Замок железной крови.

Город встретил нас светом. Тысячи огней — гирлянды, фонари, лампы, свечи — всё это мерцало, переливалось, отражалось в окнах домов и в глазах людей. Узкие улочки, которые днём казались такими обычными, теперь превратились в волшебные коридоры, где каждый шаг отзывался эхом, а каждый поворот обещал новое чудо. Над головами покачивались флажки и бумажные звёзды, воздух был наполнен запахом жареных сладостей, цветов и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в такие ночи — когда кажется, что всё возможно. Толпа двигалась медленно, но не давила — люди улыбались, смеялись, дети бегали между взрослыми, и все были частью этого живого, дышащего праздника. — Не отставай, — сказал Морган, и я почувствовала, как его рука берёт мою. Лариэн с Алдриком сразу свернули в сторону, где виднелись палатки с картинами и другими художественными диковинками. Аннэльес с Нериссой и Таддеусом последовали за ними, и я слышала, как Таддеус что-то возбуждённо рассказывал сестре, а та смеялась. Донтэй, как всегда невозмутимый, взял за руки Каспина и Кирана, а Луна повисла у него на плече, и они направились к рядам с игрушками, где уже слышались восторженные крики детей. — А мы? — спросила я. — А мы просто пойдём вперёд, — сказал Морган, и его пальцы сжали мои чуть крепче. Мы шли медленно, и я чувствовала, как он наблюдает за мной, как его взгляд следит за тем, куда я смотрю. Я останавливалась у палатки с украшениями — он останавливался рядом. Я задерживала взгляд на витрине с тканями — он ждал, не торопя. Я смотрела на детей, которые запускали бумажных голубей в небо, — и он смотрел туда же, и я чувствовала, как его рука согревает мою. — Ты можешь купить всё, что захочешь, — сказал он, когда я в третий раз обернулась на лавку с шёлковыми платками. — Я ничего не хочу, — ответила я. — Мне просто нравится смотреть. Он ничего не сказал, но его пальцы сжали мои чуть крепче, и я поняла, что он понимает. Представление началось, когда мы вышли на главную площадь. Музыка разлилась в воздухе — негромкая, тягучая, такая, что хотелось закрыть глаза и просто слушать. Из-за домов показались фигуры в ярких костюмах: Нурия — девушка в жёлтом платье, с короной из цветов, шла впереди, и её лицо светилось в свете фонарей. За ней — Баркат, старец с ветвью дерева в руках, и Малика, несущая поднос с угощениями. И следом — дети, десятки детей, в бумажных коронах и с фонариками в руках, и все они пели, и толпа подхватывала, и я чувствовала, как этот звук поднимается в небо, к звёздам. Люди покупали фонарики — маленькие, бумажные, разных цветов и форм. Дети бегали между ними, смеялись, и их смех смешивался с музыкой, и казалось, что весь город стал одним большим праздником. В особенно людных местах Морган притягивал меня ближе, его рука ложилась мне на талию, и я чувствовала, как он защищает меня от толпы, даже когда толпа не была опасна. Я не сопротивлялась. Мне нравилось чувствовать его рядом, нравилось, как его пальцы иногда чуть сильнее сжимают мою руку, когда кто-то слишком близко проходил мимо. — Давай, — сказал он, останавливаясь у лавки, где продавали фонари. Он выбрал два — один голубой, с золотыми звёздами, другой — тёмно-синий, с серебряным полумесяцем. Он протянул мне голубой, и я взяла его, чувствуя, как тонкая бумага шуршит в пальцах. — Ты знаешь, как это делается? — спросил он. — Покажи. Он встал за моей спиной, его руки обхватили мои, и он направил их так, чтобы я правильно держала фонарь. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его грудь за своей спиной, и сердце билось где-то в горле. — Сначала нужно зажечь свечу, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Потом подержать, чтобы фонарь наполнился теплом. И только потом отпустить. Он помог мне зажечь свечу, и я чувствовала, как воздух внутри фонаря нагревается, как он начинает тянуться вверх, как будто хочет улететь. — Загадай желание, — сказал он. Я закрыла глаза и загадала. Не то, которое должна была загадать. Не про талант, не про храм, не про Амиру. Я загадала, чтобы этот момент никогда не кончался. — Отпускай. Мы отпустили фонари вместе. Они поднялись в небо — голубой и тёмно-синий, — и