Гештальт

Я останусь просто рядом с тобой здесь,

Даже если у тебя сердца нет или кто-то есть.

      Усталость поглотила его целиком. Мышцы затекли от неудобной позы, но Чонин продолжал неподвижно сидеть, склонив голову, опершись на край больничной койки. Ему ужасно хотелось спать, но из-за сильных переживаний он не мог нормально уснуть. Ночь выдалась бессоной и тяжёлой. А звонок, разбудивший его посреди ночи, заставил сердце замереть.       Чан попал в аварию. Когда Чонин услышал, что случилось, его тело предательски ослабло, а ноги подкосились. Он прижался спиной к стене, медленно опускаясь на пол, и не мог больше контролировать свои эмоции. Слёзы тотчас потекли из глаз, руки задрожали, а тревожные мысли полностью завладели сознанием, заставляя думать о худшем.       В три часа ночи Чонин уже стоял у дверей реанимационной и обзванивал всех общих друзей и родных. В три сорок Чана вывезли, и Чонин мельком увидел его ободранное лицо — всё в царапинах и ссадинах. Он закричал, требуя сообщить куда его повезут дальше, но ему ничего не ответили, и тогда Чонин проследовал за ними, оказавшись перед дверями в операционную.       Чан пробыл там несколько часов. За это время Чонин не сдвинулся с места, забившись в угол, прижимая колени к груди. Он не чувствовал ничего, кроме сильного страха за жизнь человека, в которого был влюблён ещё со школьных времен.       Тогда Чонину было всего шестнадцать, а Чан уже заканчивал старшую школу и гонял на машине родителей, что казалось несомненно крутым. У Чана была большая компания друзей, но чаще всего его можно было заметить рядом с Джисоном и Чанбином, которые всегда втягивали его в неприятности.       По нескромному мнению Чонина, неприятностями он считал тусовки на съёмных квартирах, выступления в задрипанных клубах в качестве уличных реперов, а также короткие интрижки на одну ночь.       Чан не был популярным казановой, но девушки всё равно обращали на него внимание, но они его не интересовали. Чонин знал. Он понял это тогда, когда заметил Чана в раздевалке с каким-то парнем, который ему отсасывал, стоя на коленях. Они пересеклись взглядами, и Чонин тут же убежал. На следующий день Чан нашёл его, завёл за угол и попросил никому не рассказывать об этом. Чонин тогда воспользовался моментом и напросился к ним в компанию, а Чан не смог ему отказать.       Когда Чонин заканчивал старшую школу, они всё ещё общались, и он был вхож в их компанию. Джисон сразу затискал его, прозвав миленьким макнэ за его лисий прищур и ямочки, а Чанбин просто по-братски заботился, время от времени поучая. Один лишь Чан оставался нейтральным по отношению к Чонину. Он не отталкивал, но и не подпускал близко — просто позволял Чонину быть.       А потом случился Хёнджин.       Чонин никогда не забудет тот день, когда Чан привёл его в их компанию. Хёнджин был высоким, красивым и чересчур наглым, требуя слишком много внимания к своей персоне. Он сразу расположил к себе Джисона, заливая ему в уши, что тот поёт как мировая звезда, и что ему пора бы уже начать сольную карьеру, тем самым отделяя его от компании. Чанбина он постоянно использовал, как дешёвую раб силу — то ему надо было шкаф передвинуть, то отвезти куда-то, а потом забрать.       А Чан. Ох, Чан. Чонин бы отдал всё на свете, если бы Чан хоть раз посмотрел на него так, как он смотрел на Хёнджина. В его взгляде отражалось столько любви, тепла и преданности, но всё это не принадлежало Чонину. И каждый раз, когда Чонин смотрел в глаза Чана, он не находил в них того, о чём так искренне желал все эти годы.       Чан не любил его — всё было просто.       Но Чонин не понимал одного: как можно оставаться таким спокойным, когда рядом находился Чан? От одного его присутствия перехватывало дыхание, потели ладони и бежала лёгкая дрожь по телу, но Хёнджин выглядел равнодушным, а Чан продолжал замечать только его.       В пять утра Чана поместили в отдельную палату. На него налепили множество датчиков, чтобы контролировать его состояние, но по одному его виду можно было сказать, что он выглядел паршиво. Измождённое лицо: впалые щёки, выступающие скулы, тёмные круги под глазами и тонкие руки с синеватыми вздутыми венами придавали ему болезненный вид.       