Замок железной крови.

Аннэльес сидела у окна в своей комнате и смотрела на сад. Комната была большой — слишком большой для одной женщины, как иногда казалось ей самой. Шторы из тяжёлого бордового бархата, кровать с балдахином, старый комод, на котором стояли портреты детей в серебряных рамках. Здесь пахло ландышами — её любимыми духами, которые муж привозил из столицы каждый год на годовщину свадьбы. Она любила эту комнату. Любила свой дом. Любила свою семью, свой сад, свою спокойную, размеренную жизнь, в которой не было места тайнам и предательствам. Или она так думала. Внизу, в саду, кипела жизнь. Аннэльес смотрела в окно, положив подбородок на сложенные руки, и наблюдала за детьми. Луна бегала за бабочками — её светлое платье мелькало между кустами роз, она смеялась, запрокинув голову, и была так похожа на Рэйвен, что у Аннэльес сжалось сердце. Торн пытался поймать лягушку у пруда. Он ползал на четвереньках по мокрой траве, весь в зелёных разводах, с горящими глазами охотника. Лягушка была проворной — она ускользала в последний момент, и Торн каждый раз издавал разочарованный возглас, но не сдавался. Киран и Каспиан сидели на старой скамье под яблоней. Они о чём-то спорили — Каспиан жестикулировал, а Киран слушал, нахмурившись, и иногда качал головой. Два брата, два характера, два будущих мужчины, которые когда-нибудь унаследуют этот дом, эти земли, эту сложную, запутанную историю, о которой они пока ничего не знали. Обычный день. Обычная жизнь. Но внутри Аннэльес было неспокойно. Она вспомнила тот день, когда Рэйвен пришла к ней. Это было за несколько недель до ритуала — или, может быть, за несколько месяцев, Аннэльес уже сбилась со счёта. Время в этом доме текло иначе: иногда слишком быстро, иногда останавливалось вовсе, особенно в те минуты, когда случалось что-то важное. Рэйвен вошла без стука — она всегда входила без стука, даже когда Аннэльес просила её не делать этого. У неё была такая манера: бесцеремонная, но не наглая; домашняя, но не фамильярная. Как у кошки, которая чувствует себя хозяйкой, но не показывает этого. Она села на стул напротив, сжала руки в замок и посмотрела Аннэльес прямо в глаза. Её лицо было бледным — бледнее обычного, а под глазами залегли тени, которые не скрывала даже самая лучшая пудра. — Со мной что-то происходит, — сказала Рэйвен. Голос её был ровным, но Аннэльес слышала в нём дрожь — ту самую, которая появляется, когда человек говорит правду, но боится, что ему не поверят. — Что ты имеешь в виду? — спросила Аннэльес, ставя чашку на блюдце. — Я слышу чужие мысли, — Рэйвен посмотрела на свои руки. — Не всех. Не постоянно. Но иногда... иногда я слышу голос. Чужой. Они говорят вещи, которых не говорят вслух. Плохие вещи. Вещи, которые... - она запнулась-которые меня пугают. Аннэльес молчала. — Я исчезаю, — продолжала Рэйвен. — Мои воспоминания становятся тусклыми. Я помню, что любила белые фрезии, но не помню, почему. Я помню, что боялась темноты, но не помню, когда это началось. Я помню... я помню свою мать. Но иногда мне кажется, что это была не моя мать. Что это была чужая женщина. Чужая жизнь. Она подняла глаза. В них была мольба — не громкая, не требовательная, а тихая, почти незаметная. Такая, которую можно не заметить, если не смотреть внимательно. — Я не знаю, что со мной происходит, — сказала Рэйвен. — Но я думаю что, вы знаете. Аннэльес тогда побледнела. Не потому, что испугалась — хотя испугалась. А потому, что поняла: Рэйвен не дура. Она чувствовала. Она догадывалась. Она была на грани — на той страшной грани между незнанием и знанием, которая тоньше лезвия. — Я не могу тебе помочь, — сказала Аннэльес. Слова вышли сухими, безжизненными, как прошлогодние листья. — Я не прошу помощи, — ответила