Найти тебя

Где-то в другом месте. Где-то в мире смертных, который Чжо И Чэнь исходил за последние десятилетия. Море Угуй простиралось бесконечно под серым небом, его воды были спокойны так, как редко бывали. Здесь, на берегах Бездны Цзисин, пустил корни мир — хрупкий, завоёванный дорогой ценой, но настоящий. Цзи Боцзай стоял у кромки воды, устремив взгляд к горизонту. Рядом с ним Мин И молчала — редкое явление, но не неприятное. Они сражались за этот покой. Истекали за него кровью. Заслужили его каждым шрамом на теле и каждым призраком прошлого. — Всё ещё пялишься в пустоту? — голос Мин И звучал с привычной дразнящей ноткой. — Ты уже час здесь стоишь. — Не в пустоту. — Боцзай улыбнулся, склоняя голову к дальнему берегу. — Я смотрю на нашу пустоту. Наш дом. Она толкнула его плечом. — Сентиментальный дурак. — Ты вышла замуж за этого сентиментального дурака. — Вопреки всякому здравому смыслу. — Но она тоже улыбалась. Они выбрали море Угуй сознательно — то место, где их история по-настоящему началась, где маски пали и что-то настоящее проступило из-под обломков лжи и интриг. Оно ощущалось домом так, как ни одно другое место и никогда. Ни гора Яогуан, ни дворцы Бездны Цзисин, ни одно из мест, где долг и родословные пытались сковать их цепями. Здесь они были просто собой. Хаос остался позади. Они вместе спасли миры смертных, проведя Турнир Цинъюнь, — хотя и решили разделить благословенный дождь со всеми царствами, как и мечтали всегда. Никакого накопительства. Никаких драк за крохи, пока власть имущие пируют. Мир, который они вообразили, построили вместе. И они поженились. Боцзай всё ещё ловил себя на том, что порой просто смотрит на неё, изумляясь своей удаче. Богиня-воительница, что когда-то была его врагом, затем союзницей, затем напарницей — теперь его жена. Непревзойдённая в мастерстве, в таланте, в боевом опыте. И в кузнечном деле тоже — она улучшила своё духовное оружие, Искры, пока оно не запело от силы, которую он едва мог постичь. Он также сделал выбор, удививший многих: отказался стать наследным принцем. Его отец, царь, воспринял это плохо. Каждый раз, когда Боцзай навещал мать, отец каким-то образом узнавал и загонял его в угол, возобновляя спор:

Ты мой наследник. У тебя есть долг.

— Ты ещё можешь произвести другого наследника, — сказал ему однажды Боцзай без обиняков. — Если помиришься с императрицей — моей матерью.

Отец покачал головой, и лицо его омрачилось чем-то сложным.

— Это невозможно.

Боцзай тогда задумался — как задумывался и теперь — как такое может быть. Его родители однажды уже зачали его, несмотря на отчуждение. Оба всё ещё были в добром здравии, и их отношения, если уж на то пошло, улучшились. Они лучше понимали друг друга. Немного заботились. Так почему невозможно? Однажды он спросил царского лекаря во время обычного осмотра здоровья матери. Лекарь заверил его, что императрица в добром здравии, но затем добавил кое-что, что встревожило Боцзая так, как он и сам не мог толком объяснить.

— У императрицы есть изъян, — осторожно произнёс лекарь. — Врождённый. Её тело не может создавать… не может установить среду, необходимую для зачатия. У неё есть утроба, способная выносить плод, да, но само создание… — Он помедлил, казалось, тщательно подбирая слова. — То, что вы вообще были зачаты, Ваше Высочество, это… примечательно. Чудо, сказали бы некоторые. Это предполагает, что, возможно, несмотря на изъян, она всё же способна. При правильных обстоятельствах.

