«Пацаны» — Альтернативный финал

Овальный кабинет. Ночь. Хоумлендер сидит в кресле президента, ноги на столе, крутя в руках голову. За окном — Вашингтон. Тихий. Его. Хоумлендер, тихо, почти нежно: «Ты боялся. Я это видел. Каждый раз, когда я был рядом», — он усмехнулся, слегка сдавив череп. — «Ты знал, что я сильнее каждого в этом грёбаном мире». Он играючи отбрасывает безжизненную голову в сторону. Та ударяется об стену и крутится на полу, окрашивая богатый ковёр кровью. Глаза мёртвого президента смотрят на Хоумлендера. Он замирает, тихо откашлялся про себя. Что-то в этом взгляде беспокоит — пустота, которая не реагирует, не боится, не восхищается. Он ёрзает. Сжимает кулак. Одним выстрелом из глаз взрывает голову. Чавкающий взрыв. Хоумлендер закрывает глаза, запрокидывает голову. Медленно дышит. Тишина. Хоумлендер, едва слышно: «Что дальше?» По его лицу пробежал смешок. Он прикусил губу. Он что-то услышал. Совсем рядом. Прислушался. Глубоко под ним копошатся люди. Много людей. Он улыбнулся. Секретный бункер под Белым домом. Его глаза засветились на мгновение. Заместитель президента влетает в кабинет, захлопывая металлическую дверь. Весь дрожит, колени едва держат. Все понимают без слов. Министр внутренних дел: «Я говорил. Два года говорил — они не люди, они угроза. А вы продолжали лоббировать этих Vought. К чему это привело?» Министр обороны, не поднимая глаз от стола: «Они всё ещё люди. Они смертны. Нужно...» — он сглотнул. Уставился на стол. — «Время и правильный подход». Даже за толстой металлической дверью стали доноситься истошные крики, затем звуки выстрелов, а после — тишина. Металлическая дверь открывается с резким свистом. Хоумлендер входит не спеша — осматривает комнату как человек, который зашёл к себе домой и обнаружил там незнакомцев. Все замирают. Он берёт чью-то кофейную кружку и аккуратно отпивает. Остальные стоят, не проронив ни слова. Хоумлендер отпил. Тихо промычал, кивая. Хоумлендер: «Хороший кофе, - он сделал ещё глоток, смакуя, - Давно надо было заскочить сюда». Хоумлендер как ни в чём не бывало ставит кружку обратно. Подходит сзади к министру обороны. Кладёт руку на плечо. Хоумлендер, почти дружески: «Правильный подход...» — на мгновение уставился в пол. — «Это хорошо. Мне нравится, как ты думаешь». Хватка медленно крепчает. Министр не двигается, но всё тело напрягается. Хоумлендер, тише: «Дело в том... что теперь все вопросы решаю я». Заместитель президента, срывающимся голосом: «Всё что угодно. Мы сделаем всё что угодно». Хоумлендер отпускает плечо. Поворачивается к заместителю. Смотрит долго — как на что-то не особенно интересное, края губ становятся острее. Хоумлендер: «Я знаю». Спокойно подходит к министру внутренних дел. Тот резко выхватывает канцелярский нож из кармана, тянется к горлу. Хоумлендер перехватывает запястье не глядя — механически, как отмахиваются от мухи. Медленно сжимает — словно пресс. Хруст. Министр повисает в воздухе. Его челюсть задёргалась. Он замотал головой. Хоумлендер швырнул его в сторону — разбил нос. Тот тихо застонал. Хоумлендер, глядя в сторону, без интереса: «Мне нужно лицо. Правительство должно стоять рядом и улыбаться. Это не обсуждается». Палец министра обороны задёргался. Он перехватил дыхание. Министр обороны, тихо, сквозь зубы: «Пошёл ты нахуй». Рука скользит в карман. Тревожная кнопка. Тихий щелчок. В бункере тут же зазвучала оглушающая тревога. Хоумлендер на секунду закрывает глаза — как человек, которому надоело объяснять одно и то же. Затем одним резким движением пробивает министру обороны грудь. Сердце в его руке ещё бьётся. Он разжимает пальцы. Сердце падает на пол. Всё ещё бьётся. Он вынул руку. Пальцем подозвал к себе заместителя президента. Тот подошёл, ковыляя — колени подкашивались, вжался в себя, словно его здесь не было. Хоумлендер вытирает руку об его белую рубашку. Капли крови стекают по ней вниз. Властным взглядом прошёлся по комнате. Хоумлендер: «Ещё вопросы?» Заместитель