Сломанные или сломленные?

— …because we have seen what sport can do, — заканчивает свою преисполненную дипломатией речь Кирсти Ковентри, президент Международного олимпийского комитета. Она вновь поднимает тему маяка надежды. Пытается убедить себя и других. Мягко внушить, что они видят проблему, действуют, спасают спортсменов. И к МОК прислушиваются. МОК верят. От МОК по-прежнему ждут хотя бы надежды… Которая должна умереть в последнюю очередь. — Надежды нет, — заключает Петя, пытаясь отряхнуть ботинки от грязного снега. — И что дальше? — интересуется заходящий следом за ним в помещение Илья. Малинину никто не запрещает выступать. Ему радуются все, везде и всегда. Это спортсмен отныне не радуется никому и ничему. Даже Гуменнику, такому же унылому, как он сам. — А что дальше? Увидимся в мае, — вспоминает русский о запланированной стажировке у Арутюняна. — С кем? — Илья жёстко тупит, но голова ни черта не соображает уже несколько дней. — С третейским судьёй, блять. Вникай быстрее, без тебя тошно. Петя согласился посмотреть трансляцию женских соревнований в неприглядном пабе. С Малининым. От нечего делать. И что теперь? Илья считает, что я клоун какой-то, который должен его развлекать? Но настроение слишком дерьмовое. И физиономия напротив — такая же кислая, как у него самого — красок не добавляет. — Слушай, ну вы же можете пойти в CAS. — Мы можем идти в ass, все сроки давно вышли. — Чё ты такой грубый, а? Петя сидит напротив Ильи и лихорадочно решает: Малинин наивный или просто глупый? Как он может не понимать? Конечно, может. Он же считает главным проигравшим себя. Бедный, несчастный. А то, что я, блять, прыгнул выше головы — похуй. Всем похуй. Это они ещё не знают, что я привёз тяжеленную броню Оптимуса для показательных. Наверняка и здесь нагнут. А дальше что? Извиняться заставят? — А ты? Сам-то что думаешь о своём поражении без всех этих мимими? — Oh, hell, что ты несёшь? Я не стараюсь никому понравиться. — Ну да, ты же у нас натуральный блондин, на две страны такой один. Все по тебе текут, что бы ты ни сделал. — А ты? — А я — твоя полная противоположность. Трансляция давно началась, но они специально пришли только на две заключительные разминки. — Полная? Ты высокий и худой. У тебя fangirls точно не меньше, чем у меня. Гуменник решает, отчего так зол на Илюху, а тот без толку пытается задавить дурацкий порыв сказать что-нибудь приятное. — Мы смотрим? — Так что, Петя? — голубоглазый не унимается. Вынуждая Гуменника обратить внимание на него, сплавать разок в этот омут. Да нахуй надо. Они с Дикиджи уже однажды пытались. Нихера подобного. Красиво — в рассказах. В жизни начинаешь волноваться, суетиться на ровном месте. Когда до дела доходит — уже не стои́т. Ну или Влад не тот. И Петя снова смотрит. Не на экран, а на Илью. В Илью. В его не самое ангельское нутро. Желая, чтобы парень раскрылся. — Если тебя интересует моя личная жизнь, я совершенно свободен… Сегодня. И чуть меньше — завтра, — где-то совсем рядом его дожидается Лиза. — Или уже не ждёт после поражения. Чёрт его знает. Она зачем-то влезла с пояснениями сразу после короткой. Началось спокойно. Здесь мог бы прыгнуть, там чище сделать… А Петя и сморозил: — Я бы посмотрел на тебя на Олимпиаде. Но уже не посмотрит. И Туктамышева не посмотрит. И никто не посмотрит. Она за свою долгую карьеру так ни разу туда и не отобралась. Зато спустила на него сразу всех собак. А Гуменник послушал. Отряхнулся. Собрался. И уехал на тренировку. И даже спасибо ей сказал спустя два дня, когда прокат «Онегина» удался. Все эмоции наружу. В нужный момент. Все прыжки как по маслу. В нужный момент. И дерьмовое судейство. В нужный момент. Конечно, он не расстроился. Естественно, не воспринял близко к сердцу. Образец. Сталь. Хрусталь, блять. Треснул. Где-то в сердце. Больно, сука, слишком больно. Петя думает молча, но Илья всё видит и понимает. Считывает каждую эмоцию и сам захлёбывается ими. Американцу хочется то ли разреветься, то ли проораться на весь паб. Чтобы всё содержимое наконец вышло наружу. Впереди — десятки интервью об упущенных возможностях. Позади — сама возможность. Впереди шоу и гала, позади — произвольная программа. Впереди — Петя, свободный только сегодня и уставившийся в экран с серьёзностью международного арбитра, позади — его собственные не слишком серьёзные романы с девчонками. О чём он только думал, когда приглашал друга на совместный просмотр? Об