Замок железной крови.

Я стояла в пустоте. Вокруг не было ничего — только темнота, густая, почти осязаемая, и тишина, такая глубокая, что я слышала биение собственного сердца. А потом я увидела её. Женский силуэт в отдалении, бледный, почти прозрачный, но различимый. Она стояла, глядя на меня, и я чувствовала её взгляд, хотя не видела лица. — Верни, — сказала она, и голос её был сладким, мелодичным, таким, что хотелось слушать вечность. — Верни мне то, что ты взяла. Я хотела спросить, о чём она говорит, но не могла пошевелиться. Только стояла и смотрела, как она приближается, и с каждым её шагом темнота вокруг сгущалась. — Это не твоё место, — её голос стал твёрже. — Ты должна скитаться, а не я. Это несправедливо. Это я должна быть там. С ними. Она была уже близко, и я начала различать черты лица — русы волосы, светящиеся в темноте, тонкие брови, изогнутые в гневе, губы, сжатые в тонкую линию. — Он любит меня, — сказала она, и в её голосе появилась такая боль, что у меня заныло в груди. — Он мой. Я его. А ты... ты всего лишь... Она протянула руку, и я увидела её пальцы — бледные, почти прозрачные, с длинными ногтями. Она почти коснулась меня, и я почувствовала холод, исходящий от её ладони. — Ты всего лишь... Она замолчала, и её лицо исказилось. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике, и она начала таять, растворяться в темноте, как дым. Я хотела крикнуть, спросить, кто она, что она хотела, но голоса не было, только темнота, и тишина, и холод, который остался после её прикосновения. Я проснулась с криком. Комната была пуста, только лунный свет струился сквозь шторы, и сердце моё колотилось где-то в горле. Я сидела, обхватив себя руками, и чувствовала, как дрожу, хотя в комнате было тепло. Я знала, кто это была. Я знала её лицо, её голос, её боль. Амира. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание, но образ стоял передо мной — её пальцы, тянущиеся ко мне, её голос, полный отчаяния: «Верни». Что я взяла? Что я должна вернуть? Я не знала. Или не хотела знать. Я легла, натянув одеяло до подбородка, и долго смотрела в потолок, слушая, как бьётся сердце, и боясь закрыть глаза. И когда сон наконец пришёл, он был пустым и тихим, без снов, без голосов, без бледных рук, тянущихся из темноты. Но в глубине, там, где даже сны не могут достать, я чувствовала, что что-то изменилось. Что-то сдвинулось. И что эта ночь была только началом. Утро праздника началось с суеты, которая казалась мне почти оглушающей после долгих недель тишины и одиночества. Ника появилась в моей комнате, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев за окном, и я впервые за долгое время проснулась без тяжёлого осадка от ночных кошмаров. Только смутное ощущение, что мне снилось что-то важное, но память ускользала, оставляя после себя лишь лёгкую грусть. — Леди, ванна готова, — Ника говорила тихо, но в её голосе чувствовалось волнение, которое передалось и мне. — Портной прислал платье сегодня ночью. Говорят, он не спал двое суток, но закончил в срок. Я кивнула, позволяя ей проводить меня в ванную комнату, где уже поднимался пар от горячей воды, пахнущей лавандой и мёдом. Я погрузилась в воду, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая остатки тревоги, которая преследовала меня последние дни. Ника мыла мои волосы, и я заметила, как её руки замерли на мгновение. — Леди, — сказала она тихо, — ваши волосы... — Что с ними? — я открыла глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Они стали темнее, — она говорила осторожно, будто боялась меня напугать. — Но теперь они блестят. Как драгоценные камни на солнце. Я не ответила. Я знала, что мои волосы изменились — за эти недели они превратились из каштановых с рыжиной в пепельные, а теперь, кажется, стали ещё светлее. Но я не хотела думать об этом. Не сегодня. — Сегодня праздник, — сказала я, и Ника поняла, что спрашивать больше не стоит. Когда я вышла из ванны, на кровати уже лежало платье. Я замерла на пороге, глядя на него. Глубокий сапфирово-синий цвет переливался в утреннем свете, золотая вышивка горела, как настоящее сокровище. Лиф был расшит тончайшими золотыми нитями, образующими узоры, похожие на звёздное небо, а длинная струящаяся юбка переходила в роскошный шлейф, покрытый полупрозрачной вуалью с золотым орнаментом по краям. Рукава — свободные, полупрозрачные, с мягким объёмом — лежали рядом, ожидая, когда я надену их. Портной превзошёл самого себя. Это платье было создано не для того, чтобы в нём танцевать или пить чай в гостиной. Оно было создано для того, чтобы в нём появляться. Чтобы его запомнили. Ника помогала мне одеваться, и я чувствовала, как ткань ложится по фигуре, как корсет мягко облегает талию, как юбка струится при каждом движении. Когда она закончила, я села перед зеркалом, и она принялась за мои волосы. Она работала долго и тщательно, заплетая, укладывая, закалывая. Я смотрела в зеркало и видела, как мои волосы — темно-каштановые, с золотым отливом — собираются в сложную причёску, открывая шею и плечи. И вдруг я заметила, что выгляжу... хорошо. Не просто прилично, не просто отдохнувшей. Я выглядела так, будто никогда и не болела, будто не было этих ночных кошмаров, будто мои волосы всегда были такими — светлыми, блестящими, живыми. Я коснулась пряди, выбившейся из причёски, и улыбнулась своему отражению. — Сегодня праздник, — сказала я себе, и эти слова прозвучали как заклинание. Столовая встретила меня шумом и светом. Я остановилась на пороге, чувствуя, как все взгляды обращаются ко мне, но в этот раз в них не было холода. Только восхищение, радость и та особая теплота, которая бывает только в праздничные дни. Луна заметила меня первой. — Рэйвен! — закричала она, подбегая ко мне. Её платье было пудрово-розовым, с открытыми плечами — я всё ещё не могла понять, как Морган согласился на такой наряд, — украшенное объёмными розами и бантами. Пышная юбка кружилась вокруг неё, когда она вертелась, показывая себя со всех сторон. — Посмотри! Посмотри, какая я красивая! Папа сказал, что я похожа на принцессу! — Ты похожа на самую очаровательную принцессу. Луна засияла, и я вдруг почувствовала, что слова, которые я сказала, были не совсем моими. Будто кто-то другой говорил моим голосом, кто-то, кто уже говорил эти слова раньше, много раз, в другие праздники. Я отмахнулась от этой мысли — сегодня не время для странных ощущений. Я подняла глаза и оглядела столовую. Аннэльес сидела во главе стола, и её платье было изумрудно-зелёным, переливающимся от мягкого шалфея до тёмного лесного оттенка. Корсетный верх подчёркивал талию, а многослойная юбка с асимметричными драпировками и струящимися полупрозрачными рукавами делала её похожей на лесную королеву. Волосы её были собраны в сложный пучок, и только несколько локонов падали на плечи, добавляя образу мягкости. — Рэйвен, ты прекрасна, — сказала она, и её улыбка была искренней. — Этот цвет тебе очень идёт. — Спасибо, — ответила я, чувствуя, как щёки заливает румянец. Я перевела взгляд на мужскую половину стола. Каспиан и Киран уже были в своих праздничных нарядах. Каспиан выбрал глубокий синий мундир с красной подкладкой плаща, и выглядел он в нём так, будто готов к параду или к приёму у самого императора. Декоративные шнуры, броши, вышивка, меховая отделка на плече — всё это делало его старше, серьёзнее, и я вдруг поняла, что ещё немного, и он станет совсем взрослым. Киран был в тёмно-синем жилете поверх белой рубашки с объёмными рукавами, с красными декоративными вставками и длинной накидкой, богато отделанной по краям. В руках он держал трость — скорее игрушечную, чем настоящую, — и вид у него был такой важный, что я невольно улыбнулась. Торн, самый младший, был в простом, но элегантном костюме, и он единственный из братьев не пытался казаться взрослее. Он просто сидел на своём месте, болтая ногами, и ждал, когда начнётся завтрак. А потом я увидела Моргана. Он сидел во главе стола, и в этот момент поднял голову, встретившись со мной взглядом. Его мундир был белым и чёрным, с золотыми декоративными элементами и высокой линией воротника, которая делала его шею ещё более прямой, ещё более благородной. Алый плащ спадал с плеч тяжёлыми складками, добавляя образу драматичности и статуса. Узкие тёмные брюки, меч на поясе, наплечные детали — всё в нём кричало о силе, власти и той особой элегантности, которая бывает только у тех, кто привык командовать. Волосы его были уложены, но несколько прядей всё равно выбивались, падая на лоб, и это делало его чуть менее недосягаемым, чуть более живым. Он смотрел на меня, и я не могла понять, что читается в его глазах. Восхищение? Удивление? Что-то