Седьмой корпус, третья смена

Автобусы всегда пахнут началом лета. Автобус трясло так, будто он держался вместе исключительно на скотче, старых молитвах водителя и желании детей наконец доехать. Жара липла к окнам. К сиденьям. К раздражению. К голосам, которых в тесном салоне становилось всё больше с каждым километром. — Если ты ещё раз ткнёшь меня этим журналом, я выкину тебя в форточку. — Форточка закрыта. — Тогда открою. — Ты даже бутылку открыть не смог пять минут назад. — Это была бракованная крышка! — Это были твои слабые руки. — Минхо! Где-то сзади кто-то уже смеялся. Кто-то спорил, кому достанется нижняя кровать. Кто-то доедал растаявший шоколадный батончик. Кто-то слушал музыку в дешёвых наушниках, из которых звук всё равно слышал весь ряд. Летние автобусы всегда были одинаковыми. Слишком шумными. Слишком душными. И почему-то именно из них начинались воспоминания, которые потом не отпускали годами. Хан развалился на сиденье так, будто дорога принадлежала лично ему. В руках — потрёпанный плеер. На коленях — рюкзак, который явно собирали в последнюю ночь перед выездом. Минхо сидел рядом с выражением человека, уже уставшего существовать. — Ты можешь перестать качаться? — Нет. — Почему? — Потому что скучно. — Скучай молча. Хан повернулся. Посмотрел на него секунд пять. — Ты всегда такой злой? — Только с утра. — Сейчас два часа дня. — Значит, особенно с утра. Хан фыркнул. — У тебя лицо человека, который жалуется на детей ещё до того, как стал взрослым. — А у тебя лицо человека, который обязательно потеряется в первый день смены. — Не потеряюсь. — Потеряешься. — Нет. — Да. — Спорим? Минхо даже не повернул голову. — На что? — На сок из столовой. — Ты слишком бедный для серьёзных ставок. — Это жестоко. — Это правда. Где-то через проход Феликс пытался объяснить Чанбину, почему брать три пачки сухариков на двухнедельную смену — плохая идея. Чанбин выглядел человеком, готовым защищать своё право на стратегические запасы. — Это инвестиция. — Это килограмм соли. — Это продуманность. — Ты собираешься открыть подпольный магазин еды? — Не исключено. Сынмин, сидящий перед ними, даже не обернулся. — Я заранее не даю вам в долг. — Мы ещё ничего не просили, — возмутился Чанбин. — Но попросите. С другой стороны автобуса Йеджи пыталась организовать хоть какое-то подобие порядка. Безуспешно. — Кто взял мой журнал?! — Какой именно? — лениво спросила Рюджин. — Голубой. — Не я. — Ты даже не повернулась посмотреть. — Потому что это слишком очевидно. Йеджи прищурила глаза. — Это ты. — Докажи. — Рюджин. — Недостаточно доказательств. — РЮДЖИН. — Ладно, он у меня. — Почему?! — Потому что тебе нужно учиться делиться. — Это мой журнал! — Именно. Сидящая возле окна Лиа тихо смеялась, будто наблюдала сериал, который смотрела уже третий сезон подряд. Впереди автобуса кто-то начал петь. Очень плохо. Очень громко. К нему немедленно присоединились ещё трое. — Нет, — сказал Минхо. — Да, — сказал Хан. — Нет. — Да. — Даже не думай. Хан уже повернулся назад. — РЕБЯТА, ДАВАЙТЕ ЕЩЁ ГРОМЧЕ!! Минхо закрыл глаза. Похоже, смена обещала быть долгой. Очень долгой. Лагерь появился неожиданно. После лесной дороги. После бесконечных деревьев. После ощущения, будто мир сузился до автобуса, жары и пластиковых бутылок с тёплой водой. Старые ворота. Выцветшая вывеска. Высокие сосны. Корпуса, стоявшие чуть в стороне, словно им самим было лень просыпаться после