Wrong place, wrong time

Решающий удар по голове был нанесен булавой его брата, но когда Бейлор очнулся, он не держал зла на Мейкара. Принц Драконьего камня был просто сбит с толку. Он лежал там, где был, не открывая глаз, пока сознание медленно возвращалось в его тело. Пошевелив пальцами, он с облегчением ощутил лишь скованность суставов, которые уже некоторое время не двигались, а не одеревенели, как ему казалось в его последнем воспоминании наяву. Однако его череп все еще пульсировал в такт биению сердца - такая боль исходила от раны и была знакома любому рыцарю, испытанному в бою. Каждый удар боли вызывал воспоминание об ударе Мейкара в хаосе Суда семерых, и Бейлор лежал, надеясь, что его брат не был слишком строг к себе из-за удара, нанесенного с честью в бою, и что он позволил мейстерам осмотреть его раны. Боль и беспокойство за своего брата - вот на чем заканчивались привычные для него трудности. Из-под его век пробивался яркий свет, совершенно не похожий на тот, к которому Бейлор привык в палатке или даже в гостевых покоях замка Эшфорда. Возможно его переместили во время беспамятства, не было слышно ни звуков работы мейстера или его ученика, ни шагов слуг, снующих туда-сюда с необходимыми инструментами, чтобы залечить рану Бейлора. Каким бы странным ни был яркий свет, ощущение, царившее в комнате, удваивало его: влажная жара, приносящая с собой запах цветов апельсина, доносимый легким ветерком, который он чувствовал. Это было совсем не похоже на ощущение воздуха в Эшфорде, даже когда он стал гуще среди палаток и людей, столпившихся возле поля. То, что чувствовал Бейлор, было гораздо ближе к его воспоминаниям о посещении Дорна, но это тоже не имело смысла. Из всех возможных мест его ни за что не перевезли бы в Дорн. Если бы случилось худшее и он впал в непробудный сон, его бы держали в Эшфорде. А если бы его непременно нужно было перевезти, Королевская гавань была бы единственным местом, куда его доставили бы. Наконец любопытство пересилило пульсирующую боль в голове, и Бейлор Таргариен открыл глаза впервые с тех пор, как они закрылись в Эшфорде. Первое, что он заметил, была фреска на потолке прямо в поле его зрения: роскошная, изображающая лунный цикл, рассвет и закат, простирающаяся от одного конца куполообразного потолка до другого. Замешательство Бейлора не позволяло ему оценить великолепие искусства; стиль определенно не был вестеросским, и он не был настолько сведущ в искусстве, чтобы использовать его как ключ к пониманию того, где он проснулся. Чтобы повернуть голову в сторону, ему пришлось стиснуть зубы и превозмочь боль, но это вознаградило его еще большим раскрытием окружения. Прозрачные занавески ниспадали с широких арок, которые, казалось, выходили на балкон, где ветви какого-то незнакомого широколиственного дерева покачивались на фоне неба, такого ярко-синего, что на него было больно смотреть. Деревянные перегородки с искусно вырезанными на них драконами были отодвинуты в сторону от арок, чтобы пропускать свет. За занавесками и зеленью он заметил слабое мерцание реки в лучах полуденного солнца. Каким бы красивым вид ни был, это был не Эшфорд и не Королевская гавань; он был совершенно чужд Бейлору. Он выпрямился на шелках и горах подушек на своей кровати — еще одна странность, поскольку он всегда предпочитал мягкое постельное белье и меха и не более четырех подушек. Если бы рядом была его семья, они бы позаботились о его предпочтениях даже во время лечения. Особенно, во время его лечения. Когда он, наконец, пришел в себя, боль пронзила его глаза, настолько острая, что перед глазами все поплыло, и он прижал ладони к глазам, пока она не прошла. Когда он отвел их, то заметил нечто, что на этот раз вызвало не боль в груди, а панику. Руки, на которые он смотрел сверху вниз и которыми двигал, чтобы убедиться, что они действительно прикреплены к его телу, были его собственными, но в то же время чужими. Они были моложе, и их портили