Чудо. Боцзай улыбнулся, поблагодарил лекаря, продолжил свой день. Но это слово засело в его груди занозой. Он не верил в чудеса. Не по-настоящему. Через всю свою жизнь — через Затонувшую Бездну, через яд Небесной Скорби, через каждую битву и предательство — он верил только в себя. В свою волю к выживанию. В своё стремление достичь того, что другие называли невозможным. Чудеса были для тех, кто ждал, что судьба их спасёт. Цзи Боцзай спасал себя сам. Слова лекаря всколыхнули и кое-что ещё. Воспоминание, погребённое глубоко. Его наставница, Бо Юйлань. В худшие дни отравления Небесной Скорбью — когда он лежал в полубреду, подвешенный между агонией и беспамятством, холодный до самой своей сердцевины — она говорила с ним. Не только те слова, что он понял тогда: Я в долгу перед тобой. Я спасу тебя, чего бы это ни стоило. Ты не умрёшь. Ты не можешь. Она говорила и о другом. О том, что он был слишком далеко, чтобы уловить, о том, что он отбросил как неважное, когда поправился, — особенно после того, как узнал правду о своей личности. Подмене при рождении. Его настоящих родителях. Всё это поглотило его мысли, не оставив места для загадочных фраз, которые, казалось, никуда не вели. Но теперь, когда слова лекаря эхом отдавались в его сознании, это забытое воспоминание всплыло на поверхность.

— Твоя жизненная суть, — пробормотала она, её голос доносился издалека сквозь туман его страданий. — Я никогда не видела ничего подобного. Смесь сущностей Великих сил лежит в твоём ядре — спящая, да, но питающая тебя. Поддерживающая тебя. Она была там с рождения, я думаю. Ещё до рождения.

Он помнил её руку на своей груди, тепло, просачивающееся сквозь лёд, поглотивший его.

— Я не знаю, откуда она взялась. Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Но она сильна. Она не причинит тебе вреда, пока остаётся спящей. Я не могу активировать её — эта сила выше моих возможностей, — но она сохранит тебе жизнь. Она сохранит тебя тобой.

В то время он едва осознал эти слова. Позже, когда он поправился и хаос откровений о его истинном происхождении развернулся в полную силу, он отложил их как бредни женщины, ведомой чувством вины, отчаявшейся спасти его любыми средствами. Что значили загадочные разговоры о сущностях, когда вся его личность была перевёрнута с ног на голову? Но теперь — теперь, стоя на краю моря Угуй с женой рядом и покоем, наконец достижимым, — эти слова вернулись.

Смесь сущностей Великих сил.

Спящая, но питающая его с рождения.

Чудо.

