Замок железной крови.

Луна была неисчерпаема. Мы играли в саду с утра до самого обеда — бегали между фонарями, которые покачивались на ветру, собирали цветы для венков, которые она тут же примеряла, поправляя и переделывая. Она показывала мне, как правильно загадывать желание, зажигая воображаемый фонарь, и я смотрела на её серьёзное лицо и думала, что, наверное, именно такой была Амира в детстве — живой, яркой, полной света. — А теперь ты! — командовала Луна, протягивая мне невидимый фонарь. — Закрой глаза и загадай что-то очень-очень важное. Я закрыла глаза и загадала. Не то чтобы я верила, что желания сбываются, но в этот момент, под солнцем, в саду, где всё было готово к празднику, мне хотелось верить. — Загадала? — Луна заглянула мне в лицо. — Загадала. — А что? — Если сказать, не сбудется. Она вздохнула с важным видом, кивнула, и мы побежали дальше. К полудню она начала тереть глаза, и я знала этот признак — скоро она начнёт капризничать, потом заплачет, а потом уснёт прямо на траве, если её вовремя не увести. Я отвела её в дом, где няня уже ждала, чтобы уложить на дневной сон. — Ты придёшь вечером? — спросила Луна, уже засыпая. — Обязательно. — Обещаешь? — Обещаю. Она улыбнулась и закрыла глаза, и я вышла в коридор, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Солнце светило в окна, и я подумала, что, наверное, не помешает немного отдохнуть перед вечером. Ника помогла мне раздеться, сняла тяжёлое платье, и я осталась в лёгкой нижней рубашке, пахнущей лавандой. — Я посплю час, — сказала я, падая на кровать. — Я разбужу, леди, — ответила Ника и вышла. Я закрыла глаза и провалилась в сон. Я открыла глаза и поняла, что я не в своей спальне. Стены, выложенные мозаикой, мягкий свет, льющийся откуда-то сверху, запах роз и сандала — я узнала это место. Дом Джина. Я медленно села, оглядываясь. Я была в той самой комнате, где мы пили чай в прошлый раз, только сейчас здесь было пусто и тихо. И всё же я чувствовала — я не одна. Я обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. На нём была лёгкая рубашка с распахнутым воротом, тёмные брюки, и он был босиком — такой домашний, такой свой, что у меня перехватило дыхание. — Я думал, ты больше не появишься, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего сердце сжалось. — Я скучал. Он шагнул ко мне, и я поднялась ему навстречу. Его руки обняли меня, и я прижалась к нему, чувствуя, как его тепло разливается по телу, как его дыхание касается моих волос. — Я тоже скучала, — прошептала я, и это было правдой. Я скучала по этому дому, по этому городу, по его голосу, по его рукам. Я скучала так сильно, что боялась себе в этом признаться. Он отстранился, заглядывая мне в лицо, и улыбнулся. И я забыла, как дышать. — Пойдём, — сказал он, беря меня за руку. — Я хочу тебе кое-что показать. Он повёл меня по коридорам, которые я уже начала узнавать, по лестницам, которые вели вверх, туда, где свет становился ярче, а воздух — прозрачнее. Мы вышли на балкон, и я замерла. Город лежал передо мной как на ладони. Белые дома, узкие улочки, зелёные сады, и над всем этим — небо, которое было не таким, как всегда. Солнце уже начало меркнуть, и край луны наползал на него, окрашивая всё вокруг в странный, золотисто-серебристый свет. — Сегодня затмение, — сказал Джин, стоя рядом. — Редкое. Раз в несколько десятков лет. Сегодня на базаре будут представления, танцы, музыка. Говорят, в такие ночи желания сбываются. Я смотрела на небо, на то, как свет меняется, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему я не могла дать имя. — Я хочу это увидеть, — сказала я. — Тогда пойдём, — он сжал мою руку. Базар был неузнаваем. Толпа, музыка, запахи — всё смешалось в один пёстрый, шумный, яркий поток. Мы шли по узким улочкам, и я чувствовала, как люди расступаются перед нами, как их взгляды скользят по мне, и я понимала почему. Я посмотрела на