Седьмой корпус, третья смена

«Вечерние гирлянды делали всех чуть красивее, а воспоминания — чуть опаснее.» После дискотек лагерь никогда не засыпает сразу. Музыка всё ещё играла. Тише. Будто сама понимала, что вечер заканчивается. На площадке стало свободнее. Не пусто — лагерные дискотеки вообще редко бывали пустыми до последней минуты — но уже без той шумной плотности первого часа. Кто-то сидел на краю сцены. Кто-то доедал чипсы. Кто-то обсуждал, какая песня была лучшей. Кто-то уже выглядел так, будто прожил здесь не один день, а половину лета. Ветер шевелил гирлянды между деревьями. Свет качался на ветках. На волосах. На чужом смехе. И вечер постепенно превращался в ночь. — Последняя песня через пять минут! — крикнул вожатый в микрофон. Площадка ответила коллективным возмущением. — НЕЕЕТ! — ЕЩЁ ОДНУ! — ЭТО НЕЧЕСТНО! — ВЫ ОБЕЩАЛИ ДО ДЕСЯТИ! — СЕЙЧАС ДЕСЯТЬ! — ТОГДА ДО ОДИННАДЦАТИ! Минхо стоял чуть в стороне с видом человека, случайно оказавшегося внутри чужого социального эксперимента. Хан — рядом. Что уже само по себе было подозрительно спокойно. — Ты выжил. — Потрясающее наблюдение. — Ни разу не попытался сбежать. — Пытался внутренне. — Не считается. Минхо посмотрел на него. Хан всё ещё был слишком энергичным для позднего вечера. Щёки слегка красные от жары, волосы растрёпанные, футболка мятая после танцев. И почему-то выглядел… слишком довольным жизнью. Раздражающе довольным. — Почему ты улыбаешься? — Потому что весело. — Ты подозрительный. — Это называется хороший характер. — Нет. Это называется отсутствие инстинкта самосохранения. — Ты буквально звучишь как дед. — Мне семнадцать. — Именно. Феликс появился рядом так внезапно, будто материализовался из воздуха. — У кого-нибудь есть вода? — У Чанбина, наверное, есть стратегический запас, — сказал Хан. — Я всё слышу! — донеслось откуда-то из толпы. — Видишь? — Это не опровергает мою теорию. Последняя песня началась неожиданно. Не медленная. Но такая, под которую весь лагерь почему-то начал петь вместе. Даже те, кто не знал слов. Особенно те, кто не знал слов. Лиса уже прыгала где-то впереди вместе с Дженни и Чонгуком. Чонгук, кажется, окончательно потерял остатки стеснения ещё час назад. — Ты проиграл прошлый раунд! — Неправда! — Правда! — Кто судья?! — Я! — Это коррупция! — Это победа! Йеджи наблюдала за этим со смесью веселья и усталости. — Они не устают? — Нет, — сказала Рюджин рядом. — Я проверяла. Йеджи усмехнулась. — Ты проверяла? — Научный интерес. — Конечно. — Не смотри так. — Как? — Будто не веришь. — Потому что не верю. Рюджин открыла сок. Сделала глоток. Потом молча протянула бутылку Йеджи. Просто автоматически. Как будто это уже давно было привычкой. Они обе заметили это одновременно. На секунду. Очень короткую. Йеджи всё-таки взяла бутылку. — Спасибо. — Не делай из этого событие. — Поздно. — Ужасный человек. — Ты всё ещё стоишь рядом. — К сожалению. Но не отошла. Вообще. Иногда люди выдают свою привязанность раньше, чем сами успевают это понять. Колонки щёлкнули. Музыка закончилась. На площадке поднялся коллективный стон трагедии. — НЕЕЕЕТ. — ЕЩЁ ОДНУ! — ЭТО НЕ СЧИТАЕТСЯ! Вожатый поднял руки. — Всё! По корпусам! — ПРЕДАТЕЛЬСТВО! — УТРОМ ПОДЪЁМ В ВОСЕМЬ! — Я НЕ ПРОСИЛ ЭТУ ИНФОРМАЦИЮ! Смех снова разлетелся по площадке. Лагерь медленно начал двигаться обратно к корпусам. Медленно — потому что подростки физически не умеют расходиться быстро после