только самые старые шрамы, а не те, что он заработал в спаррингах со своими сыновьями, и не вечные чернильные пятна, которые, казалось, появились в тот момент, когда отец назначил его десницей короля. На нем не было ни одного из пигментных пятен, появившихся с возрастом, а кожа была чуть темнее, ближе к тому, как он выглядел в юности, когда в основном проводил дни на улице со своими братьями. Бейлору нужно было немедленно выяснить, что с ним происходит и где он находится. Ему нужно было найти Мейкара и убедиться, что с ним все в порядке. Ему нужно было убедиться, что Валарр в безопасности. Когда он встал, ноги сами понесли его, прежде чем разум отдал приказ. Это было еще одно странное происшествие с момента пробуждения. Его тело двигалось по богато и экзотично украшенной комнате с уверенностью, которая не имела ничего общего с осознанным мышлением. Мимо сводчатых проходов, мимо изящно разрисованной перегородки, ведущей в ванную комнату поменьше, и к умывальному столу, спрятанному в нише у дальней стены. Он знал, где это, хотя не должен был знать, где это. Прохладная вода перехлестнула через край таза, когда он погрузил в нее руки. Он плеснул в лицо раз, другой, третий, застонав от удовольствия, когда вода ударила по его разгоряченной коже, затем, окунув ладони в воду, жадно пил, пока не перестало жечь пересохшее горло. В противоположность королевскому этикету, по его подбородку потекли струйки и закапали на мозаичный пол. Бейлор даже не потрудился вытереть их, вцепившись руками в края умывальника, чтобы не упасть, и сделал долгую паузу, чтобы просто подышать. Он совершил ошибку, отвернувшись в сторону, как только холодная вода немного ослабила боль. В зеркале, в которое смотрел Бейлор, отразилось шокирующее зрелище — и потрясенный принц. Лицо и тело, на которые он смотрел, выражали те же самые изменения, которые он видел на коже своих рук несколько мгновений назад. Оно было молодым; намного, намного моложе того лица, на которое он надел шлем, готовясь к испытанию, где седина уже начала пробиваться сквозь его волосы, а в уголках глаз и губ залегли морщинки. Это лицо принадлежало мужчине, едва вышедшему из юношеского возраста, с острым подбородком и загорелым лицом, со знакомым дважды сломанным носом, который сидел слегка искривленно и придавал его чертам грубость, компенсирующую то, что в противном случае могло бы показаться слишком смазливым. Все это было обрамлено чернильно-темной копной волос, на стрижке которых Бейлор настоял бы, если бы смотрел на Валарра. Почти казалось, что он смотрит на Валарра, если бы не слишком темные волосы, отсутствие седой пряди и сломанный нос. Он всегда смеялся над придворными, которые утверждали, что Валарр - его зеркальное отражение, полагая, что они скорее добиваются благосклонности, чем говорят правду, и всегда видел только Дженну в старшем сыне, но, глядя на свое помолодевшее отражение, он мог видеть, что и все они. От этого у него болезненно сжалось в груди. Единственное отличие, не считая внезапной молодости, и Бейлор не мог сказать, сбивало ли это его с толку еще больше или приносило какое-то странное утешение, - это цвет одного глаза. Левый глаз у него был знакомого коричневого цвета, унаследованного от матери, но правый теперь смотрел на него тёмно-индиговым цветом. Бейлор медленно поднял руку, просто чтобы подтвердить то, что он уже знал. Отражение в зеркале сделало то же самое. Его пальцы коснулись его щеки, пальцы отражения повторили движение. Он закрыл незнакомый фиолетовый глаз, отражение подмигнуло ему в ответ. - Нет, - прошептал он, и голос, который вышел, принадлежал ему в молодости: более высокий и менее уверенный в себе, и, что удивительно, с легким акцентом, происхождение которого он не сразу понял. — Нет, это не... это просто сон. Дверь в главной комнате открылась и закрылась с двумя тихими щелчками, и кто-то направился в ванную, но Бейлор был слишком потрясен, чтобы заметить