Рэйвен. — Я прошу правды. Скажи мне, что происходит. Я заслуживаю знать. Аннэльес молчала. Долго. Так долго, что Рэйвен встала, подошла к окну, постояла, глядя на сад, и тихо сказала: — Ты знала с самого начала, да? С того дня, как я переступила порог этого дома. Аннэльес не ответила. — Ты знала, что я —не гостья. Ты знала, кто я. И зачем я здесь. — Да, — выдохнула Аннэльес. Это «да» стоило ей больше, чем любое признание в её жизни. Рэйвен кивнула. Медленно, будто что-то внутри неё подтвердилось — неожиданное, но давно ожидаемое. — Спасибо за честность, — сказала она. И ушла. Аннэльес осталась сидеть в кресле, сжимая в руках пустую чашку, и чувствуя, как мир вокруг неё рушится. Она знала. Знала с самого начала. Не с первого дня — нет, в первый день она ещё надеялась, что это ошибка. Что Рэйвен — просто бедная которую приютили из жалости. Что ритуал — это старая сказка, которую никто не будет воплощать в жизнь. Но потом она увидела взгляд Моргана. Не тот взгляд, которым мужчина смотрит на женщину — даже не тот, которым смотрят на любовницу или на врага. Другой. Взгляд строителя, который оценивает материал. Холодный, пристальный, расчётливый. Он смотрел на Рэйван, искал в ней что-то — может быть, силу, может быть, слабость, может быть, ту самую искру, которая сделает ритуал возможным. И тогда Аннэльес поняла. Она знала, что Рэйвен — не член семьи. Не гостья, которая останется навсегда. Она знала, что Рэйвен — сосуд. Инструмент. И она молчала. Потому что это была не её тайна. Потому что Морган не простил бы предательства. Потому что если бы Аннэльес сказала правду — если бы она предупредила Рэйвен, помогла ей сбежать, — она потеряла бы всё. Свой дом. Своих детей. Свою безопасность. Она выбрала себя. И теперь — теперь она жила с этим выбором. Однажды, уже после того разговора, когда Рэйвен стала ещё бледнее, ещё тише, ещё больше похожей на тень, к Аннэльес пришёл Алдрик. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Алдрик умел смотреть — не как муж, не как друг, а как человек, который видит тебя насквозь, и это было одновременно пугающим и облегчающим. — Почему ты не сказала ей правду? — спросил он. Аннэльес сидела у окна — на том же месте, где сидела сейчас, — и смотрела на сад. Дети играли внизу, и всё было как всегда. — Потому что это не моя тайна, — ответила она. — Это тайна Моргана. Не моя. Алдрик усмехнулся — невесело, с горечью. — Ты всегда умела прятаться за чужими спинами. — Я не прячусь, — она повернулась к нему. — Я не вмешиваюсь в то, что меня не касается. — Она умрёт, — сказал Алдрик. Просто. Как констатируют факт. — Знаю. — И тебе всё равно? Аннэльес тогда не ответила. Она отвернулась к окну, сделала вид, что не слышит, и продолжила смотреть, как Луна бегает за бабочками. Но вопрос Алдрика застрял в ней, как заноза. Сейчас, сидя у того же окна, глядя на тот же сад, Аннэльес думала об этом. Мне не всё равно. Она вспомнила, как Рэйвен впервые вошла в столовую. Было утро, солнце только начинало подниматься, и зал был залит золотистым светом. Рэйвен остановилась на пороге — робкая, неуверенная, в простом сером платье, которое явно было не по размеру. Дети с любопытством уставились на неё — Луна даже перестала жевать. — Это Рэйвен, — сказал Морган. — Она будет жить с нами. Аннэльес смотрела, как дети её разглядывают. Луна — с открытым интересом, Торн — с подозрением, Киран — с лёгким испугом, Каспиан — с той странной серьёзностью, которая иногда появлялась у него на лице, делая его взрослее своих лет. Рэйвен улыбнулась. Той улыбкой, которая была такой искренней, такой тёплой, такой... настоящей, что Аннэльес на мгновение забыла, зачем она здесь. Забыла про ритуал. Про тайну. Про то, что эта женщина — не гостья, а