Чонин наблюдал за ним через дверь с маленьким окном, не решаясь войти внутрь. Он знал, что Чан не будет рад ему. В последнее время их отношения очень испортились, если можно вообще употреблять такую фразу, как «их отношения». Между ними не было ничего, но Чонин продолжал чувствовать к Чану так много всего, чего никогда и ни к кому ещё не испытывал прежде.       Иногда Чонин задавался вопросом: «Как можно любить того, кто не отвечает тебе взаимностью на протяжении нескольких лет? Это точно любовь? Или то, что уже переросло в наваждение, от которого он не может, да и не хочет, избавляться?»       — Как он? — спросил Чонин, когда врач подошёл к нему.       — Состояние стабильное, но… — мужчина тяжело вздохнул. — Повреждены несколько поясничных позвонков и задет спинной нерв.       — Что это значит?       — Это может привести к параличу ног, к проблемам с мочеиспусканием и частничной или полной потери чувствительности в нижней части тела, — констатировал врач.       — Он больше не сможет ходить? — Чонин вздрогнул, испуганно переводя взгляд от врача к Чану и обратно.       — Я не могу дать точный ответ. Нужно наблюдать, — ответил врач. — За годы моей практики были случаи куда более тяжёлые, — он посмотрел Чонину в глаза, — с летальным исходом в том числе. Понадобиться долгая реабилитация и поддержка близких, потому что в ближайшее время он не сможет позаботиться о себе самостоятельно.       «Не сможет… самостоятельно… летальный исход… паралич ног», — Чонина будто столкнули в прорубь с ледяной водой, и он начал там захлёбываться.       — Я могу зайти к нему?       — Да, но ненадолго. Он всё ещё без сознания и очень слаб. Если он придёт в себя, постарайтесь не заставлять его нервничать.       Чонин кивнул, но обещать он этого не мог. Ему просто нужно было убедиться, что Чан всё ещё с ним, и что он нуждается в нём, хотя бы сейчас…       В палате было прохладно, а плотные шторы не давали солнечному свету пробиться внутрь. Пахло лекарствами. Этот запах никогда не нравился Чонину и уж тем более сейчас, когда среди него находился Чан. Вблизи он казался ещё бледнее, а вид его напоминал человека, который втретился лицом к лицу с самой смертью.       Его оперировали несколько часов. Наверняка он потерял много крови. Чонин испытывал разные чувства, смотря на Чана, но больше всего злость на человека, который сделал это с ним. Чонин был уверен, что во всём виноват Хёнджин. Он играл на чувствах Чана. Они часто ссорились и расставались, а потом опять сходились как ни в чём не бывало.       Чан всегда выглядел подавленным в период их очередной ссоры, но потом снова прибегал к Хёнджину, как маленький щенок, которому пообещали лакомство. Противно. Чонин уважал Чана, но не мог понять, почему тот не уважает себя. Все кругом замечали, что Хёнджин его нагло использовал. Джисон не раз намекал Чану. Чанбин говорил прямо. Но Чан не слушал их.       Он вообще никого не слушал, когда речь шла о Хёнджине.       Чонину оставалось наблюдать. Смотреть со стороны, потому что конфликтовать с Чаном ему не хотелось, а терять с ним связь тем более. Но смотреть на то, как Чан медленно угасает было больно. Чонин чувствовал себя мазохистом, но продолжал молчать. А Чан продолжал видеть перед собой только Хенджина.       Напротив больничной койки стоял стул. Чонин тихонько пододвинул его ближе и сел, облокотившись на край. Он наблюдал, как медленно вздымается грудь Чана, пока по трубке поступал кислород. Тихое тиканье кардиомонитора расслабляло, заставляя веки смыкаться, но Чонин продолжал неподвижно сидеть, наблюдая за состоянием Чана.       Прошло несколько часов. Чонин боролся с усталость как мог, но по итогу провалился в сон. Спустя некоторое время он почувствовал шевеление со стороны Чана и мгновенно проснулся.       — Ты, — хрипло прошептал Чан, убрав кислородную маску от лица. — Уходи.       — Чан, — Чонин по-доброму улыбнулся и потянулся к одеялу, чтобы его поправить. Он сделал вид, будто не услышал просьбу Чана, и тогда тот её повторил, но уже более громче.       — Уходи. Не хочу никого видеть.       — Сейчас ты очень слаб, — спокойно ответил Чонин. — Врач сказал тебе необходим покой и должный уход. Я сейчас уйду, если тебе так неприятна моя компания, но вернусь завтра.       Чонин встал, метнув взгляд на кардиомонитор — давление Чана медленно начало повышаться.       — Все будет хорошо. Я позабочусь о тебе.       Он больше ничего не сказал, просто развернулся и ушёл. Чану нужно время, чтобы свыкнуться с тем, что Чонин будет рядом всегда. Он его не бросит. Тем более сейчас, когда Чан в таком уязвимом положении. Чонин останется.       Спустя время Чан поймет, что Чонин останется с ним навсегда.       Когда дверь за Чонином закрылась, Чан заплакал. Ему было больно. Все тело ощущалось тяжелым и неподвижным, а когда он попытался встать с койки, то с ужасом понял, что сделать он этого не мог. Ноги. Он не чувствовал собственных ног. Мурашки побежали по затылку, и Чан вздрогнул, поджав плечи.       Этого не может быть. Только не с ним. Только не так.       Он прикрыл веки. В памяти начали всплывать обрывки вчерашнего вечера. Двести на спидометре. Встречная полоса. Яркий свет от фар. А потом резкий удар и темнота. Чан помнит как собирался к Хёнджину. Как на телефон пришло дурацкое сообщение с очередной его манипуляцией: «Можешь не приезжать. Я знаю, что тебе нет до меня дела. Опять твои песенки и друзья». И то, как он разозлился, быстро выбежав из студии звукозаписи.       С Хёнджином всегда было так. Он импульсивный и несдержанный, но Чан считал его просто капризным. Порой Хёнджин вёл себя как маленький ребёнок. Он не любил брать ответственность, неожиданно мог поменять свои планы, даже не предупредив об этом, и часто жаловался на то, как несправедливо обошлась с ним жизнь.       Он должен был поступать в художественный университет, но родители настояли на юриспруденции. Хотел жить отдельно, но родители до последнего не отпускали его, пока он не познакомил их с Чаном. Тогда они попросили приглядывать за ним, и Чан с чего-то принял на себя роль третьего родителя и действительно начал чуть ли не жопу за Хёнджином подтирать.       Хёнджина всё устраивало. Он катался как сыр в масле. Чан оплачивал квартиру, все услуги и развлечения, а Хёнджин просто был красивым. Через год он забрал документы из университета, не желая быть юристом, и начал рисовать вопреки воле родителей. У него неплохо получалось и со временем он даже нашёл работу в художественной студии, но пробыл там недолго.       «График не тот. Люди не те. Они не ценят искусство, Чан!» — говорил он и снова поудобнее устраивался на шее Чана.       А Чан что? Разве он мог давить на своего любимого человека, в которого вкладывал всё своё время, силы и средства? Конечно — нет. Он был не таким. Чан добрый, понимающий и готовый всегда прийти на помощь. И что из этого вышло? Хёнджин перестал ценить. Ему становилось всё мало и мало. Чан пытался дать больше, но теперь, кажется, он ничего и никому не сможет дать.       Чан пролежал в тишине несколько часов, прежде чем услышал шаги за дверью. Он попытался привстать, перенося весь свой вес на руки, но и это давалось ему с трудом.       — Не переусердствуйте, — монотонно произнёс мужчина, войдя в палату. — Меня зовут доктор Ким Дан. Я буду наблюдать за вами до полного или частичного восстановления, — добавил он.       — Частичного? — несмело переспросил Чан.       — Да. Не всегда всё идёт так, как мы задумываем изначально и есть множество факторов, которые от нас и вовсе не зависят, — доктор Дан подошёл ближе, поправив датчики на кардиомониторе. — Ваше давление немного повышено. Скажите, оно всегда такое? Есть ли проблемы с этим?       — Не замечал, — тихо ответил Чан, склонив голову. — Что с моими ногами, доктор?       Доктор Дан засунул руку в карман и вытащил оттуда упаковку со стерильной иглой. Он попросил Чана подтянуть одеяло так, чтобы оголить его нижнюю часть тела. Высвободив иглу из упаковки, он начал неспеша тыкать ей по нескольким участкам: ступни, голень, колени и внутреняя часть бедра.       — Что-нибудь чувствуете? — спросил он.       Чан с опаской посмотрел на него и отрицательно покачал головой.       — Сконцентрируйтесь на своих ощущениях, — порекомендовал доктор, а затем снова начал производить манипуляцию с лёгкими покалываниями. Чан пытался. Он смотрел на ноги, но не увидел никакой реакции. Игла совсем не чувствовалась. Нигде.       — Хватит, — раздражённо сказал он. — Я ничего не чувствую.       Доктор Дан громко вздохнул, убрав свой инструмент.       — Мне пришлось созвать консилиум и обсудить вашу ситуацию с несколькими специалистами, — начал он. — Ваш случай не уникальный, но от этого он не перестал быть сложным и вызывающим множество вопросов. Вы попали в аварию. Вы же это помните?       — Да, — коротко ответил Чан.       — На большой скорости вы столкнулись с другой машиной и так как вы не были пристёгнуты, то вылетели через лобовое стекло прямо на дорогу. Ваша поясница сильно повреждена, переломаны несколько позвонков и задет спиной нерв, отвечающий за ваши реакции и подвижность, — сухо констатировал доктор. — Я не могу гарантировать вам полное восстановление. Нужно пройти долгий курс реабилитации и наблюдаться в больнице каждый месяц.       — Если говорить короче, то вы не знаете, смогу ли я встать на ноги. Я правильно вас понял, доктор? — Чан был злой. На доктора. На себя. На всю эту ситуацию в целом.       — Мы с другими врачами постараемся разработать самый эффективный план лечения, но в большинстве случаев всё зависит только от пациента и его инициативы. О вас есть кому позаботиться?       — Нет, — резко отвечает Чан. — Мои родители в Австралии. А друзей я даже не смею просить о таком. Не хочу становится для них обузой.       — До встречи с вами я разговаривал с парнем, который, как мне показалось, очень переживает за вас. Некий Чонин, если память мне не изменяет. Думаю он сможет…       — Нет, — ещё строже ответил Чан. — Он не может.       — Почему вы так категоричны? В вашем положении не стоит пренебрегать помощью. Вы можете чувствовать себя некомфортно и это абсолютно нормально, но вам действительно нужен человек, который будет сопровождать вас на этом нелёгком пути.       — Я понял вас, доктор, — отвечает Чан, отворачиваясь к окну. — Не могли бы вы открыть шторы перед уходом?       — Конечно, — доктор Дан выполнил просьбу и молча ушёл, оставляя Чана наедине со своими мыслями.       Он понимал, как Чану может быть трудно сейчас. Таких историй, как его, было очень много. Но не всегда у пострадавших был тот, кто готов им помочь, но Чан так явно воротит носом, чего совсем не может понять доктор Дан. Вероятно на то были свои причины.       Чан смотрит в окно, наблюдая за людьми, которые спешат кто куда, и вспоминает их первую встречу с Чонином. Он тогда сразу показался ему неказистым. Его тело было тощим и несуразным: руки длинные, ноги тонкие, а взгляд запуганный, как у кролика. Одним словом жалкий.        «Ох, хён, извини, я не хотел», — сказал он, когда случайно уронил поднос с едой, испачкав одежду Чана.       «Смотри под ноги, идиот», — фыркнул Чан.       «Да ладно тебе, Чан. Он же малой совсем, — вклинился в разговор Джисон. — Смотри, как ручонки трясутся. Он не специально».       «Нарочно или нет, но мне, блять, ходить в этом ещё несколько уроков. А всё из-за его тощих рук, которые даже поднос не могут удержать».       Чонин тогда затрясся, как осиновый лист и чуть было не заплакал, и Чан сжалился над ним, сказав: «Просто не путайся больше под ногами», — и ушёл. Он знает, что поступил грубо — тогда и сейчас, но ничего не мог с собой поделать. Его бесили такие люди, как Чонин, которые не могли постоять за себя и чуть что прятали голову в песок.       А сейчас Чонин намерен присматривать за ним, как за каким-то инвалидом, коем он временно и являлся, что бесило Чана ещё больше. Что это? Жалость? Насмехательство? Или Чонин так сильно хочет утвердиться засчёт беспомощного положения Чана, что готов терпеть его грубость?       Чан не понимал, чего конкретно хотел Чонин, но он знал про его чувства к нему.