Эмбер. Она уже готовилась выйти на лёд. О себе. Тепла не хватало, Илью пробирало от чёртового холода вокруг. О компании. Такой, чтобы напиться и забыться, забыться и рискнуть, рискнуть и получить удовольствие. Или доставить. Получить или доставить? Сука, даже здесь нельзя забрать всё сразу. Fucking choice. Пусть будет получить. Но как сказать об этом трезвому русскому? С кучей загонов и заметной, как своя собственная, за километр депрессией. Может, не говорить? Да, Илюш, молчи, — голосом родной матери. — Ничего не говори. Жди чуда. Поверь в Санту. Откуси сахарной ваты и испачкай руки и губы, чтобы отмывать всё это позже в раковине на какой-нибудь roadside gas station. Или попроси bro помочь. — Она сегодня смотрится увереннее. Малинин ощущает вину за то, что просмотрел. Не видит тройной аксель и не слышит аплодисменты. Слишком ясно представляет, как Петя пальцами стирает с его губ сахар. Потому что вредно. — Диета, Илюш, режим. Ну сколько можно тебе напоминать? Отец бы сразу снёс голову. Возможно, только сыну. Но, может, и обоим. А Петя пытается донести и достучаться. Прижав его к холодной раковине. Чистой? Грязной? Ни черта не видно. Не хочется оборачиваться и вникать. Малинин продолжает смотреть в глаза. — Ты вообще смотришь? — Да, — парень ловит взгляд уже на себе. Недовольный, непонимающий, почти злой. Я ещё должен его убеждать болеть за подругу. Идиот, — звучит в Петиной голове. — Но не по Достоевскому. Просто идиот. Без пояснений и эпитетов. Без цели и желаний. Если присмотреться, в Илье видно опустошение. Если не присматриваться — можно сделать вид, что ничего такого не происходит. Если вернуться к трансляции — отругать себя за то, что теперь они оба всё пропустили. И наблюдают итоговые 214,91 внизу экрана. — Негусто. — Это хорошие баллы, — Илья пытается убедить, но сам не верит. Это обычные баллы. Совершенно обычные. Они синхронно вспоминают прошлую Олимпиаду, которую смотрели по телеку в перерывах между тренировками. Там было жарко, нервно, остро. А сейчас — ровно. И оставалось дождаться Аделию. Но ожидания вышли из-за стола, не прощаясь. Оба ведь приходили на её тренировку. Засветили свои любопытные лица. Порадовали болельщиков. Но Петросян на них за всё время ни разу не взглянула. Смотрела только на лёд. Четверной тулуп — падение. Ещё десять четверных тулупов. Десять, сука. Десять несчастных, ни в чём не повинных тулупов. Да и Аделия не виновата. Никто не виноват. Что Байкал. Что травмы. Что лёд скользкий. Что позвонки имеют свойство выпадать от серьёзных нагрузок и не вставать обратно. — Ты вообще knew Amber is like a three-time USA champ? — Прямо как Адель. — What? — Well, she’s a three-time champ too. В России. — В России — это круто. — Может быть. Но нам этого недостаточно. — Петь, stop talking, хватит. Я не хочу это слушать. — А я не хочу об этом говорить, но не могу не говорить. — Давай выпить закажем. — У тебя же гала. Послезавтра? — Okay. Tomorrow I’ll be squeaky clean. А сегодня я совершенно свободен, — Малинин копирует ответ Гуменника. — Понимаешь, о чём я? — Нет. Но выпить можно. На трезвую голову тянет решить, что намекает. Что приглашает. Что они оба хотят чего-то другого. Не сидеть за столом в неудобной позе и ёрзать от невозможности нормально устроиться — Илья на стуле, Петя — на международной арене. — Адель всегда всё валит на разминке и потом в прокате делает? — Понятия не имею. — Ты же её друг, — Then why you kept coming to every practice… ещё и меня потянул? — Слушай, мы тренируемся в разных городах. Я не знаю. — Переживаешь за неё? — Да. Помолчим? — Right. Бесполезно говорить. Лишено смысла. Без слов больно и громко. Илье бы позвать нового олимпийского чемпиона. С медалью на шее или без неё — пофиг, главное, чтобы внутри было full, а не пусто, как у них обоих. Миша бы разрядил обстановку. Но Миша — не то. К нему не ёкает. Совсем. Друг и друг. А Петя — kinda close. С родной болью и чужим сердцем. Молчание тянется вечность. Прокаты не впечатляют. Кипиш вокруг наращивает обороты. А эмоции внутри сжимаются до тонкой нити. Аделия выходит на арену и приветствует зрителей. Но Илья не успевает порадоваться хотя бы за неё — в самом начале программы спортсменка падает с квада. И вместе с Петросян валится на лёд небо. А беспросветные тучи заволакивают собой всё вокруг уже для них четверых. 214,53. Промежуточное второе место. Хуйня это, а не место. Как и у меня. Как у Пети. Как у Эмбер.

