Замок железной крови.

Я открыла глаза. Я сидела в кресле. В кабинете. Кабинет Моргана. Огонь в камине горел ровно, на столике рядом стояла чашка с чаем, и я поняла, что держу её в руках. Чай был тёплым — значит, я здесь недавно. Как я здесь оказалась? Я не помнила, как пришла. Не помнила, как села в это кресло. Не помнила, как взяла чашку. Только сон — такой яркий, такой настоящий — стоял перед глазами, и я чувствовала его прикосновения на своей коже, его губы на своих губах. Я подняла глаза. Морган сидел за столом, склонившись над бумагами. Он был в своём мундире — белый, чёрный, золотой, алый плащ, волосы чуть растрёпаны, несколько прядей упали на лоб. Он писал что-то, и его лицо было сосредоточенным, серьёзным, таким, каким я привыкла его видеть. Он поднял голову и улыбнулся. — Проснулась? — спросил он, и в его голосе не было ничего, кроме тепла. — Ты пришла, села, взяла чашку и... уснула. Я не стал тебя будить. Я смотрела на него, и мысли путались. Джин. Морган. Алое платье. Белый мундир. Поцелуи. Улыбка. Я не понимала, где была, где я сейчас, что реально, а что — сон. — Я... я просто хотела посидеть с тобой, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Он ничего не заметил. Или сделал вид. В дверь постучали, и вошёл Донтэй. Он был в парадной форме, и вид у него был такой, будто он готов к бою — или к празднику, что в его случае было одним и тем же. — Господин, пора, — сказал он. Морган поднялся, одёрнул мундир, поправил плащ. Подошёл ко мне, и я поднялась ему навстречу. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Легко, быстро, будто это было самым естественным жестом в мире. — Мы увидимся вечером, — сказал он, и его губы коснулись моего лба. — А пока отдохни. Не хочу, чтобы ты устала первой. Он улыбнулся, поправил волосы — жест, который я видела у него сотни раз, — и вышел за Донтэем. Я осталась стоять, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как его поцелуй всё ещё горит на моём лбу. Что это было? Что происходит со мной? Я вышла в коридор и пошла к себе, пытаясь собрать мысли. Сон. Явь. Джин. Морган. Два мира, которые сталкивались во мне, и я не знала, где моё место, где я настоящая, где я должна быть. Я зашла в спальню, переоделась в ночную рубашку и легла, глядя в потолок. Я думала о Джине — о его губах, о его руках, о том, как он смотрел на меня, когда думал, что я больше не приду. Я думала о Моргане — о его поцелуе в лоб, о его улыбке, о том, как он поправил волосы перед уходом. Я думала о том, как оказалась в его кабинете. Я не помнила, как пришла. Не помнила, как села в кресло. Только сон, только Джин, только это странное, пугающее чувство, что я теряю себя между двумя мирами. И когда я поняла, что не нахожу ответов, что мысли путаются, что усталость наваливается снова, я просто закрыла глаза и позволила себе уснуть. На этот раз снов не было. Только темнота, тишина и где-то на границе сознания — ощущение, что меня ждут. В обоих мирах. Я очнулась от тишины. Не от шума, не от голосов, а именно от тишины — такой глубокой, что она казалась почти осязаемой. Я открыла глаза и поняла, что сижу на скамье у фонтана в саду. Как я здесь оказалась? Я не помнила, как выходила из спальни, не помнила, как шла по коридорам, как спускалась по лестнице. Только ощущение, что меня кто-то вёл, кто-то, кто знал дорогу лучше меня. Я посмотрела на воду. Она была спокойной, неподвижной, отражая небо, которое уже начинало розоветь. Скоро вечер. Скоро праздник. А потом я увидела его. Морган стоял у входа в сад, и даже издалека я чувствовала, что он — как натянутая струна. Плечи напряжены, челюсть сжата, руки сцеплены за спиной так, что побелели костяшки. Он смотрел куда-то вдаль, и на его лице было такое выражение, будто он только что вернулся с поля боя и всё ещё готов убить всех, кто посмеет встать у него на пути. Я смотрела на него, и слова сами сорвались с губ — легко, естественно, будто я говорила их тысячу раз: — Может, всё-таки убьёшь кого-нибудь? А то ты так вздыхаешь раздражённо, что ещё чуть-чуть — и взорвёшься. Он обернулся. И улыбнулся. Не той улыбкой, которую он дарил детям или слугам. Не той, которой улыбались на приёмах. А настоящей — усталой, тёплой, такой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Не сегодня, — сказал он, подходя ближе. — Скоро мы едем в город. У меня нет времени. Он остановился рядом, и я почувствовала запах сандала, кожи и чего-то ещё, что было только его. — К тому же, — он провёл рукой по мундиру, поправляя золотой шнур на плече, — я в парадной форме. Пачкать её не хотелось бы. Я улыбнулась. И вдруг почувствовала, что улыбка эта — не моя. Она была чьей-то ещё, кто уже улыбался так, сидя на этом же месте, глядя на этого же человека. Я отогнала эту мысль. Сегодня не время для странных ощущений. Морган сел рядом, и мы молча смотрели на воду. Тишина была такой, какая бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Я чувствовала его рядом, чувствовала, как напряжение постепенно уходит из его плеч, как его дыхание становится ровнее. — Во дворце было... — начал он и замолчал. — Ужасно? — подсказала я. — Хуже, — он усмехнулся. — Но Каспиан и Киран держались достойно. Аннэльес, как всегда, была великолепна. А я... я считал минуты до того момента, когда смогу уехать. Я хотела сказать что-то ещё, но в этот момент воздух прорезал звонкий голос: — Папа! Рэйвен! Луна бежала по саду, её розовое платье развевалось на ветру, волосы выбились из причёски, и она была похожа на маленький ураган, который сметает всё на своём пути. — Луна, осторожно! — крикнул Морган, поднимаясь, но она уже влетела в него, обхватив руками за пояс. — Папа, мы уже едем? Донтэй сказал, что скоро! Я уже всё готова! И фонарики, и платье, и... — Луна, — он опустился на корточки, взял её за плечи, заглядывая в глаза. — Ты должна сделать кое-что. — Что? — она замерла, готовая выполнить любой приказ. — Иди к Донтэю и Алдрику. Спроси у них разрешения. Если они скажут, что всё готово, мы сразу поедем в город. Луна посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него. Её глаза расширились. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Она не стала ждать больше ни секунды. Она развернулась и побежала так быстро, что её голос догонял её уже на полпути к дому: — Донтэй! Алдрик! Папа сказал спросить разрешения! Морган смотрел ей вслед, и я видела, как на его лице появляется та мягкость, которая бывает только когда он с детьми. — Она никогда не меняется, — сказал он, и в голосе его была такая любовь, что у меня заныло в груди. — Хорошо, что не меняется, — ответила я. Он сел рядом, и я почувствовала его руку — сначала на спинке скамьи, потом на моих волосах. Он играл с прядью, выбившейся из причёски, накручивая её на палец, отпуская, снова накручивая. Его пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как сердце начинает биться чаще, но не двигалась, боясь спугнуть этот момент. — Твои волосы изменились, — сказал он тихо. — Стали блестеть. Как золото. — Мне говорили, — ответила я, и голос мой был ровным, хотя внутри всё трепетало. — Мне нравится, — он замолчал, и его пальцы замерли на моём затылке. — Раньше они были как осенние листья. А теперь — как летнее солнце. Я не знала, что ответить. Я просто сидела, чувствуя его руку в своих волосах, и думала о том, что этот момент, наверное, останется со мной навсегда. — Морган! — голос Лариэн разнёсся по саду, резкий, деловой. — Нам нужно поговорить перед выходом! Он вздохнул — так тяжело, что я невольно улыбнулась. Его пальцы скользнули по моим волосам в последний раз, и он наклонился, целуя прядь, которая только что была у него в руках. — Я скоро вернусь, — сказал он, поднимаясь. Он ушёл быстрым шагом, поправляя на ходу мундир, и я смотрела ему вслед, чувствуя, как его поцелуй всё ещё горит на моих волосах. Я провела рукой по тому месту, которого касались его губы, и подумала о том, что этот жест был таким естественным, таким родным, будто он делал его тысячу раз. Будто я была той, кого он целовал так каждый день. Я сидела на скамье, глядя на фонтан, и слова, которые я сказала ему — про убийство, про взрыв, — всё ещё звучали в ушах. Они были такими же, как те, что я сказала утром. Чужими и в то же время своими. Словно кто-то другой говорил моим голосом, кто-то, кто знал этого человека лучше, чем я. Кто-то, кто уже сидел на этом месте, уже смотрел на эту воду, уже говорил эти слова. Я закрыла глаза, чувствуя, как вечерний ветер касается моего лица, как вода в фонтане журчит всё тише, как где-то в доме слышатся голоса, смех, топот маленьких ног. Я не знала, кто я в этом доме. Гостья? Член семьи? Жертва, которую приносят на алтарь? Или что-то ещё, чему я не могла найти названия? Я не знала, что происходит со мной. Почему я говорю слова, которые не планировала говорить. Почему оказываюсь в местах, куда не помню, как пришла. Почему его поцелуй на моих волосах ощущается так, будто он всегда там был. Я открыла глаза и посмотрела на небо. Оно становилось золотым, розовым, фиолетовым — всё смешивалось в одном ярком, живом закате, который обещал, что вечер будет особенным. Сегодня праздник. Я решила, что пока не буду искать ответы. Не буду думать о странных провалах в памяти, о чужих словах, которые вылетают из моего рта, о поцелуях, которые не помню, как получила. Сегодня я просто буду здесь. С ними. С этим домом. С этим человеком, который целует мои волосы и улыбается, когда я говорю ему убить кого-то. А завтра... завтра я подумаю обо всём этом. Обязательно. Я поднялась со скамьи, поправила платье и пошла к дому, где уже слышался радостный голос Луны, кричащей, что Донтэй и Алдрик всё разрешили и они едут прямо сейчас. Я улыбнулась и ускорила шаг. Сегодня я не хочу думать. Сегодня я хочу жить.