Замок железной крови.

Ника помогала мне одеваться, и я смотрела в зеркало, пытаясь собрать мысли. Но мысли не слушались. Я заметила это ещё в храме, когда пыталась встать и не смогла — будто кто-то другой управлял моим телом, а я только наблюдала со стороны. Теперь, стоя перед зеркалом, я чувствовала это снова. Вот я хочу поправить выбившуюся прядь — и рука уже тянется к волосам. Вот я думаю, что сегодня прохладно, и стоит накинуть шаль — но следующая мысль, которая приходит мне в голову, совсем не моя. Я слышу её как будто со стороны: «Этот синий цвет ему идёт, надо будет заказать ещё один камзол такого оттенка». Я замерла с шалью в руках. Кому? Зачем? Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Не потому, что я изменилась — хотя изменилась, волосы стали светлее, черты тоньше, глаза больше. А потому, что в моей голове теперь жил кто-то ещё. Я вспомнила слова из рукописи о подчинении через грех. О том, что джин может получить власть над волей. О том, что человек перестаёт быть хозяином своих мыслей. Но это же не про меня? Я не заключала никаких договоров. Я не просила Джина о помощи. Я просто... я просто приходила к нему. Гуляла с ним. Целовала его. Или это была не я? Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Ника закончила с платьем и отошла, смотря на меня с лёгким беспокойством. — Всё хорошо, леди? — спросила она. — Да, — я улыбнулась, и улыбка вышла кривой. — Просто устала. Ника кивнула, но я видела, что она не поверила. Она никогда не верила, когда я говорила, что всё хорошо. Я вышла в коридор и пошла к лестнице, и каждый шаг отдавался в висках. В голове крутились чужие мысли, обрывки чужих воспоминаний, и я не знала, как с ними бороться. «Надо будет сказать ему, чтобы он не так сильно нагружал Каспиана. Мальчику нужно отдыхать». Я остановилась на верхней ступеньке. Чьи это мысли? Чьи заботы о мальчиках? Чья рука поправляет невидимый воротник? Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Когда я открыла их, я уже спускалась по лестнице, и мои ноги двигались сами, неся меня в столовую, где уже горели свечи и слышались голоса. Морган заметил меня, как только я вошла. Он сидел во главе стола, и его лицо, усталое после долгого дня, осветилось улыбкой. Той самой — тёплой, родной, от которой у меня перехватывало дыхание. — Рэйвен, — сказал он, поднимаясь. — Ты выглядишь лучше. — Я чувствую себя лучше, — ответила я, и это была неправда, но он не должен был знать. Он отодвинул для меня стул, и я села рядом с ним. Дети уже были на своих местах — Луна сонно клевала носом над тарелкой, Торн пытался поймать кусочек мяса, который катился по столу, Киран и Каспиан о чём-то тихо переговаривались, и я слышала обрывки их разговора о тренировке. Аннэльес не было — она осталась в городе с Нериссой и Таддеусом, Лариэн и Алдрик ушли к себе, Донтэй дежурил у ворот. Мы были только свои. Ужин прошёл в тишине, которую нарушали только детские голоса. Луна рассказывала о том, что видела на утреннем фестивале, и я слушала её, но слова ускользали, а в голове звучали другие голоса, другие истории. «Он тогда так смешно упал с лошади. Я смеялась до слёз, а он обиделся и не разговаривал со мной целый день». Я замерла с вилкой в руке. Это воспоминание было таким ярким, таким настоящим — я видела зелёный луг, белую лошадь, мужчину, который лежит в траве и смотрит на меня с притворной обидой. Его лицо было в тени, но я знала, кто это. Я знала. — Рэйвен? — голос Моргана вернул меня в реальность. — Ты в порядке? — Да, — я улыбнулась. — Просто задумалась. Он посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. После ужина дети разошлись по своим комнатам. Луна уже спала на руках у няни, Торн еле волочил ноги, и даже Каспиан с Киран выглядели уставшими после долгого дня. — Идите, — сказал Моргана, целуя их в макушки. — Я приду позже. Они ушли, и мы остались одни. — Прогуляемся? — спросил он, протягивая мне руку. Я взяла её, и мы вышли в сад. Ночь была тёплой, звёздной, и воздух пах цветами и водой из фонтана. Фонари, которые развесили к празднику, ещё горели, отбрасывая мягкий золотистый свет на дорожки. Мы шли медленно, и он рассказывал. — Ты знаешь, когда мы только поженились, это было... странно, — сказал он, глядя на воду. — Мы притворялись, что любим друг друга, и делали это так хорошо, что к концу первого месяца были готовы