Parlez-moi de Florence

Алиса Жаровская в свои всего-то двадцать четыре терпит без преувеличения полный крах по всем фронтам своей жизни. Ну а как ещё охарактеризовать ситуацию, в которой человек (ещё и в её молодом возрасте) теряет всё? Любимого жениха, лучшую и единственную подругу и работу, вне которой просто не представляла себя ни в каком виде? Выходя из допросной ФЭС под сочувственный взгляд полковника Рогозиной, девушка ощущает внутри пустоту, сравнимую разве что со вселенским вакуумом. Куда ей сейчас идти, что делать, как только она шагнёт за порог сей монументальной конторы, а главное, как, зачем и для чего ей открывать глаза завтра утром – она не имеет ни малейшего понятия. А ещё ведь похороны… Старший брат Ники Пименовой – единственный её родной человек – уже высказался весьма категорично, что не желает видеть ни на церемонии прощания, ни вообще никогда на кладбище ходячую причину смерти сестры. То есть, её, Алису, собственной персоной. Алиса не может не понимать этого человека, которым сейчас полностью овладели горе и отчаяние. Может быть, когда-нибудь он её простит, может быть – и нет. Куда страшнее, что вряд ли она когда-либо простит себя сама. А как посмотреть в глаза Димкиным родителям? Если Нику убрали просто как ненужного свидетеля, то в смерти любимого она виновата напрямую. Целиком и полностью. Димку похитили и убили с особой жестокостью только из-за неё. И пусть хоть триста раз твердит несомненно глубокоуважаемая, но сейчас воспринимаемая лишь как источник фонового шума товарищ полковник, что она ни в чём не виновата, что её НИИ рано или поздно был бы не просто расформирован, а покрыт позором как средоточие преступной деятельности, а она помогла этот круговорот криминала остановить – но какое это, чёрт возьми, имеет значение, если самого близкого, самого любимого человека уже не вернуть? Провожая её на проходную, Галина Николаевна вдруг резко выдыхает и переводит на неё пристальный взгляд, но потом качает головой, хмурясь – будто хочет что-то сказать, но потом вдруг резко передумывает. Что она всё-таки имела в виду? Впрочем, вряд ли это хоть сколько-нибудь важно в контексте случившегося. Алиса расписывается на временном пропуске, выходит из высотного добротного здания и механически водит пальцем по экранной клавиатуре смартфона, заказывая такси. Денег в её кошельке, конечно, кот наплакал, но и сил у неё сейчас – абсолютный нуль, и даже если ей повезёт дойти на своих ногах до остановки – то в переполненном автобусе она совершенно точно рухнет. Машина приезжает через семь минут. Жаровская, едва открыв дверь, буквально заваливается в салон и всю дорогу так и едет – молча и не меняя положения. Кто она теперь? Как ей жить дальше? И для чего жить? К Димкиным родителям, специально приехавшим на похороны из другого города и остановившимся у дальних родственников, она заставляет себя прийти на следующее утро – хотя сама чувствует себя паршивее некуда и час провалялась в постели, когда будильник привычно зазвонил в без пятнадцати семь, а она далеко не с первой попытки сообразила, что на работу ей больше не надо, потому что работы как таковой в принципе больше нет. Ни у неё, ни у кого из её бывших коллег так называемых. Но, несмотря на бессилие, апатию и отвращение к самой себе, она приводит себя хоть в какое-то подобие человеческого вида, выходит из дома, доходит до остановки автобуса, садится в привычный транспорт и уже через полчаса робко звонит в дверь квартиры несостоявшихся родственников. Она морально готова к тому, что её – причём вполне справедливо – обругают сейчас «ведьмой» и «змеёй подколодной, сгубившей нашего мальчика», даже не позволив переступить порог. Она это заслужила. Но вместо этого бывшие будущие свекры заключают её в объятия. В квартире душно и ожидаемо пахнет смесью валерьянки и каких-то более серьёзных сердечных капель. Алиса чувствует себя последней дрянью, еле выдавливая из себя слова соболезнования. Не потому что ей нечего сказать – напротив, слов тьма тьмущая и все, как одно, давят на психику тяжёлым грузом. Похороны проходят как в тумане. После них девушка невольно ощущает себя стократ большей сволочью – она единственная среди немногочисленной собравшейся Диминой родни не проронила ни слезинки. Просто стояла, как замороженная, и фиксировала взглядом происходящее. Наверное, на неё все смотрят как на социопатку. Может быть, она социопатка и есть. Слёзы накатывают вечером после похорон. В пустой квартире. Накатывают такой волной, перешедшей в истерику, что теперь валидол нужен