Долг перед врагом

В холодной тишине реанимации писк приборов казался отсчетом таймера бомбы, которая уже начала тикать. Судьба немецкой девушки и бойца «Долга» сплелась в узел, который разрубить было невозможно — только перерезать вместе с жизнями. Тяжелое, вязкое пробуждение. Словно всплываешь со дна болота, где вода черная и густая, как мазут. Дмитрий открыл глаза. Свет резанул по сетчатке, заставив его поморщиться и сдавленно застонать. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Во рту — привкус железа и сухой пыли. Он лежал на жесткой койке в лазарете «Долга». Родные стены: обшарпанная краска, запах хлорки и дешевого табака, гул вентиляции. — Очнулся, бродяга? — голос Штопора прозвучал где-то сбоку, глухо, как сквозь вату. Дым попытался приподняться, но острая боль в боку мгновенно пригвоздила его обратно к подушке. Он зашипел сквозь зубы, хватаясь за перевязанное место. — Тише, тише, герой, — Штопор навис над ним, проверяя зрачки фонариком. — Тебя только заштопали. Не дергайся, швы разойдутся. Дмитрий сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло. Память была странной, рваной. Как будто кто-то вырезал кусок пленки из кинофильма и склеил остатки наугад. — Что… случилось? — прохрипел он. Голос был чужим, слабым. — А ты что помнишь? — вопросом на вопрос ответил медик, и в его тоне проскользнуло что-то странное. Напряжение. Штопор отвел взгляд, делая вид, что поправляет капельницу. Дым нахмурился, напрягая измученный мозг. — Лес… Рыжий лес, — медленно проговорил он, глядя в потолок. Картинки всплывали вспышками. — Мы шли группой… Засада. Взрыв. Да, точно… граната. Яркая вспышка, удар в бок. Потом темнота. И холод. Он замолчал, пытаясь нащупать что-то еще. Что-то важное, что ускользало на самой границе сознания. Какой-то запах… не пороха, а чего-то другого. И голос. — Я… один выжил? — спросил он, повернув голову к Штопору. — Да, — коротко кивнул медик, и лицо его стало каменным. — Парней накрыло сразу. Тебе повезло. Осколок прошел по касательной, но артерию зацепил знатно. Крови ты потерял — ведро. — Кто меня вытащил? — Дым попытался сфокусировать взгляд на товарище. — Вы нашли меня? В палате повисла тяжелая тишина. Штопор замер с шприцем в руке. Ему нужно было сказать правду. Сказать, что его спасла девчонка из «Свободы», которую они же и подстрелили, приняв за врага. Что она сейчас лежит за ширмой в соседнем боксе, балансируя между жизнью и смертью, потому что спасала его шкуру. Но Штопор промолчал. Приказ командира был четким: «Пока не окрепнет — молчать. Не хватало еще, чтобы он с койки подорвался или крышей поехал». — Мы нашли тебя, — уклончиво ответил медик, вкалывая обезболивающее в катетер. — Группа эвакуации подоспела вовремя. Ты был в отключке, Дым. Бредил. Дмитрий кивнул, успокаиваясь. Лекарство начинало действовать, мягкой волной тепла разливаясь по венам, унося боль. — Бредил… — повторил он задумчиво. — Знаешь, мне снился странный сон. Будто… мама пришла. Гладила по голове. Руки у неё были теплые. И говорила она… странно так. С акцентом. Штопор вздрогнул, едва не выронив пустую ампулу. Он быстро отвернулся к столику с инструментами, чтобы скрыть выражение лица. — Это шок, брат. Кровопотеря, — буркнул он, гремя лотками. — Мозг и не такое нарисует, когда умираешь. Спи давай. Тебе силы нужны. Дым закрыл глаза. Сон снова накатывал на него, темный и тяжелый. Но перед тем как провалиться в забытье, он снова почувствовал это — фантомное ощущение тонких пальцев в своих волосах и тихий, успокаивающий шепот на незнакомом языке. А за тонкой