Parlez-moi de Florence

Лика Литвинова ненавидит плакать. И вообще проявлять слабость и уязвимость каким бы то ни было образом. Не про неё это, она же всегда вооружена до зубов, стерва, язва, грубиянка, мужиков не выносит – или что там про неё ещё говорят на родном филфаке, где этих самых мужиков (как она сама считает, к счастью) полтора калеки на гектар? В общем, в праве «реветь, как соплячка малолетняя» Литвинова к своим девятнадцати годам категорически себе отказывает. А в итоге доходит всё до такого абсурда, что выходит прямо-таки противоположное. Можно досадливо отмахнуться от классической истории о первой школьной невзаимной любви и, хотя сам бог велел в таком-то возрасте и по такому-то поводу, не проронить ни слезинки. А потом, накопив боли, разреветься на своём шестнадцатом дне рождения из-за того, что выронила из рук и разбила вдребезги любимую коллекционную фарфоровую куколку Аню, которую ещё десять лет назад ей привезла в подарок тётя из-за рубежа. Можно вконец устать объяснять подруге, что не нужны ей эти знакомства ни с чьими свободными друзьями, братьями, кузенами, племянниками и прочей семиюродной роднёй по линии соседской кошки и что зря Нинка её с собой в качестве довеска на такие двойные свидания таскает. Безуспешно, но спокойно и методично втолковывать раз за разом и в конце концов сдаться. А расплакаться потом из-за того, что та же Нинка залила её любимый кактус, который, между прочим, живой и ни в чём не виноват. Вот и сейчас с Ликой происходит то же самое. Лике девятнадцать с хвостиком, у Лики шевелюра цвета «вырви глаз», новые очки (потому что по сравнению со школьными годами зрение безбожно село ещё на полторы диоптрии), курсовая в процессе под руководством самой лучшей в мире англичанки Вероники Валентиновны Покровской, небольшой блог в Инстаграме на двести двенадцать подписчиков и годовая подписка на онлайн-кинотеатр с любимыми британскими сериалами, на которую разорилась мама в подарок на день рождения. У Лики нет ни малейшего желания влезать в типичную любовную санта-барбару. У Лики есть лучший друг Паша Шустов, который в триста раз круче всех Нинкиных (да и её собственных, хоть и гораздо реже проявляющих внимание) ухажёров, вместе взятых – как раз именно потому что друг и думает головой и о правильных вещах, а не тем и не о том, чем её озабоченные ровесники зачастую думают. Вот только этой весной жизнь с какого-то перепугу решила внести в спокойную жизнь ничем не примечательной блоггерши с филфака внезапные коррективы. Внезапные и неприятные от слова совсем. Разумеется, Лика слышала о том, что такое сталкинг. Фыркала над восхищёнными охами-ахами приятельниц и однокурсниц, завидовавших «предметам обожания» таких сталкеров. Неизменно язвила: «хорошенькое обожание – мания психопата с возможной угрозой для жизни» и даже не злилась, а лишь устало закатывала глаза, слыша ожидаемый ответ: «ой, да ничего ты, Литвинова, не понимаешь – небось сама бы хотела себе такого поклонника, да на горизонте пусто, да?». Что ж, теперь она с полным правом может сказать, что на её горизонте не пусто. Причём в худшем смысле этого слова. Потому что сталкер появился у неё самой. Вернувшись вчера под вечер из института и обнаружив под дверью их с Ниной съёмной квартиры букет с шикарными герберами, девушка поначалу и внимания им особого не придала: наверняка в её красотку-подругу влюбился очередной романтик, вот и таскает сюда презенты. Подобрав цветы, она решила как можно скорее пристроить их в вазу, чтоб не завяли – а уж Нинель потом сама пусть разбирается, что делать и с ними, и с их отправителем, пожелавшим остаться неизвестным. Вот только, налив воды в единственную во всей квартире уцелевшую вазу и готовясь разместить в ней букет, обнаруживает прикреплённую к нему записку с одним-единственным словом «Лирика». После этого от её благодушного настроения не остаётся и следа. Выходит, герберы предназначены не для её подружки-«фам фаталь», а для неё самой? И нет, такой несомненно красивый и романтичный (хотя скорее пафосный) жест Лику не радует. Потому что кто-то знает, где она живёт – а свой московский адрес она никому не