уже самой Жаровской. Благо, он в аптечке находится. А ещё рядом обнаруживается блистер со снотворным, и голову посещает внезапная шальная мысль оборвать всё здесь и сейчас, чтобы, по крайней мере, больше никому не приносить несчастья. Но мысль улетучивается так же быстро, как появляется, стоит девушке вспомнить покойную давно уже маму и её любимую присказку: -Упрямая ты, Алиска. Вся в меня. Мама никогда не сдавалась. И жила любимым делом до последнего, даже когда пропал отец. Она направляла все силы на его поиски и параллельно сжимала зубы, не позволяя себе бросить на полпути новый эксперимент в лаборатории. Она даже погибла-то на рабочем месте… И младшая Жаровская не может, не имеет ну ни малейшего морального права её подвести. Значит, надо всё-таки держаться, пусть и нету больше сил, как говорили родители в её детстве, цитируя любимого Булычёва. Вот только за что держаться? Ради чего жить? Она уцепится хоть за тончайшую соломинку – только бы судьба хоть какой-то знак дала, вот ей богу! Видимо, некоторые отчаянные мольбы землян вселенная всё-таки слышит – знак поступает на следующее же утро, возвестив о себе телефонным звонком с неизвестного номера. И почему-то, несмотря на свойственную учёным осторожность и практичность, девушка без колебаний берёт трубку – правда, спустя лишь несколько секунд от шока чуть её не роняет, услышав знакомый, но такой неожиданный голос: -Алиса Владимировна? Это полковник Галина Николаевна Рогозина, - впрочем, глава ФЭС могла бы и не представляться: её Жаровская узнала сразу, оттого и впала в такую прострацию, - Вам удобно сейчас разговаривать? Это касается вашего возможного будущего трудоустройства. -В ФЭС? – господи, только не это! Только бы они не захотели сделать из неё криминалиста, которого в итоге всё равно воспитать не получится! - Галина Николаевна, но ведь я же не… Я никогда не работала в… - от такой перспективы испуг и изумление снова сменяются апатией – даже предложения не хотят складываться в слова. Что ж, зато полковник сразу поймёт, что с такой косноязычной недотёпой ей не по пути. -Нет-нет, вы не так поняли, - но, как ни странно, вместо холодного вежливого прощания она слышит терпеливые разъяснения Рогозиной, - Я понимаю, что вы исследователь, а не криминалист, и речь идёт о работе именно по вашей части. Мой знакомый профессор Олег Романович Чижик – бывший заведующий кафедры биохимии в университете и ведущий научный сотрудник НИИ при том же учреждении. Ему нужно укомплектовать штат и как раз не хватает специалиста вашего уровня и профиля. Не может быть… Она что, ослышалась? Или у неё галлюцинации от пережитого? -Наука? – сиплым неверящим голосом переспрашивает Алиса и, услышав короткий утвердительный ответ, больше ни секунды не мешкает, - Конечно, Галина Николаевна, я буду только рада, если меня туда примут! Что нужно делать? -Прийти завтра по адресу НИИ со списком публикаций и патентов с прошлого места работы, представиться и сразу на вахте спросить Олега Романовича Чижика или Павла Валерьевича Ремизова, - продолжает пояснять Галина Николаевна, - Вас проводят, а уж дальше будете беседовать с кем-то из них, они представляют руководство НИИ. -С-спасибо, товарищ полковник, - только и может произнести Жаровская и, вежливо попрощавшись, ещё минут пять сидит на кровати в полном оцепенении. Оцепенение, впрочем, проходит быстро, сменившись лихорадочной жаждой деятельности и стремлением хоть как-то занять руки чем-то полезным. Что там сказала Рогозина? Список публикаций? А её портфолио вообще сохранилось? Да, слава богу… Срочно сбросить на флэшки и распечатать в ближайшем центре копирования! А халат у неё остался? Нет, сгорел в ходе сымитированного похищения – а значит, нужно немедленно бежать хоть в какой-нибудь магазин спецодежды… Снова бежать, снова работать, снова жить. Чёрт побери, наука! Неужели в этой жизни ей ещё осталось за что держаться? Алиса понимает, что от горя так просто не скроешься. Она и не пытается. Она долго ещё будет грызть себя виной и перед Димкой, и перед Никой, и перед их близкими. Она неоднократно ещё навестит их могилы, мысленно раскаиваясь перед теми, кого потеряла. Но сейчас у неё снова появился стимул жить. Дышать. Вставать по будильнику. Заваривать по утрам крепкий чай. Если в этом несомненно уродском и жестоком мире ей ещё есть где надеть белый халат и встать, будто к станку, к столу с лабораторным оборудованием – жизнь в этом самом мире определённо имеет смысл. Спасибо Рогозиной. И этим пока незнакомым Ремизову с Чижиком, кем бы те ни были.