Замок железной крови.

Морган сидел в кабинете и смотрел на огонь. За окнами уже темнело — праздник Нурия приближался, и слуги заканчивали развешивать последние фонари. Дети носились по коридорам, Луна кричала, что хочет ещё один бант на платье, Торн спорил с Кираном о том, кто лучше запустит фонарь. Дом жил. Дышал. Радовался. А он не мог. Он заметил это не сразу. Сначала были мелочи — взгляд, который задерживался на нём дольше обычного. Улыбка, которая появлялась не вовремя. Жест, который он видел тысячи раз, но не от неё. От другой. Рэйвен. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Она меняется. Он не хотел этого замечать. Не хотел признавать, что женщина, которая сидит за его столом, смеётся с его детьми, приносит цветы в его кабинет — уже не совсем она. Но он видел. Всё началось за неделю до праздника. Он вошёл в столовую, и она подняла голову. На секунду — всего на секунду — её глаза стали другими. Не серо-голубыми, как у Рэйвен. А зелёными. Те самыми зелёными, которые он помнил так хорошо. — Доброе утро, — сказала она. Голос был её. Интонация — нет. — Доброе утро, — ответил он, стараясь не показать, что заметил. Она улыбнулась. Улыбка была её — мягкая, немного робкая. Но уголки губ дрогнули так, как умела только она. Морган сел на своё место и не мог есть. Она здесь, — подумал он. — Она внутри неё. И она постепенно выходит наружу. Через два дня он застал её в саду. Она стояла у фонтана и смотрела в воду. Её волосы — уже не каштановые, а шоколадные, почти черные как ночное небо — струились по плечам. Ветер играл с ними, и она не поправляла их. Амира никогда не поправляла волосы на ветру. Говорила: «Пусть летят. Это красиво». Рэйвен всегда убирала их в причёску. — Вы сегодня задумчивы, — сказал он, подходя. Она обернулась. На секунду — опять только на секунду — её лицо стало чужим. — Я думала о розах, — сказала она. — Их нужно подрезать перед заморозками. Садовник забыл. Морган замер. Розы. Амира любила розы. Садовник вечно забывал их подрезать, и она ругалась на него каждую осень. — Ты разбираешься в розах? — спросил он. — Немного, — она отвела взгляд. — Я... я читала об этом. Она читала. Конечно. Рэйвен много читала. Но это знание было не из книг. Морган кивнул и ушёл. В кабинете он закрыл дверь и долго стоял, глядя в стену. Она учится быть ею, — понял он. — Не просто забирает тело. Она учится двигаться, говорить, думать как она. Скоро я не смогу отличить. За три дня до праздника он нашёл её в библиотеке. Она сидела в кресле, которое всегда было любимым креслом Амиры — у окна, откуда открывался вид на сад. На коленях у неё лежала раскрытая книга, но она не читала. Смотрела в окно. — Ты часто приходишь сюда? — спросил он. — Да, — она подняла на него глаза. — Здесь спокойно. — Амира тоже любила это место. Она замерла. На её лице мелькнуло что-то — может быть, страх, может быть, узнавание. — Я знаю, — тихо сказала она. — Откуда? — Не знаю. Просто... знаю. Он сел напротив неё. Смотрел долго, стараясь разглядеть в её лице ту, кого он ждал, и ту, кто была перед ним. — Ты меня боишься? — спросил он. — Нет, — она покачала головой. — Я боюсь себя. — Почему? Она посмотрела на свои руки. — Потому что я перестаю понимать, кто я. Мои мысли — не мои. Мои желания — не мои. Иногда мне кажется, что я смотрю на себя со стороны. И та, другая — она... она сильнее. Морган молчал. — Вы знаете, что со мной происходит? — спросила она. Он знал. Но не мог сказать. Не мог признаться, что сам привёл её в этот дом, сам позволил этому случиться, сам выбрал смерть одной ради жизни другой. — Нет, — солгал он. — Не знаю. Она кивнула, будто ожидала этого ответа. Встала, закрыла книгу и вышла. Морган остался сидеть, глядя на пустое кресло. Знаю, — подумал он. — Я всё знаю. И ничего не могу сделать. Потому что, если я скажу правду, она сбежит. И она не вернётся. А если я промолчу — она умрёт. И тот, и другой выбор — убийство. В канун праздника он не спал. Морган стоял у окна в спальне и смотрел на фонари, которые