеяло до подбородка, и закрыла глаза. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня — его улыбка у фонтана, его рубашка, расстёгнутая на груди, его руки, держащие спящих детей. И я засыпала с этим, не зная, что мне делать с чувствами, которые поднимались во мне, как вода в фонтане.