ещё, более глубокое, что я боялась назвать? — Рэйвен, садись, — позвала Луна, дёргая меня за руку. — Мы уже все ждём! Я села, и завтрак начался. Луна болтала без умолку, перескакивая с темы на тему. Она говорила о фонарях, которые будут запускать вечером, о сладостях, которые обещали привезти на рынок, о том, что она хочет станцевать с папой, и что Нерисса обещала показать ей, как правильно загадывать желание. — А ты что загадаешь? — спросила она у меня, и я не успела ответить, как она уже переключилась на отца. — Папа, а ты пойдёшь с нами на рынок? Ты обещал! — Пойду, — сказал Морган, и я заметила, как уголок его губ дёрнулся. — Если дела во дворце не задержат. Луна надула губы, но спорить не стала, а я посмотрела на Моргана внимательнее. Он выглядел так, будто его отправляют на казнь. Плечи чуть напряжены, челюсть сжата, взгляд устремлён куда-то в сторону, будто он уже мысленно был там, в императорском дворце, среди всех этих людей, которых он так не любил. Завтрак закончился быстро — все были слишком взволнованы, чтобы есть. Луна убежала в сад, Аннэльес с детьми поднялась к себе, чтобы закончить сборы, и я осталась в столовой одна, если не считать Моргана, который всё ещё сидел на своём месте, глядя в окно. Я подошла к нему. — Что случилось? — спросила я, и он повернулся ко мне. — До вечера я буду во дворце, — сказал он, и в его голосе была такая тоска, что я невольно улыбнулась. — С Аннэльес, Каспианом и Кираном. Светский приём. Разговоры ни о чём. Улыбки, которые никто не хочет дарить. — Вы не любите балы, — сказала я, и это было даже не вопросом. — Я никогда их не любил, — он провёл рукой по лицу, и я увидела, как устал он ещё до того, как день начался. — И с годами это чувство не стало легче. Я хотела сказать что-то утешительное, что-то правильное и подобающее случаю. Но вместо этого из моего рта вылетело: — Вы всегда можете просто взять и отравить всех. Я сама не поняла, как это сказала. Слова вышли легко, будто я говорила их тысячу раз, будто они были частью какого-то давнего разговора, который мы вели много лет. Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Но Морган... Морган улыбнулся. Не той вежливой, светской улыбкой, которую он, наверное, готовил для дворца. А той — настоящей, тёплой, почти родной. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько облегчения, будто я сказала именно то, что он хотел услышать. — Конечно, я могу, — сказал он, и в его голосе зазвучали те нотки, которые я слышала только в редкие моменты, когда он был по-настоящему собой. — Я всегда беру с собой яд. На всякий случай. Я замерла, не зная, шутит он или говорит серьёзно. Судя по его лицу — и то, и другое. — Но если я это сделаю, — продолжал он, и его улыбка стала чуть шире, — хлопот будет больше, чем пользы. А они мне ни к чему. Он поднялся, и я почувствовала, как близко он стоит. Запах сандала и чего-то ещё, что было только его, окружил меня, и я не могла пошевелиться. — Спасибо, — сказал он тихо. — За совет. Я не знала, что ответить. Он улыбнулся мне ещё раз — той самой улыбкой, которая делала его не главой семьи, не железным правителем, а просто мужчиной, который рад, что его поняли, — и вышел из столовой. Я осталась стоять, чувствуя, как колотится сердце. Что это было? Откуда взялись эти слова? Почему они ощущались такими правильными, такими своими? Я вспомнила, как смотрела на него перед завтраком, как он сидел за столом, такой красивый в своём мундире, и как в его глазах была тоска. И мне захотелось... я не знала, что мне захотелось. Просто я сказала то, что сказала, и это было правильно. Но почему? Почему это было правильно? Я покачала головой, отгоняя мысли. Сегодня праздник. Сегодня не время для вопросов, на которые у меня нет ответов. Я вышла в сад, где уже слышался звонкий голос Луны. Она носилась между фонарями, которые вчера развесили по деревьям, и её розовое платье мелькало среди зелени, как яркий цветок. — Рэйвен! — закричала она, увидев меня. — Играй со мной! Я улыбнулась и пошла к ней, чувствуя, как солнечный свет касается моего лица, как ветер играет с прядями волос, выбившимися из причёски, и как моё платье струится по траве, оставляя за собой золотой след. Сегодня праздник. И я решила, что буду просто радоваться этому дню, не думая о том, что было, и не боясь того, что будет.