это. "Хозяин!" Голос мальчика был высоким и резким от тревоги, и самое странное, он говорил на ублюдочном валирийском. Бейлор резко обернулся. У мальчика было незнакомое лицо, и на нем не было знакомой одежды. Он бросился к нему с протянутыми руками. - Вам не следует вставать с постели! Позвольте мне помочь вам вернуться и я приведу целителя и сообщу хозяйке, что вы проснулись! Слова "хозяин" и "хозяйка" поразили его, как удар молнии, после всего таинственного, что пришло с пробуждением. Бейлор отшатнулся назад, зацепившись босой пяткой за край каменной подставки для умывальника. Он взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие, но потерпел неудачу. Слуга снова испуганно вскрикнул и бросился к нему, пытаясь поймать, несмотря на то, что был почти вдвое меньше его, но его пальцы лишь задели его размахивающую руку, когда вес Бейлора повалил его на пол. Сначала его плечо коснулось пола, затем затылок с глухим стуком ударился о неумолимую плитку. Это было то самое место, куда раньше попала булава его брата, все еще чувствительная, и комната закружилась у него над головой. Крик мальчика донесся до него издалека, как будто он погружался в воду. "Хозяин! Хозяин!" Возможно, в попытке своего тела избавить его от еще большей боли, Бейлор снова потерял сознание. *** Когда Бейлор проснулся во второй раз, он все еще находился в непостижимо знакомой комнате. Медленно открыв глаза, он увидел, что снаружи уже стемнело и резкие солнечные лучи больше не проникают в комнату. Замысловатые медные фонарики теперь свисали с железных крюков и отбрасывали янтарные блики на стены и потолок. В тусклом свете, звезды на фреске казалось мерцали, должно быть из-за золотой краски. На каждой поверхности мерцали свечи, а воздух был насыщен приторным ароматом благовоний, который боролся с пьянящим ароматом ночного жасмина, доносившимся с балкона. В его волосах ощущалась материнская рука, согревающая кожу головы, длинные пальцы с прохладными кольцами медленно перебирали его волосы, ногти успокаивающе скребли по голове. Бейлор повернул голову в том направлении, откуда, как он чувствовал, исходила рука. Боль снова пронзила его череп, достигнув точки прямо за левым глазом и он зажмурил оба глаза со стоном, который в его ослабленном состоянии больше походил на хныканье. "Тише. Тише, мой милый мальчик. Медленней." Голос был низким и ласковым, успокаивающим, как у его собственной матери, хотя она уже давно так с ним не разговаривала и не чесала ему голову. Учитывая, что он все еще находился в незнакомой комнате, он сомневался, что Мирия будет сидеть сейчас рядом с ним. Когда боль в голове, наконец перешла в тупую пульсацию, Бейлор снова открыл глаза. Она сидела на краю кровати рядом с ним, положив одну руку на подушки над его головой, а другой успокаивающе поглаживая его висок и лоб. В этот момент материнский взгляд, полный любви, в глазах женщины, ее действия и голос заставили Бейлора расплакаться и быстро смахнуть слезы. Прежде чем его зрение полностью прояснилось, лицо королевы Мирии Мартелл появилось на месте женщины, сидящей рядом с ним. Но это была не королева. Фонари и свечи отбрасывали на женщину свет, заставлявший ее серебристые волосы сиять. Они ниспадали распущенными волнами на плечи, такие светлые, что казались белыми на фоне темно-сливового халата. Ее фиалковые глаза были живыми и безошибочно указывали на то, что в ее жилах течет драконья кровь. Они смотрели на него с особым вниманием и облегчением родителя, сидевшего в бдении уже некоторое время и только теперь позволяет себе поверить, что худшее позади. Каким бы ни было выражение, он казалось знал это лицо. Это было не лицо, с которым он встречался, а скорее лицо, которое он видел в книге: в очень старой, очень пыльной копии в библиотеке Драконьего камня, где были описания и маленькие раскрашенные изображения каждого лорда и леди, принца и принцессы, короля и королевы, принадлежавших к дому Таргариенов. За ним