я смотрела, как они плывут вверх, смешиваясь с тысячами других огней, и казалось, что всё небо усыпано звёздами, которые родились здесь, на земле, и теперь возвращаются домой. Морган взял меня за руку и увёл с площади. Мы шли по узкой улочке, потом по другой, и толпа осталась позади, и огни стали тише, и я слышала только наши шаги и своё дыхание. Он привёл меня на мост. Старый, каменный, увитый плющом, он нависал над каналом, и отсюда был виден весь город — и огни фестиваля, и тысячи фонарей, поднимающихся в небо, и звёзды, которые, казалось, тоже были частью этого праздника. — Красиво, — сказала я, глядя на это сияние. — Да, — ответил он, но смотрел не на фонари. Он повернул меня к себе, его пальцы скользнули по моему подбородку, приподнимая моё лицо. Я смотрела в его глаза, и в них отражались тысячи огней. Он поцеловал меня. Мягко, невесомо, будто боялся спугнуть. Но я ответила, и поцелуй стал глубже, и его руки обхватили мою талию, прижимая ближе, и я чувствовала, как его губы двигаются в такт моим, и это было так правильно, так естественно, будто мы делали это сотни раз. Будто эти губы всегда целовали меня. Будто эти руки всегда обнимали мою талию. Будто я всегда была здесь, в этот момент, на этом мосту, под этими огнями, с ним. Мы оторвались друг от друга, когда услышали детские голоса внизу. Луна что-то кричала Донтэю, и её смех разносился по набережной. — Нам пора, — сказал Морган, и его голос был хриплым. — Пора, — согласилась я. Он взял меня за руку, и мы пошли обратно, в толпу, к огням, к нашим. Дети спали уже в карете. Луна устроилась на коленях у отца, её голова лежала на его плече, и она что-то бормотала во сне — наверное, продолжала праздник там, где его прервала. Торн привалился к Каспиану, и старший брат обнимал его, хотя сам уже клевал носом. Киран сидел с Донтэем и смотрел в окно, но его глаза закрывались, и он боролся со сном, как мог. Аннэльес и Нерисса тихо переговаривались, обсуждая картины, которые видели, а Лариэн и Алдрик сидели молча, и я видела, как его рука иногда касается её, и она не отстраняется. Я смотрела на них, на огни, которые оставались за окном, и чувствовала, как усталость наливает свинцом тело. Но это была хорошая усталость. Та, которая бывает после долгого дня, наполненного светом и счастьем. Морган поймал мой взгляд и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Дома я поднялась к себе, чувствуя, как веки тяжелеют. Ника помогла мне снять платье, распустить волосы, и я осталась в лёгкой ночной рубашке, пахнущей лавандой. — Вы отдохнули, леди? — спросила Ника. — Да, — ответила я. — Сегодня был хороший день. Она улыбнулась и вышла, пожелав спокойной ночи. Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как сон наваливается, и вдруг поняла, что я уже не в своей комнате. Я стояла перед дверью. Перед дверью в спальню Моргана. Я не помнила, как сюда попала. Не помнила, как вышла из своей комнаты, как прошла по коридору, как поднялась по лестнице. Я просто моргнула — и оказалась здесь. Я подняла руку, чтобы постучать, но не успела. Дверь открылась. Морган стоял на пороге. Он уже снял мундир, остался в лёгкой белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, и тёмных брюках. Волосы его были растрёпаны, и он выглядел таким... домашним. Своим. Он улыбнулся, и я почувствовала, как его рука касается моей щеки. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он тихо, и впустил меня. Я вошла, и дверь закрылась за мной. Я не знала, зачем я здесь. Не знала, что буду делать. Но моё тело двигалось само, будто знало дорогу, будто делало это уже тысячу раз. Я подошла к нему, и мои руки легли ему на плечи, скользнули по груди, по пуговицам рубашки. Я расстегнула их, одну за другой, и ткань упала с его плеч, открывая кожу, горячую, живую. Я смотрела на него, на шрамы, которые пересекали его грудь и плечи, на сильные руки, которые держали меня так нежно, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему я не могла дать имя. Я поцеловала его. Страстно, жадно, будто тосковала по нему вечность. Его руки обхватили меня, прижимая ближе, и я чувствовала, как его язык проникает в мой рот, как его пальцы скользят