хорошего вечера. Хан шёл задом наперёд перед компанией. Очень плохой знак. — Слушайте, а если завтра пойти на озеро до завтрака? — Нас убьют, — сказал Сынмин. — Но красиво же. — Нас красиво убьют. — Ты не поддерживаешь искусство. — Я поддерживаю выживание. Минхо шёл рядом молча. Седьмой корпус уже виднелся впереди между деревьями. Тёмный. Шумный. Живой. Из соседних зданий ещё доносились голоса. Где-то хлопнула дверь. Кто-то смеялся слишком громко для почти отбоя. Лагерь ночью всегда был другим. Менее официальным. Более настоящим. Будто после мероприятий, расписаний и построений он наконец снимал с себя дневную маску. После дискотек лагерь никогда не засыпает сразу. Сначала он долго притворяется шумом, разговорами и шагами по деревянным лестницам. А потом незаметно превращается в воспоминание. — ПЯТЬ МИНУТ ДО ОТБОЯ! — донёсся голос вожатого. Корпуса ответили ему коллективным игнорированием. Хан открыл дверь комнаты первым. И мгновенно остановился. — ...что здесь произошло? Комната выглядела так, будто её ограбили очень уставшие подростки. Открытые сумки. Футболки на спинках кроватей. Чьи-то носки на подоконнике. Полотенце, непонятно каким образом висящее на лампе. Минхо медленно оглядел помещение. — Мы отсутствовали три часа. — Этого оказалось достаточно, — философски заметил Феликс. Чанбин уже искал что-то в рюкзаке. Очень сосредоточенно. — Где мои сухарики? Сынмин даже не поднял головы. — Карма. — Я серьёзно. — Я тоже. — Кто взял мои сухарики?! — Никто не выжил бы настолько быстро, — сказал Хёнджин. — Это был не я. — Подозрительно быстрое оправдание. — Потому что я знаю, как ты работаешь! За окном ночной лагерь всё ещё шумел. Смеялся. Жил. Первая ночь третьей смены только начиналась. — Ладно, серьёзно. Кто трогал мой рюкзак? Чанбин выглядел человеком, готовым начать полноценное расследование федерального масштаба. — Ты драматизируешь, — сказал Сынмин. — Нет, я защищаю имущество. — Ты защищаешь сухарики. — Именно. — Это даже хуже. Феликс уже смеялся, сидя на своей кровати. Хёнджин пытался распутать зарядку от плеера так, будто решал головоломку национальной важности. Хан лежал поперёк своей кровати. Очень довольный собой. Очень громкий. Очень живой для человека, которому через несколько минут обещали отбой. Минхо подозрительно посмотрел на него. — Почему ты улыбаешься. — Хороший день. — Подозрительно хороший. — Ты сейчас буквально обиделся на существование хорошего настроения? — Я осторожен. — Ты зануда. — А ты слишком громкий. — И всё же ты выжил рядом со мной целый день. — К сожалению. — Видите? — Хан драматично повернулся к остальным. — Он уже привязался. — Не неси чушь. — Отрицание — первая стадия. — Я тебя выкину в окно. Феликс поднял голову. — Окно не открывается. Пауза. Минхо указал на него пальцем. — Спасибо. Хоть один человек здесь понимает архитектурные ограничения. — Я просто не хочу оформлять документы после вашего убийства, — спокойно ответил Феликс. За окном снова раздался свист вожатого. — ОТБОЙ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ! Седьмой корпус отреагировал предсказуемо. То есть никак. Из соседней комнаты кто-то всё ещё пел. Очень плохо. Очень уверенно. Кто-то бегал по коридору. Кто-то спорил из-за зубной пасты. Деревянные стены гудели голосами, смехом, шагами. Первая ночь смены всегда была самой шумной. Потому что никто ещё не привык. Ни к людям. Ни к кроватям. Ни к мысли, что