перегородкой, всего в трех метрах от него, аппарат ИВЛ продолжал ритмично нагнетать воздух в легкие Рике, которая заплатила своей жизнью за этот его спокойный сон. Дым начал приходить в себя с пугающей скоростью. Его организм, тренированный и жесткий, требовал движения. Сто восемьдесят сантиметров, девяносто килограммов мышц — он не умел лежать. Уже на третий день он сел на койке, сцепив зубы от боли в пробитом боку. На четвертый — начал ходить по палате, держась за стену. На пятый — потребовал вернуть ему снаряжение и доступ к тактическим логам операции. Медик группы, Штопор, только головой качал. — Куда ты рвешься? — спокойно спросил он, меняя повязку. — Швы свежие. Регенерация у тебя, конечно, как у мутанта, но не наглей. — Стены давят, — глухо ответил Дым, глядя в окно, за которым висели тяжелые свинцовые тучи Зоны. Но дело было не в стенах. Дело было в провале памяти. Темнота Рыжего леса не давала ему покоя. Он чувствовал ложь. Парни из эвакуации отводили глаза. Командир группы молчал. Никто не говорил, кто именно оказал ему помощь в лесу. Одной ночью, когда в медицинском блоке стало тихо, Дмитрий вышел в коридор. База «Долга» напоминала высокотехнологичный бункер: холодный свет диодов, чистый бетон, запах озона и оружейного масла. Никакой грязи, идеальный порядок профессиональной военной компании. Его тянуло в сектор интенсивной терапии. Туда доступ был закрыт для рядовых бойцов. Там лежали либо свои в критическом состоянии, либо очень ценные «гости». Дверь одного из боксов была не заблокирована. Оттуда доносился ритмичный, механический звук аппарата жизнеобеспечения. Дмитрий вошел. Внутри пахло не спиртом, а дорогой синтетикой и чем-то неуловимо тонким, словно полевыми цветами. На койке, среди мониторов и трубок, лежала девушка. Дым замер. Его взгляд скользнул по ее лицу, скрытому маской, по светлым волосам, рассыпавшимся по подушке. Сердце пропустило удар. На столике рядом лежали ее вещи, упакованные в прозрачный пластик. Немецкая тактическая аптечка — натовский стандарт, дорогой и редкий. И маленький томик в черной обложке. В голове вспыхнуло воспоминание. Лес. Холод. И голос… Тихий, с мягким акцентом: «Ты не умрешь сегодня». Теплые руки на его лице. Дмитрий подошел вплотную. Дверь за спиной тихо отъехала в сторону. — Тебе здесь не место, Дмитрий, — ровный голос командира группы прозвучал сзади. Без крика, без угроз. Просто констатация факта. Дым не обернулся. Он смотрел на девушку. — Кто она? — спросил он. — Снайпер «Свободы». Мы сняли ее при зачистке квадрата. — Не ври мне, — Дмитрий медленно повернулся. В его глазах был холодный огонь. — Снайперы не носят реанимационные наборы такого класса. И у нее руки не стрелка. Он кивнул на ее тонкие пальцы. — Это она меня вытащила. Командир помолчал, оценивая состояние бойца. Он был профессионалом и уважал интеллект своих людей. Врать смысла не было. — Да, — ответил офицер. — Мы отработали по силуэту. Тепловизор, чужой камуфляж, оружие рядом. Стандартный протокол контакта. Мы не знали, что она оказывает помощь. — Вы подстрелили медика, который спасал мне жизнь, — процедил Дым. Это звучало не как вопрос, а как приговор. — Мы спасли тебя. И забрали ее, — командир шагнул ближе. — Рике Штольц. Гражданка Германии. Волонтер. Прогнозы плохие: пуля задела легкое и позвоночник. Кома. Дмитрий подошел к койке и тяжело опустился на стул рядом. Он взял ее безвольную руку в свою ладонь. Кожа была прохладной. — Я останусь здесь, — твердо сказал он. — У тебя режим восстановления, — напомнил командир. — Тебе нужен отдых. — Я