———

Аделия всё понимает, опускаясь на сиденье рядом с Гленн. Результат для неё унизительный, но, может, заслуженный. Она не знает. Комментаторы на сайтах уже негодуют, что судили её честно. Не то что Петю. И провалилась она сама. Не то что Петя. Петросян не собирается ничего читать — и так тошно, может только догадываться. Но она понимает, что её компоненты нищенские в обеих программах. И она должна была прыгать два тулупа, планировала — два. А получилось — опозорить страну, — звенит в голове. — С первой попытки. И стыд. Позорный, жалкий стыд накрывает, не оставляя даже узкой щели для просвета. А может, вообще закончить? Прямо сегодня. Или продолжить. Но ради чего? Обращение Ковентри прямо в день произвольной выглядит издёвкой. Допуск маячит кому угодно, но только не русским. Надежда подыхает. И вслед за ней гаснет маленькая девочка, мечтавшая взять золото. И остаются лишь фигуры. Аделия Петросян — шестое место Олимпиады. И где-то рядом Пётр Гуменник — тоже шестое место. Как и у неё. Стратегия, мать твою. Уже не важно. Уже не исправить. Ей хочется скрыться, провалиться, исчезнуть. Принимайте новую олимпийскую чемпионку — Алису Лью. Она откатала чисто. Она справилась. Она не виновата в слабой конкуренции. Она ни в чём не виновата. И Каори не виновата. Только в том, что отдала каскад. И малышка Ами не виновата. Малышка? Всего на год младше меня… Аделия резко прерывает мысль. Никаких японок, американок и всех остальных. Поскорее уйти прочь. — Wait up. — What? — Девушка недовольно тормозит. — You did good. Тишина заполняет Аделию, и она не в силах ответить. И тонны тишины снаружи — давящей сверху, с боков и со спины. А впереди стеной стоит высокая блондинка и не даёт пройти. — Hey, it’s not so bad. — Let me go. — Why are you like this? — Гленн искренне пытается понять. Она разобрана, разочарована пятым местом, но не настроена враждебно. — Like what? — а Аделия расстроена. Не местом. В общем и целом. Как сломанное пианино. — Weird. Петросян игнорирует и идёт в обход, задевая плечом Гленн. Но сбежать не удаётся. Останавливает незнакомый голос позади них. Это формальность, Адель. — You need to report to doping control right after media. Не пойду я ни на какие интервью. Я не могу сейчас. Мне нечего сказать, — Аделия медлит. И рядом сомневается Эмбер. Она тоже не готова к разговорам. Но ей приходится быть настойчивее, иначе они обе так и сгниют здесь, в коридоре. — Let’s go, — продолжает поддерживать Гленн, будто не её послали минуту назад. Но она не может иначе. И голос американки уже не кажется русской чужим. Блондинка видит в ней человека, а не очередное звено системы. Ржавое звено, судя по результатам. Аделия сухо кивает, и минуту спустя они идут плечом к плечу. Русская не дотягивает. Причём прилично — по росту. Упирается взглядом в грудь американки, замечая только блеск молнии на её куртке. Но Петросян глубоко плевать на фигуру перед ней. Соперница. Одна из соперниц. Ничем не примечательная. — What are you gonna do after the season? — Эмбер специально замедляет речь, делая акцент на каждом слове. Чтобы русская точно поняла. Но личными планами Аделии давно никто не интересуется. Тем более среди соперниц. Только Алина и Женя — но они свои. Им можно. Гленн нельзя. Потому что чужая и непонятная. Или потому что нет никаких планов. Чёрная, глубокая, лишающая способности ясно видеть будущее дыра. Петросян вспоминает, как сказать по-английски «провал». Зачем-то она это выучила. Не «победа, награждение, золото». А «падение, боль, провал, слёзы». Или, честнее: вызубрила всё, что успела, не выбирая, но сейчас в голову лезет только плохое. — Fall through ice. — I’d fall right through if someone said there’s an ocean under there. Аделия слышит