тихо, беззвучно мотает головой. Министр внутренних дел стих. Вопросов нет. Тревога смолкла. Остался только Хоумлендер. Где-то за городом. Серое утро. Пацаны хоронят Француза. Небольшой холм. Ветер. Бутчер стоит у могилы. Долго молчит. Бутчер: «Он был лучше нас. Всех нас. Это редкость в нашем деле — оставаться человеком. Он умудрялся». Пауза. Что-то в лице Бутчера меняется — не скорбь, что-то теплее. Бутчер: «Он как-то рассказывал, что в Париже участвовал в дуэли. На багетах. За справедливость и мир, не меньше. Говорил, победил. Говорил, противник потом стал его лучшим другом». Усмехнулся. Хьюи, тихо: «Это правда?» Бутчер: «Понятия не имею. Но звучит как он». Хьюи кивнул — да, в этом весь Французик. Хьюи, негромко: «Он никогда не переставал верить, что из этого можно выйти нормальным человеком. Я не знаю, был ли он прав. Но я рад, что он так думал». Звёздочка стоит рядом, не в силах подобрать слова. Кимико стоит в стороне. Не плачет. Лишь трёт очки Француза — словно хочет натереть линзы до блеска своими пальцами. ММ подходит к ней. Не говорит ничего. Кладёт руку ей на плечо. Она не оборачивается — но и не сбрасывает. Долгая тишина. Только ветер. У ММ разрывается телефон от вибрации. Он смотрит на экран — уведомление о «Марше Независимости». Прямая трансляция. Сотни тысяч людей на улицах Вашингтона. ММ смотрел на экран. Не двигался. Затем его палец медленно потянулся к экрану. Нажал на трансляцию. Остальные подтянулись молча. Плакаты, скандирование, море голосов. Марш Независимости — люди вышли против того, что происходит со страной. Хьюи: «Это для него как красная тряпка». Бутчер, не отрывая взгляда: «Угу». И в этот момент камера на трансляции дёргается вверх. Хоумлендер медленно опускается с неба. Улыбается. Хлопает сам себе — медленно, с расстановкой. Руки Кимико сжались в кулак с неистовой силой. Толпа гудит. Скандирует. Свистит. Он поднимает руку. Постепенно — тишина. Хоумлендер: «Президента больше нет». Толпа взрывается. Он ждёт. Улыбка остаётся — но становится другой. Хоумлендер, перекрывая шум: «Хорошая новость в том... что президентов больше не будет. Совсем». Пауза. Обводит взглядом толпу — медленно, как будто запоминает лица. «Остался только я. Ваш новый покровитель. Ваш новый Бог!» Кто-то кидает мусор. Другие подхватывают. Хоумлендер взлетает чуть выше — от брезгливости, не от страха. Смотрит вниз. Его трясёт. Кулаки сжаты. Толпа, как один человек, показывает средний палец. Хоумлендер, сквозь зубы: «Эти ублюдки недостойны жить». Он застывает. Долгая пауза. Что-то в его лице меняется — не ярость. Что-то хуже. Непонимание. Он столько раз представлял этот момент — и в каждой версии они склонялись. Глаза вспыхивают. Он располовинивает первых, кто попался под взгляд. Толпа разбегается с криком. Бутчер, глядя на экран: «Ёбаный рот». Прищурился. Словно пытался через экран найти его слабое место. Звёздочка молча сглотнула. Она видела это раньше — но не в прямом эфире. Не на глазах у всего мира. Рука ММ, державшая телефон, затряслась. Он сжал зубы. В голове — только одно: его дочь могла быть там. В этой толпе. Если бы не уехала. Хоумлендер лишь улыбнулся. Ощупал себя за плечи, провёл рукой по лицу. Словно не верил что это по-настоящему. Наконец. Он видел, как люди бегут в надежде спастись. Взлетел выше. Внизу уже не люди — муравьи, которых нужно выжечь лупой. Хьюи, тихо вздохул: «И ведь... это только начало». Кимико смотрела на экран. Её руки замерли. Сперва Хоумлендер отрезал пути к отступлению, выжигая тех, кто бежал к домам и краю улиц. Крики становились громче — а потом тише. Затем принялся крошить всё подряд, пролетая между домами — каждый пролёт оставлял за собой тишину. Он не заметил, как на улицу въехали танки. В его сторону уже летел снаряд. Взрыв. Дым рассеялся — он даже не пошатнулся. Лишь костюм почернел, и флаг на плаще вместо белых полос стал совсем тёмным. Перед ним выстроилась в ряд американская армия. Хоумлендер посмотрел на них. Улыбнулся.