ухаживала принцесса Саэра Таргариен. Рядом с ним сидела ее гораздо более взрослая копия, поскольку портрет в книге был заказан еще до ее позора и изгнания. Женщина, на которую он смотрел, была на несколько десятилетий старше портрета, но ее красоту нельзя было спутать ни с чем. Затем, словно вода, прорвавшаяся сквозь плохо построенную плотину, воспоминания, которые не принадлежали Бейлору Таргариену, затопили его разум: смех Саэры, когда она гонялась за ним по коридорам и роскошному двору их особняка в Волантисе, где он сейчас находился. Запах ее амбровых духов, когда она наклонялась к нему, чтобы поцеловать в лоб, прежде чем пожелать спокойной ночи. Она повышающая голос от ярости на торговца, который пытался ее надуть. То, как она крепко сжала его подбородок пальцами после того, как он проиграл бой, и сказала ему, что в нем течет кровь двух королевских родов и что он никогда никому не позволит проявлять к себе неуважение. Muña. - "Вот и ты,"- сказала Саэра, облегченно выдохнув, и Бейлор почувствовал, как призрак коснулся его лица. Он попытался ответить, но в горле пересохло, как и тогда, когда он проснулся в первый раз. - "Не надо." Он наблюдал, как она протянула руку за спину и, взяв с прикроватной тумбочки чашу, поднесла ее к его губам. Когда Саэра наклонила ее, вино, подслащенное медом, увлажнило его сухие губы, потекло по языку и в горло. Бейлор пил, пока она не отодвинула чашу. "Достаточно. Целитель сказал, в небольших количествах". - "Что..." Слово вырвалось у него едва слышно. Он проглотил пленку, оставшуюся после вина и меда, и попробовал снова. “Что случилось?” Выражение лица Саэры смягчилось на одну-единственную, почти незаметную долю секунды. Она поставила чашку и снова провела рукой по его волосам. "Ты в своей комнате. Ты очень долго спал, Бейлор, и здорово напугал свою бедную мать, когда этот глупый мальчишка ворвался к тебе, словно убийца." Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, сменившись холодным недовольством, от которого ее губы сжались в тонкую линию. - "Я поговорила с ним, и он больше не будет прислуживать тебе, независимо от того, насколько ты был доволен им. Собака проявила бы больше благоразумия, чтобы напугать раненого человека до полусмерти. Шорох возле дверного проема привлек внимание Бейлора. Он перевел взгляд с матери на двух слуг, стоявших в дверном проеме в напряженной, выжидательной тишине, свойственной людям, которые узнали, что настроение Саэры Таргариен может меняться быстро и без предупреждения, оставляя очень немногих поблизости в безопасности от ее гнева. Воспоминания об этой ее стороне тоже вернулись. Она пьяно оскорбляла его с яростью в глазах за то, что он слишком похож на ее отца. Она истерически плакала и утверждала, что он любил своего отца больше, чем ее, и именно поэтому уезжал из Волантиса, хотя и клялся вернуться. Признающая что, хотя и любила его больше всех по сравнению с его сводными братьями, она любила бы его больше, если бы он был похож на валирийца, а не на дорнийца. Один из слуг неуверенно прочистил горло и отвлек Бейлора от нахлынувших на него новых воспоминаний. "Целитель, хозяйка. Должен ли я..." -" Да, да, приведите его. Скажите ему, что мой сын очнулся, и если он скажет, что ничего не может сделать для Бейлора, скажите ему, что я сожгу дотла его дурацкую маленькую клинику, и ему не за кем будет ухаживать, кроме моего сына." Говоривший слуга исчез, в то время как другой оставался молчаливым и настороженным, готовый быть вызванным в любой момент. Саэра снова посмотрела на Бейлора, и в ее глазах отразился неподдельный страх, когда она увидела, что ее сын лежит в постели, сломленный. Она убрала руку с его волос и обхватила ладонями его лицо. Ее ладонь была прохладной и сухой на его воспаленной коже. -" Неделю, Бейлор. Семь дней и семь ночей я ждала вестей о том, что ты очнулся или что ты испустил свой последний вздох. Ты понимаешь, какие муки я испытывал? Неделю!" Он ничего не понимал, и в то же время понимал все. Две истины сидели в нем бок о бок, непримиримые, и их давление на черепную коробку было сильнее, чем сама рана. Воспоминания о жизни в Волантисе, которой он был уверен у него не было, смешались с воспоминаниями о его жизни и семье в Вестеросе. Целитель прибыл быстро, скорее всего, из-за угрозы. Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке, когда он увидел открытые глаза Бейлора. "Ах, превосходно. Превосходно." Он поставил свою сумку на прикроватный столик и наклонился, подняв один палец. "Проследите, пожалуйста, за этим". Палец двинулся влево, вправо, вверх, вниз. Бейлор проследил за ним взглядом, хотя это движение вызвало у него глухие приступы тошноты. Целитель одобрительно хмыкнул. "Хорошо. А как вас зовут?" "Бейлор Мартелл". На этот раз говорить было легче. "Очень хорошо. Тот факт, что вы так быстро пришли в сознание после второго падения, очень обнадеживает. Действительно, очень обнадеживает." Целитель выпрямился и обратился к Саэре с осторожным почтением человека, который точно понимает, кто ему платит. "Первоначальная травма была серьезной. Перелом основания черепа, который я обработал припаркой из окопника и—" "Я не хочу больше слышать о ваших припарках," - решительно заявила Саэра. - "Скажите мне, что мне нужно знать, чтобы убедиться, что он снова не потеряет сознание." Целитель невозмутимо склонил голову. - "Он должен продолжать отдыхать. Полный покой, миледи. Никакого напряжения, никакого яркого света и абсолютно никаких резких движений. Мозг - тонкий инструмент, и он уже дважды задел его: один раз на Длинном мосту, а другой - на вашем прекрасном полу. Ему повезло. Невероятно повезло. Падение с колесницы на такой скорости, и то как он ударился о камни..." Он покачал головой. "...Я видел, как люди умирали и от меньшего. Он молод и силен, и это его спасло". Длинный мост. Эти слова ударили по чему-то внутри Бейлора, словно ключ повернулся в замке, и внезапно перед глазами возникли яркие образы: свет факелов, проносящийся мимо размытым оранжево-черным пятном. Грохот множества копыт по камню. Колесница под ним накренилась, когда колеса попали в колею, а поводья врезались в ладони, когда он пытался удержать Песчаных скакунов в узде. Его собственный дикий и бесшабашный смех, хотя и слегка пьяный, был заглушен ревом толпы, выстроившейся вдоль перил моста. Ночной воздух коснулся его лица, горячий и сладкий, с привкусом реки. Затем треск рвущихся ремней безопасности, тошнотворный крен в сторону, и мир погружается во тьму. "— слушаешь меня, Бейлор?" Он моргнул. Саэра уставилась на него, нахмурив брови. -"Ты отвлекся." Она повернулась к целительнице. "Это нормально?" "Совершенно нормально, миледи. Разуму нужно время, чтобы прийти в себя. Я приготовлю обезболивающее и вернусь утром". Он поклонился, собрал свою сумку и удалился туда, откуда пришел. Как только за ним закрылась дверь, слуги, стоявшие в ожидании, тут же устремились к нему. Подушки были поправлены, постельное белье разглажено, влажная тряпка прижата ко лбу Бейлора с нежностью, граничащей с благоговением. Несмотря на все беспокойство Саэры о нем, именно слуги проявляли физическую заботу. Ему поднесли блюдо с множеством небольших кушаний, которые вряд ли подходили восстанавливающемуся человеку. Финики, фаршированные миндальной пастой, тонкие ломтики вяленого мяса, лепешки, еще теплые, только что из духовки, миска с чем-то, от чего пахло шафраном, и ягнятина, приготовленная на медленном огне; каша выглядела и пахла восхитительно, ибо он привык к простой каше, когда о нем заботился мейстер. Саэра взяла предложенное вино, не сказав ни слова. Она отхлебнула, наблюдая поверх чашки, как служанка осторожно приподняла голову Бейлора, и поднесла чашку к его губам, выполнив за этот день свой материнский долг одним-единственным действием. -" Ты мог погибнуть," - сказала Саэра. Слова прозвучали непринужденно, почти как в разговоре, и от этого