следующие две недели придётся делить пространство с кучей почти незнакомых подростков. Самые странные дружбы часто начинаются не с важных разговоров, а с общего недосыпа, чужого шампуня и ощущения, что вы случайно переживаете один и тот же хаос. В комнате девочек ситуация была… не лучше. — Чья это футболка?! — Не моя! — Точно не моя! — Тогда почему она на моей кровати?! Лиса сидела на полу, пытаясь разобрать сумку, которая выглядела так, будто взорвалась изнутри. Дженни, скрестив ноги на кровати, наблюдала за этим с лёгким ужасом. — Ты собирала вещи за пять минут? — За семь. — Это не сильно лучше. Йеджи пыталась повесить полотенце. Безуспешно. Рюджин лежала на кровати, абсолютно бесполезная для ситуации. — Ты собираешься помочь? — Морально — да. — Рюджин. — Что. — Встань. — Нет. — Почему? — Я достигла внутреннего покоя. — Ты достигла лени. — Это грубое обвинение. Йеджи всё-таки повесила полотенце. Победно. Рюджин подняла ладонь. — Горжусь тобой. — Не беси меня. — Слишком поздно. Лиа тихо смеялась где-то рядом, пока Чэрён рассказывала историю про чей-то катастрофический первый лагерь. За окном было слышно музыку. Очень далёкую теперь. Почти растворившуюся в ночи. Но всё ещё существующую где-то между деревьями. Как эхо вечера. Как напоминание, что день ещё не совсем закончился. — ОТБОЙ! Лампочки в коридоре наконец начали выключать. Голоса стали тише. Совсем немного. В лагерях отбой всегда был скорее предложением, чем фактом. Минхо лежал на кровати, глядя в потолок. Жара немного спала. Из открытого окна тянуло соснами и прохладным ночным воздухом. Снизу кто-то всё ещё шептался. Хёнджин уже почти спал. Феликс слушал музыку в одном наушнике. Чанбин до сих пор искал пропавшие сухарики. Невероятный уровень преданности делу. И, конечно же: — Вы спите? Минхо закрыл глаза. — Нет, Хан. Мы коллективно практикуем телепатию. — Слушайте, а давайте завтра исследуем лагерь. — Мы уже видели лагерь, — сонно сказал Сынмин. — Нет, по-настоящему исследуем. — Звучит незаконно, — пробормотал Хёнджин. — Именно поэтому интересно. — Нет. — Да. — Нет. — Минхо, поддержи меня. — Нет. — Предатель. — Реалист. Хан вздохнул. Театрально. Громко. Очень по-хановски. Минхо повернул голову к окну. Ночь была странно красивой. Где-то далеко стрекотали сверчки. Из другого корпуса донёсся взрыв смеха. Потом — тишина. Потом снова чьи-то голоса. Лагерь медленно засыпал. Очень медленно. Неохотно. Как будто сам не хотел отпускать первый день. Первый день смены всегда обманывает. Кажется обычным, шумным, немного неловким. А потом именно его вспоминаешь спустя годы — случайно, из-за запаха сосен или песни, услышанной летом из открытого окна. — Эй, — неожиданно тихо сказал Хан с нижней кровати. — А вам не кажется… что тут будет круто? В комнате на пару секунд стало неожиданно спокойно. Никто не шутил. Не спорил. Просто усталость, ночной воздух и конец очень длинного дня. — Возможно, — сказал Феликс. — Посмотрим, — сонно пробормотал Сынмин. Чанбин наконец поднял голову. — Если мои сухарики найдутся — да. — Господи, — простонал Минхо. Снизу раздался тихий смех Хана. И почему-то… он уже не так раздражал. Совсем чуть-чуть. Буквально на один процент. Что, конечно, ничего не значило. Абсолютно ничего. За окном качались тёмные верхушки сосен. Где-то далеко окончательно выключили музыку. И первая ночь третьей смены медленно свернулась вокруг лагеря тёплой летней темнотой.