прошлых смен. И сразу — шум. Чужие чемоданы. Свист вожатых. Списки. Крики: — ПЯТЫЙ ОТРЯД СЮДА! — НЕ ТОЛКАЕМСЯ! — КТО ПОТЕРЯЛ ПАКЕТ С КРОССОВКАМИ?! — ЭТО МОЙ! — НЕТ, МОЙ! Августовское солнце било прямо в глаза. Воздух пах нагретой пылью, соснами и чем-то очень знакомым. Лагерным. Невозможно объяснить этот запах нормально. Только узнать. Лето в лагерях всегда пахло так, будто у времени внезапно появились собственные духи. Хан выпрыгнул из автобуса первым. Слишком резко. Споткнулся о ступеньку. Сделал вид, что так и было задумано. Минхо молча прошёл мимо. — Даже часа не прошло. — Я не упал. — Почти. — Почти не считается. — Для тебя считается. Площадка перед корпусами уже напоминала стихийное бедствие. Чемоданы. Рюкзаки. Подростки. Вожатые с папками. Дженни стояла чуть в стороне, поправляя кепку и щурясь от солнца. Возле неё Лиса пыталась удержать одновременно бутылку воды, сумку и разговор с Чонгуком, который уже успел найти волейбольную площадку. — Смотри! Сетка! — Мы приехали две минуты назад! — И? — Ты ненормальный. — Это комплимент. — Нет. — Тогда тоже спасибо. — Ты вообще умеешь стоять спокойно? — А ты? Лиса задумалась. — Хороший вопрос. Намджун держал список отрядов. Выглядел обречённо. — Почему здесь двадцать восемь фамилий? — Потому что их двадцать восемь? — предположил Юнги. — Почему это должен делать я? — Потому что ты согласился. — Я не соглашался. — Ты кивнул. — Я чихнул. — История уже переписана. Где-то сбоку Тэхён фотографировал абсолютно всё подряд на одноразовый фотоаппарат. Корпус. Собаку у столовой. Чьи-то кеды. Облака. — Зачем ты сфотографировал мусорку? — спросил Чимин. Тэхён посмотрел серьёзно. — Атмосфера. — Это контейнер. — Художественный контейнер. — СЕДЬМОЙ КОРПУС! Крик вожатого разрезал шумный двор. Часть подростков подняла головы. Кто-то уже потащил вещи. Кто-то сразу начал спорить за кровати ещё до входа внутрь. Седьмой корпус выглядел… старым. Не страшным. Просто очень пережившим жизнь. Деревянные ступени. Потрескавшаяся краска. Окна, которые явно открывались исключительно через силу характера. — Выглядит надёжно, — сказал Хёнджин. Ступенька под ним подозрительно скрипнула. — Никогда не верь зданию, которое отвечает тебе звуками, — пробормотал Сынмин. Внутри пахло деревом, старым лаком, солнцем из открытых окон и чем-то сладким. Наверное, остатками прошлых смен. Лагерные комнаты всегда хранили чужое лето. Даже после уборки. Даже после новых детей. На подоконниках всё равно будто оставались следы чужих разговоров, недосыпа и вечернего смеха. — НИЖНЯЯ МОЯ! — заорал кто-то из дальнего угла. — СЛИШКОМ ПОЗДНО! — ЭТО НЕЧЕСТНО! — ЖИЗНЬ НЕЧЕСТНА! Хан ворвался в комнату. Увидел свободную нижнюю. Рванул к ней. В ту же секунду с другой стороны туда направился Минхо. Они остановились одновременно. Молчание. Секунда. Две. — Нет, — сказал Минхо. — Да. — Даже не начинай. — Я увидел её первым. — Ты увидел её через мои плечи. — Неправда. — Правда. — Докажи. — У меня глаза есть. Хан поставил рюкзак прямо на кровать. Минхо посмотрел на рюкзак. На Хана. Снова на рюкзак. — Это объявление войны? — Это борьба за комфортные условия существования. — Ты не переживёшь войну со мной. — А ты не переживёшь верхнюю кровать. — ... — Попался. В комнате уже смеялись. Феликс, разбирающий сумку возле окна, качал головой. — Вы знакомы час и уже ведёте себя как разведённая пара. — НЕ ГОВОРИ ТАКОЕ, — одновременно ответили