стало еще хуже. Она взяла финик с ближайшего блюда и откусила от него, медленно пережевывая. - "Ты мог раскроить себе череп на Длинном мосту, словно яйцо, и истечь кровью, прежде чем кто-нибудь догадался вытащить тебя из-под обломков, и ради чего? Гонки на колесницах. Игра." Она сделала еще глоток вина. "Я виню твоих друзей. Тессаро и тот другой никчемный мальчишка. Они всегда подстрекали тебя и ты настолько глуп, что позволяешь им это, потому что в тебе течет кровь твоего отца, а кровь твоего отца никогда не сталкивалась с глупым риском, который она не хотела бы принять обеими руками." Теперь она набирала обороты, давно отрепетированное и готовое наконец освободиться, выплеснуться наружу. Слуги вертелись вокруг нее, как рыбы вокруг камня в реке, молчаливые, тренированные, невидимые. По крайней мере, Бейлор привлек ее внимание прежде, чем она успела подумать о том, чтобы наказать еще кого-нибудь из слуг. -" Кстати, о твоем отце, это были те самые лошади. Эти проклятые лошади." Она с грохотом поставила чашку на стол. -" Песчаные скакуны, те что он прислал. Как будто Песчаные скакуны - это существа, предназначенные для моста в центре города. Это животные пустыни, Бейлор. Их разводят для открытой местности, а не для мостовой. Я говорила ему, когда привезли последнюю кобылу, я сказала, Район, эти животные кого-нибудь убьют, и что он ответил?" Она не стала дожидаться ответа, к счастью, потому что Бейлор не смог бы его дать. "’Им нужна только твердая рука, Саэра’. Твердая рука! Ты крепко держал поводья, и это не помешало им швырнуть тебя о камни, как мешок с зерном." Она остановилась и перевела дыхание. Ее пальцы снова нашли его волосы, и поглаживание возобновилось, на этот раз медленнее, как будто ей нужен был ритм, чтобы успокоиться. "Я бы этого не пережила," - тихо сказала она. Резкость исчезла из ее голоса, сменившись чем-то грубым. - "Если бы ты умер. Я бы этого не пережила, Бейлор. Ты понимаешь меня? Ты..." Она поджала губы. Сделала еще один вдох. - "Ты - все, что я сделала правильно в этом мире, и в этом списке есть очень немногое." Повисло тяжелое молчание. Никто раньше не говорил Бейлору ничего подобного. Никому и в голову не приходило. Он неподвижно лежал под ее рукой, в голове у него стучало, а мысли превратились в мешанину из двух жизней, пытающихся занять одно и то же место. Он хотел заговорить и сказать, что я не тот, за кого вы меня принимаете, или, возможно, я именно тот, за кого вы меня принимаете, а также кто-то совсем другой, но слова не шли с языка. Они растворились, не успев коснуться его языка, затерявшись в тумане боли, изнеможения и ужасной, головокружительной странности ласковых прикосновений женщины, которую он знал только по имени из учебника истории, но в то же время знал как мать. -" Я отправила письмо твоему отцу," - добавила Саэра, словно спохватившись, и снова потянулась за своим вином. - "Три дня назад. Он будет волноваться и, скорее всего, бросит все, чтобы приехать сюда, и будет продолжать волноваться всю дорогу, но так и ему и надо. Возможно, это убедит его перестать посылать этих несчастных лошадей и, наконец, послушать меня." Отец. Это слово вызвало еще один толчок из того второго колодца памяти, на этот раз не наводнение из воспоминаний, а единственный образ, как будто его разум сжалился над ним и не терзал его больше: высокий мужчина с загорелой кожей и коротко подстриженной бородой, смеющийся, поднимающий маленького мальчика и взваливающий его себе на плечи во дворе, залитом золотистым светом. У мужчины были карие и добрые глаза с морщинками в уголках, и мальчик визжал от восторга, запустив свои маленькие ручки в волосы мужчины. Район. Отец. Изображение промелькнуло раз, другой, а затем темнота по краям поля зрения Бейлора снова поползла внутрь, мягкая и неумолимая, затягивая его в сон. С полным желудком отвара, который дал ему целитель, тихий голос его новой матери убаюкивал, словно он все еще был ребенком.