по моей спине, по бёдрам, поднимают ночную рубашку, оголяя кожу. Он поднял меня — легко, будто я ничего не весила, — и отнёс на кровать. Я чувствовала его вес на себе, его руки, которые гладили мои ноги, поднимались выше, к бёдрам, к животу, к груди. Он лапал меня, жадно, нетерпеливо, и я стонала, когда его пальцы находили соски, сжимали их, гладили, доводя до исступления. Я чувствовала, как его рука скользит под ночную рубашку, ниже, к самому сокровенному, и я уже не могла думать, только чувствовать. — Я хочу тебя, — прошептала я, и он вошёл в меня. Он был такой большой, что я выгнулась, чувствуя, как он наполняет меня, и мне казалось, что я кончу только от этого, от того, как он заполняет меня целиком. Он начал двигаться — чётко, твёрдо, и каждое его движение отдавалось во мне, и я чувствовала, как всё внутри сжимается, как волна нарастает. Он целовал меня, и я отвечала, и его язык двигался в такт его бёдрам, и я не знала, где он кончается и где начинаюсь я. А потом пришли воспоминания. Я видела себя — не себя, но себя — под ним. Его руки на моих бёдрах, его пальцы, вжимающиеся в кожу. Его лицо, искажённое страстью. Его движения — то быстрые, то медленные, то глубокие, то почти невесомые. Я слышала свой голос — не свой, но свой — который стонал, кричал, звал его по имени. Я чувствовала, как его спина — мощная, широкая — напрягается под моими пальцами, когда я вцепляюсь в него, чтобы не потеряться. Я не знала, где он настоящий, а где — наваждение. Где я сейчас, а где — тогда. Где воспоминание, а где — реальность. Я кончила с криком, чувствуя, как тело выгибается, как мир взрывается тысячей огней, как Морган делает ещё несколько толчков — жёстких, глубоких — и кончает в меня, и его дыхание смешивается с моим, и я чувствую, как он падает на меня, и я обнимаю его, прижимая к себе. Я была почти в забытьи, когда он придвинул меня ближе, укладывая головой себе на плечо. Я чувствовала, как его рука гладит мои волосы, как его дыхание становится ровным, как сердце успокаивается. — Спи, — прошептал он, и я закрыла глаза. Я засыпала, чувствуя его тепло, его запах, его руки, которые держали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть. И в этом сне не было ни снов, ни кошмаров, ни голосов, ни бледных рук, тянущихся из темноты. Была только тьма, тёплая и мягкая, и ощущение, что я там, где должна быть. Что я вернулась домой. Что я всегда была здесь. Я открыла глаза и поняла, что я не в своей спальне. Стены из тёплого камня, лёгкий ветерок, колышущий занавески, запах роз и сандала — дом Джина. Я сидела на низком диване в той самой комнате, где мы пили чай в прошлый раз, и солнце, пробивающееся сквозь резные ставни, рисовало на полу причудливые узоры. — Ты здесь, — голос Джина раздался за спиной, и я обернулась. Он стоял в дверях, и вид у него был взволнованный. Не тот лёгкий, насмешливый Джин, который водил меня по базару и шептал комплименты на ухо. Другой — сосредоточенный, почти серьёзный. — Я нашёл зацепку, — сказал он, подходя ближе. — Про Амиру. Я замерла. — Какую? — Пришлось обратиться к сильфам, — он сел рядом, и я заметила тени усталости под его глазами. — Воздушные джины — они всё видят, всё слышат. За плату, конечно, но они согласились помочь. — И что они сказали? — Видели её. В каньоне. Недалеко от города. Он поднялся и протянул мне руку. — Пойдём. Пока свет не ушёл. Я взяла его за руку, и мы вышли. Каньон встретил нас ветром и тишиной. Огромные стены из красного камня вздымались вверх, и песок, мелкий, золотистый, скрипел под ногами. Воздух был сухим и горячим, хотя солнце уже начинало клониться к закату. Где-то вдалеке кричала птица, и эхо разносило её крик по ущелью, делая его то громче, то тише. — Здесь, — сказал Джин, показывая на расщелину между скал. Мы шли долго. Песок осыпался под ногами, и я несколько раз поскользнулась, но Джин каждый раз успевал подхватить меня, не давая упасть. Он вёл меня через каньон, и я чувствовала, как он напряжён, как его взгляд сканирует каждый камень, каждую тень. — Она здесь была, — сказал он, когда мы вышли на небольшую площадку, нависающую над пропастью. Я увидела следы. Обугленные камни кострища, свёрнутый