оба. Пауза. Ещё больше смеха. Минхо выглядел так, будто хотел выйти обратно в автобус и попросить вернуть его домой. За окном ветер шевелил сосны. Где-то далеко свистнул вожатый. А над площадкой медленно натягивали гирлянды для вечерней дискотеки. Первая ночь смены ещё даже не началась. Но лагерь уже начинал жить своей собственной жизнью. И никто из них пока не знал, что через несколько дней весь седьмой корпус будет сидеть на крыше запасного склада, делить один пакет мармелада на десятерых, слушать музыку из старой колонки и клясться, что это лето никогда не закончится. Хотя лагеря редко спрашивают, готов ли ты к тому, чтобы потом скучать по ним слишком долго. Столовая оказалась ровно такой, какой и должна была быть любая уважающая себя лагерная столовая. Слишком шумной. Слишком жаркой. С запахом компота, хлеба, влажного пола и чего-то неопределённо молочного. — Почему здесь так громко? — пробормотала Джису, оглядывая длинные ряды столов. — Потому что здесь подростки, — ответил Юнги. — Их буквально привезли автобусами. — Это объясняет всё. Очередь двигалась мучительно медленно. Кто-то уже жаловался на суп. Хотя суп ещё даже не попробовал. — Я чувствую предательство заранее, — серьёзно заявил Чанбин, глядя в тарелку. — Ты смотришь на картофельное пюре. — Именно. — Ты драматизируешь. — Нет. Я защищаю свои права. Лиса смеялась так громко, что несколько человек впереди обернулись. Чонгук рядом уже спорил с Феликсом о том, реально ли за смену выиграть все спортивные соревнования. — Реально. — Нет. — Реально. — Ты даже не знаешь, какие соревнования будут. — Неважно. — Это очень важно. — Победа универсальна. Феликс фыркнул. — Ты невозможный. — Спасибо. — Это не комплимент. — Всё ещё спасибо. За соседним столом Рюджин без особого интереса ковыряла гарнир. Йеджи сидела напротив. — Ты собираешься есть? — Думаю. — Ты сказала это десять минут назад. — Я морально готовлюсь. — К картошке? — К лагерной картошке. — Боже. — Не осуждай мои битвы. Йеджи закатила глаза. Но всё равно незаметно подвинула к ней хлебницу. Рюджин заметила. Ничего не сказала. Только уголок рта дёрнулся вверх буквально на секунду. Некоторые люди заботятся слишком тихо. Настолько тихо, что сначала это можно принять за привычку. — СЛУШАЙТЕ ВСЕ! Голос вожатого перекрыл половину столовой. Разговоры постепенно стихли. Не полностью. Полностью это было невозможно. — Сегодня вечером после ужина — открытие смены и дискотека на площадке! Этого оказалось достаточно. Шум поднялся снова мгновенно. — Дискотека?! — Уже сегодня? — На улице?! — Если включат нормальную музыку — я останусь. — Если включат плохую — тоже останусь. — Это называется отсутствие стандартов. — Это называется лето. Минхо продолжал есть с видом человека, которого не касается ни одна из проблем человечества. Хан смотрел на него подозрительно. — Ты идёшь? — Куда. — На дискотеку. — Нет. — Почему? — Потому что нет. — Это не причина. — Для меня причина. — Ты скучный. — Зато спокойный. — Это почти оскорбление. — Прими как хочешь. Хан сузил глаза. Очень знакомо сузил. Как человек, уже придумавший проблему для окружающих. — Я заставлю тебя прийти. — Не заставишь. — Заставлю. — Нет. — Да. Минхо даже не поднял головы. — Ты удивительно уверен в себе для человека, который чуть не проиграл кровать. — Это была нечестная битва. — История переписывается победителями. — Ты невозможный. — Спасибо. — Перестань