только «an ocean». Эмбер всё понимает и повторяет проще. — Ocean, yeah? You understand? — русская кивает. Неуверенно. Замедленно. — I wanna go to the ocean. — Me too. Аделия чувствует его вкус в этот момент. Солёный, оставляющий плёнку на губах. Солнечные лучи прогревают лицо, шею и плечи. Кожа смуглая, но это не мешает обгорать. Босыми ногами Петросян ступает на песок, и лёгкая волна накрывает ноги, брызгая на трусы купальника. Те намокают, и Аделия заходит глубже. Вокруг — звонкие голоса, счастье и умиротворение. Внутри всё ещё пустота, но уменьшающаяся в размерах. На локте — чья-то сильная и уверенная рука. — What you doing? Аделия выныривает в коридоре. Всё то же самое. Ничего не меняется. И она не меняется. Такая же неуклюжая. Едва не свалилась, запнувшись обо что-то. Возможно, как раз об американку. — What are you doing? Watch your step. Та недовольна. Но Петросян всё равно. Они направляются в раздевалку, чтобы снять коньки. Снять и не видеть их до гала. Если доведётся принять участие. Аделия не строит догадок. А Эмбер старается не думать о выступлениях. Не прямо сейчас. Но они бы хотели. Надо только выдохнуть. Раз. Другой. Показательные на Олимпиаде — это круто. Круче только сегодняшний день. И совсем не в восторженном смысле. Его бы пережить. Не отправиться по стопам надежды. Гленн не видит трагедии. Такой, что хочется залезть в петлю. Но ей нужна разрядка. Адель видит хаос и размышляет, что, выбирая между «наглотаться таблеток и уснуть» и «прыгнуть с крыши», она бы выбрала первое. Но таблеток нет, и приходится цепляться за жизнь. Ругает себя. Никогда нельзя даже думать… Но больше ей не о чем думать. Хотя… допинг-контроль.

———

Процедура у кого-то из спортсменов перед ними затягивается. Ожидание не приводит к результатам. Молчание не переходит в новый бессмысленный диалог. Не о чем. Но можно посмотреть в глаза. И тут же отвести взгляд. Probably didn’t mean to. Это случайность. Второй раз, третий. Их глаза непохожи, как и они сами. Слишком разные. Бесконечно далёкие. Но расстояние не мешает смотреть снова и снова. Аделия несмело улыбается сопернице. Секундный порыв. Ей так хочется. И никто не запретит. Уголки губ напротив отвечают взаимностью. Не улыбкой. Общее поражение и даже баллы — одни на двоих — неплохо поработали над их лицами, искажая и ломая истину. Гленн не видит в жесте Аделии тепла. Только боль. Петросян не находит в ответном жесте понимания. Боль. На этот раз схожую с её собственной. — You staying at the Olympic Village? — No. With my mom in hotel. Not far. — Got it. Maybe we could hang out or something? — What? — Аделия с трудом разбирает слова, но лишена шансов уловить подтекст. И надо переспросить, пока не поздно. Надо понять. Что «погулять» — это ногами по асфальту, а не… Взгляд впервые застывает на губах блондинки. Слишком тёмная помада. Дразнящая уже тем, как стойко держится. Аделия не ощущает своей, считая, что искусала губы. Возможно, до трещин. Или до крови. У Эмбер красивое лицо. Такое запоминается. Русская моргает и отводит взгляд. Она умоляет всех богов срочно вызвать её на процедуру. Дебильная очередь. Их могли пригласить позже. Не могли. Ты знаешь. А тебя могли вообще не пригласить на Олимпиаду. — Did I say something wrong? — американка делает вид, что не замечает. Длинные ресницы взмахивают и замирают. Ей так тоже удобнее. До подходящего момента. — I don’t know. I not understand. — Me? — Гленн догадывается, что проблема не в языке. — Or you? Русская поднимает уставшие глаза. Если это провокация — она ведётся. Если приманка — открывает рот и готовится клюнуть. И спустя пару секунд закрывает его. Ничего не ответив. She’s actually kinda weird, — считает Эмбер. Она слишком странная, — решает Аделия.