Боцзай покачал головой, отгоняя мысли прочь. Что бы ни почувствовала Бо Юйлань, какая бы странная сила ни спала в его ядре, теперь это не имело значения. Он был жив. Он был счастлив. У него была Мин И. Этого было достаточно. Настал день Турнира Цинъюнь. Они оба достигли теперь совершенной стадии — годы битв и роста завершились этим мгновением. Все миры смотрели, как муж и жена встали друг против друга на арене турнира, оружие обнажено, глаза скрещены. Схватка была великолепна. Они шли вровень — в силе, в технике, в чистой решимости. Удар за ударом, выпад за выпадом, ни один не уступал. Толпа ахала и ликовала, но Боцзай не слышал ничего. Была только Мин И. Только танец, который они всегда разделяли, теперь вознёсшийся до чего-то запредельного. Но Мин И опережала его в одном: кузнечном деле. Её духовное оружие, Искры, было улучшено техниками, которых он и близко не мог понять. И когда она нанесла неожиданную атаку — Искры вспыхнули непредвиденной мощью — он оказался застигнут врасплох. Он проиграл. На волосок, но проиграл. Толпа взорвалась. По зрителям пробежал шёпот: Он поддался? Молодожёны как-никак — счастливая жена, счастливая жизнь? Боцзай рассмеялся. Искренний, восхищённый смех разнёсся над ареной турнира. Он шагнул к Мин И с распростёртыми объятиями, лицо его расколола улыбка чистой радости. — Ты! — Он притянул её в объятия, не заботясь о наблюдающей толпе. — Ты абсолютное чудо. Это было невероятно. Она моргнула, подозрительная. — Ты не расстроен? — Расстроен? — Он отстранился, беря её лицо в ладони. — Я только что проиграл самому блистательному воину во всех мирах. Женщине, которая превосходит меня в мастерстве, в уме и в кузнечном деле — полностью. И она моя жена. — Он прижался лбом к её лбу. — Как я вообще могу быть расстроен? Подозрение Мин И растаяло во что-то мягкое. — Ты правда старался изо всех сил? — Я правда старался изо всех сил. И моих лучших сил не хватило. — Он ухмыльнулся. — Это лишь значит, что мне есть к чему стремиться. Целая жизнь попыток догнать тебя. — Он поцеловал её в лоб, затем отстранился, глаза сияли. — К тому же, я лучше проиграю тебе, чем выиграю у кого-либо ещё во всём мире. Ропот толпы сменился — с подозрения на теплоту. Даже скептики не могли отрицать искреннюю нежность, исходившую от этой пары. Позже, наедине, Мин И призналась, что волновалась. Что видела удивление в его глазах и боялась, что он почувствует себя обманутым. Боцзай просто обнял её и сказал: — Мин И. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Проигрыш тебе сегодня не умаляет меня — он вдохновляет меня. Она плакала, немного. Он сделал вид, что не заметил. Но покой, как Боцзай давно усвоил, никогда не бывал вечным. Всё началось как мерцание на краю его сознания. Тепло в груди, которое ему не принадлежало. Зов — словно нить, привязанная к самой его сердцевине, мягко тянущая к чему-то, чего он не мог видеть. Сначала он отмахнулся. Усталость, возможно. Или последствия турнира. Но оно не уходило. Становилось сильнее. А затем, одной ночью... Что-то ещё шевельнулось внутри него. Сила, которой он никогда прежде не чувствовал, огромная и неведомая, поднялась из глубин его существа. Это было противоречие, облечённое в форму, — спокойная и бушующая одновременно, неподвижная гладь над бесконечной, клокочущей бездной. Она оставила его разбитым, раздираемым, неспособным понять самого себя. А под всем этим — холод, столь глубокий, пробрался в его кости, что он почувствовал: это может заморозить его навечно. Глаза Боцзая распахнулись. Он был в их постели, в их доме у моря Угуй. Рядом спала Мин И — безмятежная, с мягким, беззащитным лицом, каким оно никогда не бывало наяву. Вид её — тёплой, настоящей, его — на мгновение вернул ему почву под ногами. Но холод остался. Смятение осталось. Зов остался. Он не мог снова заснуть. Не с разумом, бурлящим вот так. Осторожно, бесшумно, Боцзай выскользнул из постели. Накинул тонкий халат, не удосужившись завязать его как следует, и направился к двери. Горячая ванна. Это поможет. Прояснит голову, согреет тело, даст пространство подумать. Он был на полпути к купальням, когда знакомая тень материализовалась рядом. Бу Сюй. Дух-дракон — его вечно преданная тень, его наперсник, его друг — облетел