воровать чужие ответы. После обеда лагерь постепенно начал превращаться из хаотичной толпы незнакомцев во что-то более живое. Более настоящее. Кто-то уже играл в карты на ступеньках корпуса. Кто-то исследовал территорию. Кто-то пытался дозвониться домой через телефон-автомат возле административного здания. Кто-то знакомился слишком быстро. Кто-то держался чуть в стороне, делая вид, что ему нормально одному. Солнце медленно скатывалось ниже. Воздух становился мягче. Терпимее. Тэхён шёл с фотоаппаратом наперевес, фотографируя буквально всё. — Ты опять? — спросил Чимин. — Свет хороший. — Ты сказал это про мусорный бак. — У мусорного бака тоже был хороший свет. Чимин посмотрел на него пару секунд. — Иногда я даже не пытаюсь понять, как работает твоя голова. — Это потому что она эксклюзивная модель. Где-то у спортивной площадки уже собирался импровизированный матч. Разумеется. С участием Чонгука. Никто не удивился. Лиса сидела на бордюре рядом с Дженни и наблюдала. — Сколько времени прошло после приезда? — Часа четыре. — И он уже устроил соревнование. — По-моему, ему физически необходимо соревноваться. В этот момент Чонгук забил мяч. Развернулся с абсолютно довольным видом. Увидел их. Поднял руки победным жестом. Лиса громко засмеялась. — Нет, ну это уже смешно. — Что? — У него лицо человека, который выиграл чемпионат мира, а не дружескую игру спустя полдня смены. — Завидуешь? Она мгновенно поднялась. — Передай мяч. Чонгук прищурился. — Уверена? — Боишься проиграть? — О. — Что "о"? — Ты выбрала опасный путь. — Не драматизируй. — Ты буквально активировала мой соревновательный режим. — Он у тебя когда-нибудь выключается? — Нет. — Я так и думала. С мячом Лиса обращалась неожиданно хорошо. Достаточно хорошо, чтобы через несколько минут вокруг площадки начали собираться зрители. И достаточно хорошо, чтобы Чонгук впервые за последние минут двадцать выглядел искренне заинтересованным. Не просто в игре. В сопернике. — Ладно, — выдохнул он после очередного розыгрыша. — Это было красиво. — Я знаю. — Самоуверенно. — Учусь у тебя. — Наглость. — Комплимент принят. К вечеру лагерь изменился. Будто кто-то незаметно убавил яркость солнца и прибавил громкость всему остальному. Из корпусов тянулась музыка. Кто-то сушил полотенца на перилах. Кто-то бегал за мороженым к киоску. Кто-то уже собирался на дискотеку так серьёзно, словно впереди была красная дорожка. На площадке возле сцены зажглись фонари. Гирлянды мерцали между деревьями. Колонки проверяли звук. И почему-то именно в этот момент лагерь наконец начал выглядеть как настоящее лето. Не приезд. Не организационный день. А лето. Настоящее. Живое. Шумное. Такое, которое потом будет вспоминаться внезапно — в октябре, на уроке, под дождём, когда случайно услышишь старую песню. Самые опасные вечера всегда начинаются очень обычно. — Я не иду. Хан уставился на Минхо. — Ты всё ещё держишься этой линии? — Да. — Даже сейчас? — Особенно сейчас. Из окна комнаты уже слышалась музыка с площадки. Кто-то внизу смеялся. Кто-то звал друзей. Воздух пах вечерней травой и нагретым деревом корпуса. — Ты серьёзно хочешь провести первую дискотеку смены здесь? — Да. — Почему? — Потому что там люди. Хан помолчал. — Здесь тоже люди. — К сожалению. — Ты ужасный. — Зато честный. Хан театрально вздохнул. Потом неожиданно схватил его за запястье. — Пошли. — Нет. — Пошли. — Хан. — Пошли. — Хан. — Если ты сейчас