убить друг друга. Я улыбнулась, и в голове всплыло воспоминание — ссора в гостиной, брошенная ваза, его крик, её слёзы, а потом вдруг — смех, и они оба сидят на полу среди осколков и не могут остановиться. — Она разбила твою любимую вазу, — сказала я, и слова вылетели сами. Он остановился и посмотрел на меня. — Откуда ты знаешь? Я замерла. Я не знала. Я не могла знать. Но я знала. — Ты рассказывал, — быстро сказала я. — Или Аннэльес. Я не помню. Он смотрел на меня долго, потом кивнул и пошёл дальше. — Потом мы ходили в оперу, — сказал он, и я услышала в его голосе улыбку. — Это было ужасно. Она хотела уйти после первого акта, я хотел остаться, и мы поссорились прямо в ложе. А потом... — Потом ты сказал, что если она останется, ты купишь ей ту шляпку, которую она хотела, — сказала я, и это воспоминание пришло так же легко, как первое. — И она осталась. И всю вторую часть шептала тебе на ухо, какая это скука, пока ты не начал смеяться. Морган остановился и повернулся ко мне. В свете фонарей его лицо было серьёзным, почти встревоженным. — Рэйвен, — сказал он тихо. — Откуда ты это знаешь? Я открыла рот, чтобы сказать, что он рассказывал, что я слышала от Аннэльес, что это просто догадка. Но слова застряли в горле. — Я не знаю, — сказала я честно. — Я просто... знаю. Он смотрел на меня долго, и я боялась, что он спросит ещё что-то, что я не смогу объяснить. Но он только кивнул и взял меня за руку. — Когда родился Каспиан, я подарил ей сад, — сказал он, и мы пошли дальше. — Она хотела его контролировать. Сажать цветы, выбирать деревья, решать, где будет фонтан. И она это делала. Требовала отчётов от садовника, спорила с ним о сортах роз, ругалась, если кто-то смел посадить цветок не на том месте, где она задумала. Я засмеялась, и это был не мой смех — но он был таким правильным, таким своим, что я не могла остановиться. — А когда посадили не те лилии, она заставила их пересадить три раза! — сказала я, и слова лились сами. — И садовник чуть не уволился, а ты отпаивал его вином целый вечер, чтобы он остался! Морган засмеялся — громко, свободно, так, как я редко его слышала. — Ты права, — сказал он. — Я думал, он уйдёт. Но она потом сама извинилась. Принесла ему пирог и сказала, что больше не будет... — он запнулся. — Не будет... что она сказала? — Что больше не будет трогать его лилии, — сказала я. — Но через неделю всё равно пересадила. Мы стояли на дорожке, глядя друг на друга, и я чувствовала, как его воспоминания становятся моими. Я видела Амиру — не на портрете, а живую, с руками в земле, с выбившимися из причёски волосами, с торжествующей улыбкой, когда она наконец добилась нужного оттенка роз. Я слышала её смех, когда он пытался спорить, и её голос, когда она говорила: «Ты же знаешь, я всегда делаю по-своему». И я чувствовала его любовь — такую огромную, такую всепоглощающую, что у меня перехватывало дыхание. — Рэйвен, — сказал он, и его голос был тихим. — Ты на неё похожа. Иногда я смотрю на тебя и вижу её. В жестах, в словах, в том, как ты смеёшься. Я замерла. — Прости, — сказал он, отворачиваясь. — Я не должен был... — Нет, — я взяла его за руку. — Всё хорошо. Я... я понимаю. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах боль, которую он носил в себе все эти годы. — Я скучаю по ней, — сказал он. — Каждый день. Каждую минуту. И иногда мне кажется, что она вернулась. Что она здесь. Что я снова могу... Он не договорил. Я стояла, глядя на него, и чувствовала, как чужие воспоминания накрывают меня с головой. Я знала, что он скажет. Я знала, что он чувствует. Потому что эти чувства были и моими. — Ты можешь, — сказала я, и слова вылетели сами. — Она здесь. Я здесь. Он смотрел на меня долго, и я видела, как в его глазах борется надежда и боль. Потом он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Мне нужно идти, — сказал он, и его голос был хриплым. — Дети ждут. Он ушёл, и я стояла на дорожке, глядя ему вслед. Мои губы шевелились, и я не сразу поняла, что говорю. — Он всегда так уходит, — сказала я вслух. — Когда не знает, что сказать. Я замерла. Это были не мои слова. Не моя мысль. Чья-то ещё, кто жил во мне, кто знал этого человека лучше, чем я. Я пошла к дому, и каждый шаг давался с трудом. В голове крутились чужие воспоминания, чужие мысли, чужие чувства, и я не знала, где заканчиваюсь я и начинается кто-то другой.