его раз, затем завис прямо на пути, преграждая дорогу. Золотые глаза изучали его с очевидным беспокойством. Хозяин. — Голос Бу Сюя прозвучал в его сознании, встревоженный. — Середина ночи. Ты не спишь. Ты чувствуешься… странно. Что тебя тревожит? Боцзай сумел выдавить лёгкую улыбку: — Я в порядке. Просто беспокойно. Мне нужно немного побыть одному, и ванна. Ничего больше. Бу Сюй смотрел на него долгим взглядом. Он знал своего хозяина слишком хорошо, чтобы полностью поверить. Но он также знал, когда расспросы только причинят лишнюю боль. Хорошо. — Бу Сюй склонил голову. — Но знай, что я здесь. Всегда. — Я знаю. — Голос Боцзая смягчился искренней привязанностью. — Спасибо. Когда он продолжил путь к купальням, он услышал, как Бу Сюй пробормотал позади: По крайней мере, теперь у него есть Мин И. Она вытянет это из него. Боцзай почти рассмеялся. Бу Сюй не ошибался. В купальне было тепло и парно к тому времени, как Боцзай опустился в воду. Он нагрел её сам, коротким импульсом силы, — небольшое усилие, но достаточное, чтобы прогнать поверхностный холод. Но холод внутри него… он остался. Он сидел в воде, голова откинута, глаза закрыты, разум перебирал всё разом. Зов. Неведомая сила. Страх, что после всего — после всего хаоса, всех битв, всего с трудом завоёванного покоя — что-то вот-вот разобьёт это снова. Он думал о словах лекаря. Чудо. Он думал о голосе Бо Юйлань. Смесь сущностей Великих сил. Кем он был на самом деле? Чем он был? Знал ли он когда-нибудь себя по-настоящему? Рука коснулась его плеча — тёплая, нежная, знакомая. Глаза Боцзая открылись, и он обнаружил Мин И, опустившуюся на колени у края ванны; её лицо было исполосовано тревогой. Волосы растрепались ото сна, халат наброшен в спешке. Должно быть, она проснулась, почувствовав его отсутствие и пришла искать. — Боцзай. — Её голос был мягким, но твёрдым. — Что не так? Он должен был знать, что она его найдёт. Должен был знать, что она будет волноваться. И на мгновение — трусливое, эгоистичное мгновение — он подумал солгать. Сказать ей, что всё в порядке. У них теперь покой. У них счастье. Он не хотел разрушать это, втягивая её в то, чего и сам не понимал. Поэтому он попытался. — Я в порядке, — сказал он, предлагая улыбку, которая даже ему самому показалась хрупкой. — Просто захотелось встать пораньше. Думал принять ванну, потом отработать ту новую форму, над которой я работал. Не о чем волноваться. Глаза Мин И прищурились. Цзи Боцзай был кем угодно — воином, стратегом, человеком, прошедшим огонь и воду, — но уж точно не притворщиком. Только не с ней. С самых первых дней их знакомства, сквозь все его уловки и маски, она всегда видела его насквозь. Всегда знала, когда он что-то скрывает. — Боцзай. — Её голос стал тише. Серьёзнее. — Что не так? Он посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел — и почувствовал, как последние остатки сопротивления рушатся. Как он мог прятаться от неё? От этой женщины, что сражалась рядом с ним, истекала кровью рядом с ним, выбрала его. От этой женщины, что поклялась: Мы умираем вместе. Мы живём вместе. Она была его напарницей во всём, что имело значение. Если он не мог быть уязвимым с ней, то чего вообще всё это стоило? И он рассказал ей. Всё. Зов. Холод. Неведомую силу, вздымающуюся внутри него, спокойную и бушующую разом. То, как она заставляла его сомневаться в собственном происхождении, собственной личности, — словно всё, что он узнал о себе, вдруг стало зыбким. Тревогу, что свилась кольцами в его груди, нашёптывая: грядёт что-то большое, что-то, что разобьёт покой, за который они так отчаянно боролись. — Я больше не знаю себя, — закончил он, и голос его был сорванным. — После всего — после того, как узнал правду о своём рождении, после того, как принял, кем были мои настоящие родители, после того, как построил эту жизнь с тобой, я думал... что наконец обрёл себя. Наконец стал цельным. Но теперь это… эта штука внутри меня… — Он прижал руку к груди, где всё ещё пульсировало это странное тепло. — Я не знаю, что я такое, Мин И. И я в ужасе от того, что это может значить. Мин И молчала мгновение. Затем двинулась — соскользнула в воду рядом с ним, её тело было тёплым у его холодной кожи. Она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на