не встанешь, я расскажу всем историю про твою борьбу за нижнюю кровать. Минхо медленно повернул голову. — Это шантаж. — Это дипломатия. — Я тебя ненавижу. — Не страшно, пошли. И где-то далеко, за окнами седьмого корпуса, музыка наконец стала громче. Площадка выглядела совсем не так, как днём. Будто лагерь специально держал свой лучший вид до вечера. Гирлянды тянулись между деревьями мягкими жёлтыми огнями. Колонки хрипели перед каждой песней. Тёплый воздух пах травой, пылью, сладкой ватой от киоска и чьим-то слишком резким дезодорантом. Подростки постепенно заполняли пространство. Кто-то сразу пошёл танцевать. Кто-то собрался компаниями по краям площадки. Кто-то делал вид, что пришёл «просто посмотреть». Таких всегда было много. Минхо относился именно к этой категории. Очень вынужденно. — Видишь? — довольно сказал Хан. — Ты жив. Ничего страшного не произошло. — Мы здесь три минуты. — Прогресс. — Это не прогресс. — Это принятие. — Это похищение. — Ты слишком драматичный. — Ты буквально притащил меня силой. — Но притащил же. Минхо собирался ответить. Не успел. Потому что музыка резко стала громче, а где-то впереди кто-то заорал: — ЭТО МОЯ ПЕСНЯ! И половина площадки внезапно согласилась. Хан немедленно оживился. Очень опасный знак. — Нет, — заранее сказал Минхо. — Да. — Нет. — Ты даже не знаешь, что я скажу. — Знаю. — Откуда? — У тебя лицо человека с плохими идеями. — Пойдём ближе к сцене. — Нет. — Минхо. — Нет. — Минхо. — Нет. Хан схватил его за локоть. Минхо обречённо посмотрел в небо. Седьмой корпус определённо был наказанием за что-то из прошлой жизни. У самой сцены уже творился обычный лагерный хаос. Чонгук и Лиса спорили. Опять. Никто не удивлялся. — Это не считается! — Почему?! — Потому что ты толкнул! — Я не толкал! — Ты дышал соревновательно! — Что это вообще значит?! — Ты понял, что я имею в виду! Дженни смеялась рядом так, будто наблюдала это шоу весь день. — Вы знакомы сутки, а ведёте себя как давние соперники. — Он начал. — Она начала. Пауза. Оба одновременно посмотрели друг на друга. — Перестань повторять за мной! — Перестань повторять за мной! Дженни подняла руки. — Нет. Я не вмешиваюсь. С другой стороны площадки Йеджи стояла с Лией и Чэрён, наблюдая за происходящим. — Почему здесь уже столько людей? — Потому что дискотека. — Нет, я имею в виду… столько людей. — Ты только сейчас заметила, что лагерь большой? Йеджи выдохнула. — Я уже чувствую ответственность за половину смены. Рядом появилась Рюджин с двумя стаканами сока. Один молча сунула ей в руку. Йеджи моргнула. — Что это. — Сок. — Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь. — Ты купила мне сок? — Нет, конечно. Пауза. — Он случайно оказался у меня в руке. — Рюджин. — Что. — Ты специально взяла второй. — Неподтверждённая информация. Йеджи тихо фыркнула. Рюджин сделала вид, что ничего не заметила. Но не ушла. Иногда привязанность появляется не как громкое признание. Иногда она приходит в виде второго стакана дешёвого лагерного сока. На сцене вожатый безуспешно пытался говорить в микрофон. Безуспешно — потому что колонка пищала после каждого второго слова. — ДОРОГИЕ РЕБЯТА— ПИИИИИИИСК. — МЫ РАДЫ— ПИИИИИИИИИИСК. — ТРЕТЬЯ СМЕНА— — СПАСИТЕ МИКРОФОН! — крикнул кто-то из толпы. Смех прокатился по площадке мгновенно. Даже вожатый засмеялся. И почему-то именно такие мелочи всегда делали лагеря настоящими. Не мероприятия. Не расписания. А