спальный мешок, несколько пустых банок из-под еды. И книги — стопка книг, аккуратно сложенных у стены. — Её лагерь, — прошептала я, подходя ближе. Я опустилась на корточки, рассматривая книги. Древние трактаты о проклятиях, несколько свитков на незнакомом языке, дневник в кожаном переплёте. Я протянула руку, чтобы взять его, но Джин остановил меня. — Не сейчас, — сказал он. — Она может вернуться. Если она узнает, что мы здесь были... — Что? — Я не знаю, — он покачал головой. — Но сильфы сказали, что она ищет что-то опасное. Что-то, что может нарушить равновесие. Я посмотрела на лагерь ещё раз. Всё выглядело так, будто хозяйка ушла ненадолго и должна была вернуться с минуты на минуту. Но пыль на книгах говорила о другом — её не было здесь уже несколько дней, а может, и недель. — Мы опоздали, — сказала я. Джин не ответил. Он только взял меня за руку и повёл обратно. Мы вернулись в его дом, когда солнце уже почти село. Я переступила порог, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, и вдруг мир вокруг меня начал таять. Стены поплыли, свет померк, и я почувствовала, как что-то тянет меня вниз, в темноту. — Рэйвен? — голос Джина был далёким, искажённым. Я хотела ответить, но не смогла. Только почувствовала, как его руки сжимают мои, а потом — пустота. Я открыла глаза. Я лежала на кровати. В спальне Моргана. Солнце уже светило в окна, и я чувствовала его тепло на своей коже. Я повернула голову и увидела его. Морган был в одних брюках, босиком, и он делал отжимания на ковре у кровати. Его спина — широкая, мощная, покрытая лёгкой испариной — двигалась вверх и вниз с размеренной, почти механической точностью. Мышцы перекатывались под кожей, и я не могла отвести взгляд. Я замерла, стараясь дышать ровно. Не хотелось, чтобы он заметил, что я проснулась. Хотелось просто смотреть. На то, как его лопатки двигаются, когда он опускается, как напрягаются плечи, когда поднимается. На его руки — сильные, жилистые, которые ещё вчера держали меня так нежно и так жадно одновременно. Он закончил, поднялся, и я прикрыла глаза, притворяясь спящей. Я слышала его шаги — тяжёлые, уверенные, — потом звук воды из ванной, потом тишину. Когда он вышел, я чуть приоткрыла глаза. На нём было только полотенце. Низко на бёдрах, оно не скрывало ни широкой груди, ни рельефного пресса, ни той дорожки тёмных волос, которая спускалась от пупка вниз. Вода стекала с его плеч, с рук, с груди, и я смотрела на капли, которые задерживались в ложбинках мышц, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Он начал одеваться. Натянул брюки, потом взял рубашку — белую, тонкую, почти прозрачную на свету. Я смотрела, как его пальцы застёгивают пуговицы, одну за другой, как ткань скрывает его тело, и не могла пошевелиться. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мне, конечно, приятно внимание рано утром. Но, может, лучше скажешь хоть доброе утро? Я замерла. Он знал. Всё это время знал. Я села на кровати, чувствуя, как щёки заливает румянец. Но слова, которые вылетели из моего рта, были не теми, которые я планировала сказать. — Я лучше продолжу наблюдать и наслаждаться, — сказала я, и голос мой звучал совсем не так, как я ожидала. В нём была лёгкость, насмешка, что-то такое, от чего Морган обернулся и улыбнулся. Он подошёл ко мне, наклонился и поцеловал в лоб. — Мне сейчас надо уйти, — сказал он, и его пальцы скользнули по моим волосам. — Работа. Встретимся за завтраком. Он поправил воротник рубашки, одёрнул манжеты и вышел, оставив меня одну. Я сидела на кровати, чувствуя его поцелуй на своём лбу, и думала о том, что сказала. Это была не я. Или я? Я не знала уже. Я поднялась, нашла свою ночную рубашку — на ней не было ни следа того, что случилось ночью, но моё тело помнило. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый толчок. Я вернулась в свою комнату, где меня уже ждала Ника. Когда я вошла, она посмотрела на меня, и на её лице появилась лёгкая улыбка. Она ничего не сказала про укусы на шее, про засосы, про синяки на бёдрах, которые я заметила, когда снимала рубашку. Только помогла мне переодеться и сказала: — У вас был хороший вечер, леди? Я не ответила. Только улыбнулась