неё. — Послушай меня, — сказала она, и голос её был яростным и нежным одновременно. — Тебе не нужно знать всё. И никогда не было нужно. Единственная истина, которая важна, — единственная истина, за которую тебе нужно держаться, — вот: мы есть друг у друга. Что бы ни случилось в прошлом, что бы ни пришло в будущем — мы встретим это вместе. Рука об руку. Всегда. Боцзай почувствовал, как что-то ослабло в его груди. Не холод — не совсем, — но острые края его страха, сглаженные её словами. Её присутствием. Её непоколебимой уверенностью. Она была его якорем. Всегда была. Он открыл рот, чтобы поблагодарить её, сказать, что она для него значит. Но Мин И уже двигалась, поднимаясь из воды с выражением в глазах, от которого он забыл, как говорить. — Ты сказал, что не помнишь себя, — произнесла она, и её голос обрёл дразнящие нотки, заставившие его пульс участиться. — Ты сказал, что чувствуешь холод. Она устроилась у края ванны, вода касалась её талии, тонкий халат облепил каждый изгиб. Во рту у Боцзая пересохло. — Как насчёт того, чтобы я помогла тебе и с тем, и с другим? — Она склонила голову набок, улыбка играла на её губах. — Я могу сделать тебя тёплым. И помочь тебе вспомнить себя… Она позволила словам повиснуть, тяжёлым от намёка. — …особенно то, как ты набросился на меня и поцеловал прямо в этой самой ванне. Тогда, когда меня поразила техника владения душой Му Цибая. Боцзай уставился на неё. Это было… ново. В их отношениях бесстыдным был он. Тем, кто не мог удержаться, чтобы постоянно не восхищаться ею, не флиртовать с ней, не искать поводов к ней прикоснуться. Она же была той, кто ругала его за неисправимость, кто краснела и отводила взгляд, когда его комплименты становились слишком жаркими. Но это — она, начинающая первой, соблазняющая его этим взглядом и этими словами, — это было редким. Драгоценным. И абсолютно, сокрушительно действенным. Он почувствовал, как в груди расцветает тепло, не имевшее ничего общего с водой в ванне. — Знаешь, — сказал он, обретая голос, — если я правильно помню, не я был тем, кто воспользовался ситуацией в ту ночь. Это ты меня соблазнила. Мин И подняла бровь. — О? — О, да. — Боцзай сместился в воде, пододвигаясь ближе. — Позволь напомнить. Ты была той, кто свернулась у меня, как кошка, ищущая тепла. Ты первая потянулась к моим рукам — медленно, обдуманно — и затем вдруг обвила мою талию, словно это было самой естественной вещью на свете. Я был настолько потрясён, что не смел пошевелиться. Мои руки застыли на месте, совершенно бесполезные. Щёки Мин И порозовели, но она не отводила взгляда. — Затем ты начала подниматься по моему телу, — продолжил Боцзай, и его голос стал ниже. — Твоё лицо у моей груди, твоё дыхание — горячее сквозь этот тонкий халат, который, к слову, уже был в полном беспорядке. Каждый выдох на мою кожу заставлял меня дрожать. Не от холода. Он помедлил, позволяя воспоминанию нахлынуть. — Я никогда и ни с кем не был близок до тебя, Мин И. Каждый мой образ ловеласа был лишь образом — игрой для моих планов мести. Я никогда не восхищался ни одной женщиной так, как восхищаюсь тобой. Никогда не терял контроль так, как теряю с тобой. Поэтому, когда ты — женщина, которую я люблю, — прижималась ко мне вот так, целовала мою грудь, поднималась к горлу, дышала о мою кожу… — Он покачал головой. — Мой разум кипел. Потребовался каждый грамм самообладания, чтобы не потерять себя полностью. Дыхание Мин И стало неровным. Хорошо. — А потом ты добралась до моего лица. Твои руки на моих плечах, твоё тело прижато к моему, твоё дыхание в унисон с моим. Ты поднесла свои губы так близко к моим… — Он наклонился, отражая воспоминание. — И я хотел этого. Я ничего не хотел сильнее, чем поцеловать тебя, показать тебе, как сильно я тебя люблю. Но я должен был быть уверен. Ты, казалось, не до конца проснулась. Я не мог — я бы не стал — пользоваться тобой вот так. Его ладонь поднялась, обхватывая её щёку. — Поэтому я оттолкнул тебя. Спросил, понимаешь ли ты, что делаешь. И ты… — Он улыбнулся, мягко и изумлённо. — Ты произнесла моё имя. Цзи Боцзай. Ты призналась мне в любви — ясно, осознанно, с этими прекрасными глазами, широко открытыми. И после этого… — После этого, — прошептала Мин И, — остановки