моменты, которые никто не планировал. Неловкие. Шумные. Живые. Музыка наконец снова включилась. Громче. Лучше. Толпа оживилась моментально. Хан уже был где-то впереди. Конечно. Минхо потерял его буквально за две минуты. Рекорд. — Отлично, — пробормотал он. — Ты разговариваешь сам с собой? Минхо обернулся. Феликс. С пачкой чипсов. Откуда он достал чипсы — отдельный философский вопрос. — Нет. — Выглядит именно так. — Хан исчез. — Быстро. — Очень. Феликс усмехнулся. — Он найдётся. — В этом я и боюсь. — Почему? — Потому что обычно после фразы "он найдётся" происходит не самое лучшее. В этот момент Чонгук забил мяч. Развернулся с абсолютно довольным видом. Увидел их. Поднял руки победным жестом. Лиса громко засмеялась. Словно по команде где-то впереди раздался слишком знакомый голос: — РЕБЯТА, ДЕЛАЕМ КРУГ! Минхо закрыл глаза. — Видишь? Феликс начал смеяться. Дискотека постепенно становилась всё шумнее. Темнее. Уютнее. Музыка отражалась от корпусов. Свет гирлянд путался в волосах, в смехе, в разговорах. Кто-то уже устал и сидел на бордюрах. Кто-то танцевал так, будто завтра не существовало. Кто-то знакомился. Кто-то впервые чувствовал себя странно… на своём месте. Тэхён сидел на краю площадки, крутя в руках фотоаппарат. Чимин плюхнулся рядом. — Ты почему не танцуешь? — Я наблюдаю. — Звучит подозрительно. — Всё самое интересное происходит у края площадки. Чимин проследил за его взглядом. Хан пытался втянуть в танцы половину корпуса. Чанбин спорил с кем-то из-за правил конкурса. Дженни с Джису обсуждали чьи-то абсолютно ужасные блестящие кроссовки. Лиса опять соревновалась с Чонгуком в каком-то танцевальном челлендже, который никто не просил устраивать. — Ладно, — признал Чимин. — Аргумент сильный. Тэхён поднял фотоаппарат. Щёлк. — Что ты сфоткал? — Момент. — Это не ответ. — Это именно ответ. Минхо нашёл Хана только через двадцать минут. Не потому что искал. Потому что невозможно было не найти человека, который орал громче колонок. — Ты живой! — объявил Хан, увидев его. — К сожалению для тебя. — Ты повеселел. — Нет. — Повеселел. — Нет. — Я буквально вижу. — Ты буквально выдумываешь. — Ты стоишь здесь уже двадцать минут и не ушёл. Минхо замолчал. Это был подозрительно сильный аргумент. — Видишь? — Не начинай. — Тебе нравится. — Нет. — Нравится. — Нет. Хан улыбнулся так победно, будто выиграл олимпийскую медаль. Раздражающе довольный человек. Музыка сменилась. Более спокойная. Не медляк. Но уже ближе. Толпа чуть замедлилась. Вечерний ветер прошёлся между деревьями. Кто-то засмеялся совсем рядом. Кто-то уронил стаканчик с соком. Где-то вдали свистел чайник из кухни. И неожиданно, совершенно без причины, всё вокруг стало выглядеть… правильно. Очень по-летнему. Очень по-лагерному. Наверное, счастье редко выглядит грандиозно. Иногда оно просто похоже на вечернюю музыку между соснами, липкие руки после сладкого сока и чувство, что домой пока ещё совсем не надо. Хан повернулся к нему. — Слушай. — Что. — А если эта смена окажется крутой? — Слишком рано делать выводы. — Ты невозможный. — Я осторожный. — Разница минимальная. — Для тебя — возможно. Хан усмехнулся. Потом вдруг поднял голову к гирляндам над площадкой. — Всё равно красиво. Минхо посмотрел туда же. Свет дрожал между ветками. Музыка играла немного слишком громко. Кто-то снова смеялся у сцены. И почему-то… да. Красиво. Очень. Но говорить это вслух он, конечно, не собирался.