сказал, я останусь здесь, — Дым поднял взгляд на офицера. В этом взгляде была сталь. — Она не дала мне сдохнуть в лесу. Теперь мой черед. Командир коротко кивнул. Он понимал такие вещи. Здесь, в Зоне, долг платежом красен. — Добро. Сиди. Но если показатели скакнут — вернешься в свою палату. Офицер вышел, оставив их одних. Дым снова посмотрел на бледное лицо Рике. — Ну привет, немка, — прошептал он, осторожно сжимая ее пальцы. — Возвращайся. Ты обещала. Тишина в боксе была стерильной, тяжелой, как свинец. Только размеренное шипение аппарата ИВЛ и тихий писк кардиомонитора разрезали этот вакуум. Дмитрий сидел неподвижно, словно каменное изваяние. Его широкая ладонь, покрытая шрамами и огрубевшая от оружия, накрывала её руку — такую узкую и пугающе бледную, что она казалась вылепленной из фарфора, а не из плоти и крови. Она не реагировала. Ни дрожи ресниц, ни изменения ритма дыхания. Ничего. Он всматривался в её лицо, пытаясь найти хоть какой-то отклик. Рике была красива той странной, почти нездешней красотой, которая в Зоне встречается редко. Пепельные волосы разметались по белой подушке светящимся нимбом. Тонкая кожа, сквозь которую на висках просвечивали голубоватые венки. Хрупкие ключицы, выглядывающие из-под больничной простыни. Она выглядела спящей. Но это был не сон. Это была тьма, в которую её загнала пуля его товарищей. — Ты ведь слышишь меня? — тихо спросил Дым. Его голос был хриплым, низким, рокочущим в пустой палате. — Там, в лесу… ты меня заставила вернуться. Ты орала на меня. Держала. Он осторожно провел большим пальцем по её запястью, там, где бился слабый, нитевидный пульс. — А теперь лежишь тут… как сломанная кукла. Внутри него закипала холодная, черная ярость. На себя. На своих парней, которые отработали «по протоколу». На саму Зону, которая сводит людей только для того, чтобы перемолоть их в кровавый фарш. Он вспомнил её прикосновения. Ледяные пальцы на горящем лбу. Её голос с мягким немецким акцентом, пробивающийся сквозь бред. Она была врагом по идеологии. «Свобода». Анархисты. Те, кто верит, что Зона — это дар. Для него, бойца «Долга», это был бред. Зона — это опухоль. Но эта девушка… эта хрупкая немка не побоялась войти в зону поражения, чтобы вытащить его, «долговца», с того света. Она рискнула всем. И проиграла. Дым наклонился ближе, опираясь локтями о край койки. Боль в боку напомнила о себе острым уколом, но он проигнорировал её. — Знаешь, Рике… — он впервые произнес её имя вслух, пробуя его на вкус. Оно звучало жестко и мягко одновременно. — У нас в «Долге» говорят: «Никто не уходит навсегда». Но это ложь. Уходят. Все уходят. Он посмотрел на трубку, уходящую в её горло. — Но ты не уйдешь. Я тебе не дам. Дмитрий сжал её руку чуть крепче, боясь сломать. — Ты вытащила меня из грязи. Ты подарила мне жизнь. Теперь эта жизнь принадлежит тебе. Слышишь, немка? Я твой должник. А «Долг» платит по счетам. Всегда. Монитор пискнул чуть громче, словно в ответ, но ритм сердца остался прежним. Ровным. Слабым. Безразличным. Она была так близко, но бесконечно далеко. Запертая в своем теле, как в одиночной камере. И Дмитрий, привыкший решать проблемы силой и свинцом, впервые почувствовал абсолютное, парализующее бессилие. Он мог перебить стаю снорков, мог пройти через минное поле, но он не мог заставить её открыть глаза. Он мог только ждать. Сидеть здесь, в стерильном холоде, держать её за руку и быть её якорем, как она была его. — Просто дыши, — прошептал он, опуская лоб на край её матраса. — Просто дыши, Рике. Я здесь. Я буду здесь, пока ты не вернешься.