уже не было. — Совсем никакой остановки. — Его большой палец провёл по её скуле. — Мы столкнулись, как волны, в этой самой воде. Целовались, пока ты не начала задыхаться, сплетённые друг с другом, пока ты внезапно не пришла в себя и не убежала. Мин И тихо рассмеялась. — Я была в смятении! Я никогда... я не знала, что на меня нашло. — И всё же. — Голос Боцзая был тёплым от нежности. — Ты утверждала, что твои навыки соблазнения никудышны. Что тебя растили как мальчика, что всё, что ты знала, было из книги, что это никак не могло быть настолько действенным. — Так и было! — Так и было. — Он наклонился ближе, почти касаясь губами её губ. — Но не из-за какой-то книги. Потому что ты импровизировала. Потому что всё, что ты делала, шло от тебя — твоего тепла, твоей нужды, твоей любви. Это ощущалось сюрреалистичным, потому что было настоящим. Волнующим, потому что это была ты. Невозможным для побега, потому что я никогда не хотел бежать. Глаза Мин И стали тёмными, зрачки расширились. — Что ж, — сказала она, и голос её был едва громче дыхания. — Раз моя тактика соблазнения была так эффективна в тот раз… Её ладони заскользили вверх по его груди, медленно и обдуманно. — …позволь мне её повторить. Она двигалась в точности как в ту ночь — свернулась у его тела, прижимаясь к нему, лицом к его груди. Поцелуй — мягкий и тёплый. Затем выше, выше, её губы прокладывали дорожку по его коже, пока не достигли горла. Её дыхание скользнуло по нему — горячее и дразнящее. Ладони Боцзая нашли её талию сами собой. — И если это сработает в этот раз, — пробормотала Мин И о его кожу, — может быть, я не убегу после пары поцелуев. Её губы встретились с его. Поцелуй начался нежно — эхо воспоминания, вопрос, заданный прикосновением. Но быстро углубился, воспламенённый годами любви, и желания, и отчаянной нужды быть в настоящем, заякорить друг друга в сейчас. Боцзай потерял счёт, кто что делает. Была только Мин И — её губы, её руки, мягкие звуки, что она издавала, когда он притягивал её ближе. Они смещались в воде, перестраиваясь, пока он не оказался над ней, устроившись между её бёдер, целуя её со всей страстью. Когда они наконец разорвали поцелуй, задыхаясь, он был до боли твёрд. Скрыть это было невозможно — не с тем, как их тела были прижаты друг к другу, не с тем, как её ноги каким-то образом обвились вокруг его талии, притягивая его ещё ближе. Мин И почувствовала это. Он видел, как осознание мелькнуло в её глазах. А затем она сжала ноги, притягивая его к себе так, словно хотела чувствовать больше. Контроль Боцзая рухнул. — Как... — выдохнул он в её шею, прокладывая дорожку поцелуев вдоль линии её горла, — может один человек быть настолько красивым? Настолько желанным? Настолько совершенно, невозможно моим? Её халат давно перестал иметь значение. Он отодвинул его в сторону, обнажая кожу к коже, и тепло, просочившееся сквозь него, было не похоже ни на что из того, что могла дать ванна. Это была она — её жар, её мягкость, то, как она выгибалась навстречу каждому его прикосновению. Он затерялся в ней. В том, как она стонала — мягко, прерывисто, божественно, когда он находил места, заставлявшие её трепетать. В том, как её руки впивались в его плечи, в его спину, притягивая ближе — всегда недостаточно близко. В том, как её тело принимало его, окружало его, любило его. В это мгновение не было холода. Никакого зова. Никакой неведомой силы, таящейся в его глубинах. Была только Мин И. Только её тепло, её любовь, её шёпот, утверждавший, что они вместе, что бы ни пришло — они встретят это бок о бок. И когда они наконец замерли, сплетённые вместе в остывающей воде, Боцзай прижался лбом к её лбу и позволил себе просто быть. — Спасибо, — прошептал он. Глаза Мин И дрогнули, открываясь — туманные и мягкие. — За что? — За то, что возвращаешь меня в настоящее, — он нежно поцеловал её. — За то, что стала моим якорем. За... — он тихо рассмеялся. — За то, что ты — это ты. Она улыбнулась — той редкой, беззащитной улыбкой, которую берегла только для него. — Всегда, — пообещала она. — Мы умираем вместе. Мы живём вместе. И всё, что между — мы встречаем вместе. Боцзай прижал её к себе, холод внутри него утих, зов на мгновение забыт. Что бы ни грянуло — они встретят это. Вместе.