себя — алый лиф с открытыми плечами, глубокий вырез, золотая вышивка, крупные драгоценные вставки. Юбка — длинная, золотисто-песочная, с высоким разрезом, открывающим ногу при каждом шаге. Широкие полупрозрачные красные драпировки на руках струились за мной, как шёлковые ленты, создавая эффект танца. Массивный пояс из золотых цепочек и подвесок звенел при движении, украшения тяжело лежали на шее и в ушах, а сложный золотой головной убор с центральным камнем венчал мои волосы. Я чувствовала себя... другой. Смелее. Свободнее. Джин остановился, и я увидела, куда он смотрит. Танцовщицы. Они двигались в центре небольшой площади, и их тела изгибались в ритме музыки, текучей и тягучей, как мёд. Их наряды были похожи на мой — алый и золотой, струящийся, звенящий. — Твой наряд и их — одной цветовой гаммы, — заметил Джин, и я увидела в его глазах лёгкое удивление. Или мне показалось? Я отошла от него, пробираясь сквозь толпу, и нашла отражение в медном подносе, который продавец выставил на прилавок. Я смотрела на себя и не узнавала. Это была я? Эта женщина в алом, с золотом в волосах, с горящими глазами — это была я? — Тебе идёт, — сказал Джин, появляясь за спиной. Я обернулась. — Удалось тебе что-то узнать о герцогине? — спросила я, и вопрос прозвучал резче, чем я хотела. Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень досады. — Она всё время ускользает. Каждый раз, когда я думаю, что нашёл след, она исчезает. Как будто... как будто она не хочет, чтобы её нашли. Я кивнула, не зная, что сказать. И вдруг поняла, что не хочу говорить о герцогине. Не сейчас. Не здесь. — Пойдём отсюда, — сказала я, и он повёл меня прочь от толпы. Мы нашли пустое кафе в глубине базара, где никто не мог нас увидеть. Угловой столик, занавески, приглушённый свет. Хозяин принёс чай и сладости и исчез, оставив нас одних. Мы пили чай, и говорили о пустяках — о погоде, о том, какие сладости сегодня продавали на базаре, о том, что Луна будет в восторге, если я расскажу ей о танцовщицах. Я говорила, и слова лились легко, будто мы делали это сотни раз. Но потом он замолчал, и я замолчала, и тишина стала другой. — Я правда скучал, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он наклонился ко мне, и я не отстранилась. Его губы коснулись моих — мягко, невесомо, будто он спрашивал разрешения. Я ответила, и поцелуй стал глубже, жарче, и я забыла, где мы, забыла, кто я, забыла всё, кроме его рук, которые обхватили мою талию, притягивая ближе. Я оказалась у него на коленях, и его пальцы скользнули по моей спине, по плечам, по шее, и я чувствовала, как каждое прикосновение оставляет след. Мы целовались, и его дыхание смешивалось с моим, и мир сузился до этой комнаты, до этого стола, до его рук, которые гладили мои бёдра, поднимая юбку выше, выше... — Я хочу тебя, — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы касаются самого сокровенного. Он уложил меня на столик, и чашки звякнули, и сладости рассыпались, но мне было всё равно. Его губы скользили по моему животу, по бёдрам, ниже, и я выгнулась, чувствуя, как тело плавится, как мысли исчезают, остаётся только его язык, его руки, его дыхание. Я кончила с его именем на губах, и он поднялся, глядя на меня сверху вниз, и в его глазах горел огонь. Я видела, как он расстёгивает брюки, как готовится войти в меня, и я хотела этого, хотела так сильно, что не могла дышать. Но в этот момент кто-то позвал его. — Джин, — голос был далёким, но настойчивым. — Джин, ты нужен. Он замер, и на его лице появилось такое раздражение, что я невольно улыбнулась. Он наклонился, поцеловал меня в губы — быстро, жадно — и прошептал: — Я вернусь. И ушёл. Я лежала на столике, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце колотится, как тело всё ещё дрожит от его прикосновений. Я медленно села, поправила юбку, провела рукой по волосам. И в этот момент мир вокруг меня начал таять.