давала, кроме родителей, приезжающих иногда в гости из Мордовии. А ещё, потому что на записке – не её имя, а творческий псевдоним. Это же она ещё год назад выбрала для своего блога название «Лирика Витальевна: обо всём и понемногу». Выбрала по нескольким соображениям – во-первых, она терпеть не может своё полное имя (причём не изначально, а с десятого класса, потому что кому понравится быть названной «Анжеликой без короля» на весь местный Инстаграм?), во-вторых, банально «от противного». Где она – растрёпанная, ходячий хаос и гроза парней, а где вся эта лирика, охи-вздохи и прочие розовые сопли? И блог у неё ведь не бог весть какой популярный – да и не стремится она к этому, благодаря в каждом посте за внимание и взаимодействие уже имеющуюся аудиторию. И вот теперь, получается, что кто-то из её подписчиков – тот самый сталкер? Получается, он следил за ней, узнал каким-то окольным макаром, где она живёт, узнал адрес её личной электронной почты, которую она опять же перед кем попало, кроме родителей, Нинель и Покровской, не светила, и прислал не только цветы, но и сообщение с вопросом, понравились ли они ей. Любая психически здоровая девушка, если только она не заинтересована в своём анонимном поклоннике и разгадке его личности, в такой ситуации испугается. Лика – не исключение, и с психикой у неё пока ещё всё в порядке. Хотя, по правде говоря, насчёт последнего факта она уже опасается, что это ненадолго – кто угодно крышей поедет, если этого кого-то нежеланными подарками и письмами без спроса и ведома заваливать. И вот именно в таком состоянии шока и паники она не придумывает ничего лучше кроме как написать Паше Шустову. У Паши отец и будущая мачеха в полиции. Паша и сам – продвинутый компьютерщик. Может, он что-нибудь придумает? Паша прилетает меньше, чем через час, полностью оправдывая гордое звание лучшего друга. С чувством, толком и расстановкой расспрашивает, что у неё стряслось, и озадаченно хмурится, увидев нежеланные для неё цветы и невесть кем присланный email. Задумывается на несколько минут, бормочет что-то вроде «отец только панику на пустом месте поднимет» и вдруг замирает, словно его мозг за какую-то секунду гениальную идею сгенерировал. Сгенерировал, да. Оказывается, у него есть ещё одна мачеха – теперь уже бывшая. Елена Олеговна, молодая преподавательница кафедры биохимии в их же университете, когда-то работавшая в ФЭС. Если верить ему, у Елены могли остаться в ФЭС какие-нибудь связи, которыми теоретически можно воспользоваться в обход отца. -А что, разве Игорь Владиславович такой тиран? – непонимающе переспрашивает Лика, - Ты же говорил, он у тебя добрый гений. -Гений, да, - и не думает возражать Паша, - Но при этом паникёр, каких свет не видел. Он не просто всю ФЭС на уши подымет, он к нам с тобой охрану приставит. А ещё надумает лишнего на наш с тобой счёт. Последний аргумент оказывается для Лики решающим. Она категорически не хочет слышать никаких таких намёков в их с Шустовым адрес и лишаться из-за этого настоящего друга, каких один на миллион. И вот после такого разрыдаться бы ей у него на плече – он бы понял и даже вопроса ни одного не задал, потому что в его картине мира «ей же можно, она же девушка». Но вместо этого – благодарит за помощь, просит пока провожать её в институт и обратно (на что он, конечно же, соглашается без колебаний), задерживается чуть дольше нужного в его прощальных объятиях и, оставшись одна, решает выйти в магазин за продуктами. А то вряд ли Нинель сообразит туда заглянуть, когда от своего очередного кавалера вернётся… И вообще ей надо отвлечься. От сталкера с его ухаживаниями, от Нинки с её ветром в голове, от курсовой, которая скоро из неё все жилы вытянет… От Шустова, чтоб его, на которого она в последнее время против воли смотрит совершенно иначе и уже привыкла останавливать себя в такие моменты безапелляционным «даже не думай». Даже не думай, Литвинова. Надо тебе лучшего друга терять, который тебя как друга и ценит и вообще, если верить тому, что говорят, давно и безнадёжно влюблён в твою же научную руководительницу? Лика не привыкла слушать сплетни. Но чувств к Покровской – правда, былых и уже остывших – Паша в самом деле не отрицал. Да и девиц со старших курсов в компаниях, где он тусуется, предостаточно. Так что она для него, скорее всего, просто малолетка. Сестрёнка всего на год постарше. Что ж, прекрасно. От такого брата она и сама бы не отказалась – он всегда рядом, когда ей нужна помощь, и не раздумывает, к кому идти, когда помощь нужна ему самому. А вот если она такого близкого человека потеряет по своей же сопливой дурости – она себе этого никогда не простит. При одной мысли о возможной ссоре Литвиновой делается настолько страшно, будто она собственными глазами видит, как разрушается что-то правильное, гармоничное, но очень-очень хрупкое. Она сама себе удивляется – никогда ведь не воспринимала так остро всю эту сентиментальную ерунду. Хотя у неё и опыта отношений особо нет – не считать же безответные страдания по однокласснику Никите и месяц неловких прогулок под ручку с соседским пареньком, которого, кажется, звали Толиком… А сейчас на неё свалился этот сталкер проклятый, как снег на голову, напугал – вот и вывел из равновесия. Вот и лезет в голову всякая ерунда. Ничего. Она быстро выветрит эту дурь из непутёвой фиолетовой головы. Лика снуёт между полками в супермаркете, на автомате складывая в продуктовую корзинку полбуханки ржаного хлеба, кефир, коробку с пакетиковым чаем и упаковку бумажных салфеток. Лика не привыкла ходить по улице или общественным местам в наушниках, но сегодня ей это как никогда необходимо, чтобы отвлечься хоть на что-то. Вот только с её любимым плейлистом что-то случилось – вместо него включается эта идиотская и якобы (ни шиша подобного, на самом деле) основанная на её предпочтениях «Моя волна», и нет бы что годное включили, не «Снайперов» или «Ундервуд», так хоть «Басту»… Но нет. В её и без того раздраенном всякими сталкерами и гениальными физиками состоянии она вынуждена слушать старую попсу на тему Русалочки, которую поспешили к себе приручить и оставили умирать – а точнее, по классике, превращаться в морскую пену. И конечно же, это достойный повод расплакаться в общественном месте, пусть и тихо, пусть и никому особо нет до неё никакого дела. Браво, Литвинова – то, что надо! Но Лику уже просто доконали все эти герберы, анонимные записочки, почта, ещё и Шустов, придурок, со своей френдзоной… Он буквально клялся, когда они начали ближе общаться, что ничего такого между ними не будет, и вообще «у меня серьёзное предложение – давай будем друзьями». Придурок Шустов. И она придурочная, потому что злится на него за то, собственно, что он держит своё же слово. Ничего. Это просто нервы. Ей просто надо домой и успокоиться. И выключить, наконец, эту сопливую дрянь. Девушка всё-таки берёт себя в руки, шмыгает в последний раз носом, расплачивается на кассе, выходит из супермаркета – а там и до дома рукой подать. Домой, как и следовало ожидать, вернулась Нинка и, что тоже вполне предсказуемо, зайти в магазин она даже не догадалась: -Привет, - беспечно здоровается, увидев соседку, - Ой, точно, блин, Лик, извини, в следующий раз из своих куплю нам что-нибудь на ужин. Литвинова только рукой машет, не говоря ни слова, и принимается стаскивать с себя пуховик и сапоги. И только тут до красотки Нинель доходит, в каком она состоянии: -Лик, ты что, плакала? Что случилось? Родители? Курсовая? Покровская заездила? -Да ерунда, - вновь отмахивается подруга, - Песню грустную услышала, пока домой шла. -Ох, Лика-Лика, - театрально возводит глаза к потолку Нина, - Вот вечно ты из-за всяких мелочей… Литвинова и в этот раз предпочитает не спорить. Ну а толку лить воду в сухую почву, если человек нарисовал в своей голове картинку и верит ей, а не действительности? А у неё самой и своих забот хватает, между прочим. Как минимум, допилить курсовую. Ну и узнать, что там Паша говорил про свою бывшую мачеху, прижучить этого сталкера и забыть о нём, как о страшном сне. «А ещё – никогда не рисковать дружбой, не влюбляться не в тех и не превратиться в морскую пену,» - проносится в её непутёвой растрёпанной голове цвета «вырви глаз», но этой мысли девушка без зазрения совести приказывает убираться прочь.