слуги развесили в саду. Завтра Нурия. Завтра весь город будет петь, танцевать, запускать фонарики. Дети ждали этого дня с нетерпением. Луна уже неделю не могла уснуть, Торн строил планы, как поймает самую большую лягушку в пруду, Киран репетировал стихи, которые нужно будет прочитать. А он думал о ней. Он спустился вниз, прошёл по коридору, остановился у двери её комнаты. Свет не горел. Но он знал — она не спит. Он не стал стучать. Просто стоял и слушал тишину. Что ты чувствуешь, Рэйвен? — подумал он. — Боишься? Или уже не чувствуешь ничего? Ты знаешь, что умираешь? Или тебе кажется, что это просто сон? Прости меня. Прости, что не могу выбрать тебя. Прости, что ты стала…. Он отошёл от двери и вернулся в кабинет. На столе лежало письмо от Донтэя — ничего важного, обычный отчёт. Морган не стал его читать. Он сел в кресло, закрыл глаза и представил ее. Её улыбку. Её голос. Её руки, которые обнимали его. Скоро, — прошептал он. — Скоро ты вернёшься. Но почему мне так больно? На утро она спустилась к завтраку в синем платье — глубокий сапфир, золотая вышивка, длинные рукава. Морган смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была красивой. Она всегда была красивой. Но сегодня в ней было что-то другое. Уверенность. Плавность движений. Взгляд — прямой, спокойный, почти вызывающий. Это не Рэйвен смотрела на него. Это была она. — Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. — Доброе утро, — ответил он. Луна что-то рассказывала о фонариках, Торн спорил с Кираном, Каспиан читал книгу. Обычный утренний шум. Морган не слушал. Он смотрел на её руки — как она держит чашку, как поправляет волосы, как улыбается детям. Ты уже почти здесь, — подумал он. — Ещё немного — и ты вернёшься. А она исчезнет. Я знал это с самого начала. Я знал цену. Я согласился. Рэйвен поймала его взгляд и улыбнулась. Не своей улыбкой — чужой. Морган отвел глаза. Потому что я вижу вас обеих. И не могу спасти ни одну. Они ехали в город. Морган сидел рядом с ней в карете, и их руки почти касались. Дети смеялись, рассказывали о том, что хотят увидеть, спорили, кто первым запустит фонарь. А он смотрел на неё. Она смотрела на город — на огни, на толпу, на фонарики, которые уже начинали зажигать. Её лицо было спокойным, почти счастливым. — Ты рада? — спросил он. — Да, — ответила она. — Я люблю праздники. Она сказала «люблю». Не «нравится». Не «рада». Именно «люблю». Она всегда говорила «люблю». Морган отвернулся к окну. Я схожу с ума, — подумал он. — Я вижу её в каждой улыбке, в каждом жесте, в каждом слове. Или она действительно здесь? Или я просто хочу, чтобы она была здесь? Вечером он взял её за руку, когда они вышли из кареты. Она не отстранилась. — Держись рядом, — сказал он. — Здесь много людей. — Я не потеряюсь, — ответила она. Они шли по улицам, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его руку. Сильнее, чем обычно. Увереннее. Она всегда держала меня за руку крепко, — вспомнил он. — Будто боялась, что я исчезну. А Рэйвен — нежно, будто боялась, что я оттолкну её. Теперь — крепко. Он посмотрел на неё. Она улыбалась, глядя на фонари. Но он видел — в её глазах плескался чужой свет. Они купили два фонаря. Он помог ей зажечь свечу. Её руки не дрожали. — Загадай желание, — сказал он. Она закрыла глаза. И улыбнулась — той улыбкой, которую он запомнил на всю жизнь. Ее улыбкой. — Я загадала, — сказала она. — Что? — Тебе сказать, а если не сбудется? Он замер. Эту фразу говорила она. Всегда. Каждый раз, когда он спрашивал, о чём она загадала. Она отпустила фонарь, и он полетел в небо. Морган смотрел на неё. На её лицо, освещённое огнями. На её глаза, в которых уже почти не было Рэйвен. Скоро, — подумал он. — Скоро ты вернёшься. А я останусь смотреть на тебя и знать, что она умерла. И ничего не смогу изменить. Она повернулась к нему. — Что-то случилось? — спросила она. — Нет, — он покачал головой. — Всё хорошо. Она улыбнулась и взяла его за руку. Всё хорошо, — повторил он про себя. — Всё правильно. Она вернётся.