жертва. — Здравствуйте, — сказала Рэйвен. — Я буду жить с вами. Луна потянула её за рукав. — А ты умеешь играть в куклы? Рэйвен рассмеялась — мягко, чуть грустно, как будто этот вопрос вернул её в собственное детство. — Умею. Но я лучше читаю книги. — Я люблю книги! — воскликнул Торн, забыв о подозрениях. И всё. Лёд растаял. Рэйвен стала своей — почти сразу, как будто всегда здесь была. Как будто не хватало только её, чтобы дом стал полным. Она хорошая, — подумала тогда Аннэльес. — Она не заслужила того, что с ней будет. Но она не сказала ни слова. Аннэльес видела, как тает Рэйвен. Она замечала всё — каждую мелочь, каждую деталь, каждую трещину, которая появлялась в этой хрупкой, живой женщине. Сначала изменились волосы. Горничные шептались, что это от болезни, но Аннэльес знала: это от магии. От той невидимой силы, которая высасывала из Рэйвен её саму. Потом изменились жесты. Рэйвен всегда двигалась плавно, грациозно, как танцовщица. Но теперь её движения стали угловатыми, неуверенными, чужими. Она задевала углы столов, роняла чашки, спотыкалась на ровном месте. Как будто её тело переставало слушаться. Потом изменился голос. Тот самый, которым она читала детям на ночь, которым смеялась, запрокинув голову, которым шептала: «Всё будет хорошо». Голос стал ниже, хрипловатым, иногда срывался на чужую интонацию — на ту, которая принадлежала ей. Аннэльес слышала это. Видела. Понимала. И молчала. Она видела, как Рэйвен смотрит на свои руки — тонкие, бледные, почти прозрачные — и не узнаёт их. Как она подносит ладонь к лицу и долго смотрит, будто видит в первый раз. Как её губы шепчут что-то — может быть, своё имя, может быть, чужое, — а глаза наполняются слезами, которые она не проливает. Она исчезает, — думала Аннэльес. — Прямо на моих глазах. И я ничего не делаю. Аннэльес встала и подошла к зеркалу. Большое, в тяжёлой дубовой раме, с лёгким налётом времени на стекле. В нём отражалась женщина в изумрудном платье — красивая, богатая, уважаемая. Сестра главы семьи Сангрейт. Мать двоих детей. Жена герцога — сильная, спокойная, непроницаемая. И трусиха. Она смотрела на своё отражение долго. Изучала каждую морщинку, каждый седой волос, каждую тень под глазами. — Ты могла помочь, — сказала она своему отражению. Отражение молчало — как и положено отражениям. — Ты могла сказать ей правду. Предупредить. Дать ей шанс сбежать. Ты могла найти способ остановить ритуал. Пойти к Моргану. Потребовать, чтобы он нашли другой путь. Другую жертву. Любую. Только не её. Тишина. — Но ты не сделала, — продолжала Аннэльес. Голос её дрожал — не от страха, а от стыда. — Потому что боялась. Боялась Моргана. Боялась потерять свой дом, своих детей, свою спокойную, комфортную жизнь. Боялась, что если ты встанешь на сторону Рэйвен — ты останешься одна. Она замолчала, прижала ладонь ко лбу. Ладонь была горячей — слишком горячей для такой спокойной женщины. — А теперь она умрёт. И это будет на моей совести. Она отошла от зеркала. Села на кровать — на ту самую, где ворочалась по ночам, слушая, как ветер за окном играет с шторами. Где иногда, в предрассветные часы, когда дом затихал и в нём не оставалось никого, кроме неё и её мыслей, она позволяла себе плакать. Не громко. Не надрывно. Тихо. Слёзы капали на подушку, и она вытирала их рукой, прежде чем дети проснуться. — Прости меня, Рэйвен, — прошептала Аннэльес. — Прости, что я слабая. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встало лицо Рэйвен — улыбающееся, живое, такое настоящее. — Прости, что не стала сильной. В комнате было тихо. Только ветер за окном, только дети в саду, только стук её собственного сердца, которое, кажется, начало биться иначе — тяжелее, медленнее, как будто прощаясь с чем-то, чего уже не вернуть.