Метель

Вэй Ин был воспитан на рассказах о героях, что слышал от покойных родителей, и на легендах да историях о любви, которые ему перед сном рассказывала милая Шицзе — для него и для Цзян Чэна, когда они были маленькими. И следственно, Вэй Ин вырос большим непоседой (как любила выражаться сестра) и с шилом в одном месте (как говорил Цзян Чэн). Влюблён Вэй Усянь, как многие думали, не был. Ибо считал, что где-то его ждёт принц на белом коне, а на вопросы брата и сестры — почему не принцесса? — лишь загадочно улыбался и предпочитал перевести разговор в другое русло. Сия странная недосказанность бесила Цзян Чэна невыносимо, и что-то подсказывало ему: когда-нибудь Вэй Ин вляпается в большие неприятности. Впрочем, он всегда искал неприятности сам. Так произошло и в этот раз. Всё случилось как-то само собою, по той удивительной случайности, которая правит половиною наших жизней. Была зима. Стояла пятница. Вэй Усянь, мучимый томлением духа, уговорил Цзян Чэна ехать в клуб — развеяться. На резонные причитания о том, что в такой элитный клуб, куда этот засранец собрался, их просто не впустят, Вэй Ин благополучно пропустил мимо ушей. Ибо каким-то чудом, ему одному ведомым, умудрился сделать из невозможного возможное: достать пропуск в самый дорогой и популярный клуб города было для него сущим пустяком. Цзян Чэн всегда дивился этой способности брата — даже погода не могла остановить Вэй Ина. Идя сзади своего веселеющего ненормального брата, Цзян Чэн поднял глаза к небу. Крупный снег падал хлопьями, ветер крепчал, и тучи сгущались — верная примета ночной метели. «Наутро дороги заметет, — подумал он с тоской. — Хорошо бы вернуться пораньше, да с Вэй Усянем об этом и мечтать не следует». И, вздохнув, поправил шарф. В клубе, как водится, было душно, шумно и полно народу. Гремела музыка, мерцали огни, и все пили шампанское, словно завтра не наступит никогда. Вэй Ин тотчас исчез в толпе, оставив Цзян Чэна у стойки с одиноким бокалом. Тот, не привыкший к такому веселью, скоро начал искать брата глазами — но увидел совсем другое. А именно: Вэй Усянь, раскрасневшийся, с рассыпавшейся прической, уже успел с кем-то сцепиться. Впрочем, нет — не сцепиться, а напротив. Неведомо откуда взявшийся Лань Ванцзи, их бывший университетский знакомец, известный своей неприступностью и молчаливостью, стоял перед ним как вкопанный. Вэй Ин что-то безудержно хохотал и хлопал его по плечу, а Лань Ванцзи — о чудо! — не отстранялся. Мало того, они пили. И пили вместе, что было уже совершенным нарушением всех мыслимых законов мироздания. Цзян Чэн хотел было вмешаться, но в этот самый миг его окликнул старый приятель, и он отвлекся всего на минуту. А когда обернулся — ни брата, ни Лань Ванцзи в зале уже не было. — Вот тебе и «развеяться», — пробормотал Цзян Чэн, оглядывая пустой зал. Он обыскал клуб, обзвонил брата раз двадцать — бесполезно. Метель за окнами выла так, что и собаки не выскочит. Пришлось возвращаться одному, проклиная всё на свете. Наутро Цзян Чэн проснулся от того, что голова его раскалывалась, а в гостиной раздавался странный звук — ни то стон, ни то вздох. Он вышел и застал картину, достойную кисти безумного маляра: Вэй Усянь сидел на диване, уставившись в одну точку на стене, бледный как полотно, с синими кругами под глазами. Перед ним стояла нетронутая кружка холодного чая. — Ты где пропадал? — рявкнул Цзян Чэн, держась за виски. — Я тебе звонил! Ты хоть помнишь, как домой добрался? Вэй Ин медленно повернул голову. Глаза его были пусты, словно он смотрел сквозь брата в иную реальность. Он молча покачал головой и, не сказав ни слова, поднялся и ушёл в свою комнату, плотно затворив дверь. Цзян Чэн так и остался стоять с открытым ртом. «Вот тебе и похмелье, — подумал он. — С ним что-то неладно». Но расспрашивать не стал — знал: когда Вэй Ин в таком состоянии, его лучше не трогать. Однако странное поведение брата не давало покоя. И главное — на безымянном пальце Вэй Ина красовалось чужое золотое кольцо. Откуда? Тот лишь отмахивался и твердил, что ничего не помнит. Прошёл год. Братьям исполнилось по двадцать. Госпожа Юй Цзыюань, женщина властная и привыкшая всё решать за других, объявила семейный совет. — Вы уже не мальчики, — сказала она, обводя их холодным взглядом. — Пора жениться. Я нашла достойные партии: для Цзян Чэна — дочь господина Вэня, для Вэй Ина — племянницу госпожи Цзинь. Скромные, образованные, с хорошим приданым. Цзян Чэн пожал плечами. Ему было всё равно — мать всё равно сделает по-своему. — Я согласен, — буркнул он. Вэй Ин же, услышав своё имя, вдруг побледнел. Он отчаянно, до хруста в шее, замотал головой. — Нет, — выдохнул он. — Не надо. Я... я не могу. — Это почему ещё? — прищурилась госпожа Юй. Вэй Ин не ответил. Он сжал губы, схватился за край стола и молчал так долго, что мать, плюнув на его упрямство, отложила вопрос до лучших времён. «Нагуляется ещё», — решила она. И действительно, отстала. Но Вэй Ин с того дня стал задумчив и тих, а по вечерам подолгу глядел в окно, словно ждал кого-то. Прошло ещё два года. С того самого вечера они с Лань Ванцзи не обмолвились ни словом — пути их разошлись, университет остался позади, и казалось, та безумная ночь канула в Лету. Но судьба, как водится, любит метели. Они встретились случайно, в книжном магазине (ибо Лань Ванцзи, будучи образцовым молодым человеком, приобретал собрание классической поэзии, а Вэй Ин — очередной ужастик для лёгкого чтения). Вэй Ин, засмотревшись на полку, повернулся и нос к носу столкнулся с неприступным белым лбом и холодными янтарными глазами. Сердце его сделало сальто, которого он никак не ожидал. — Л-Лань Чжань? — выдохнул он. — Вэй Ин, — ровно ответил тот, но в уголках его губ дрогнуло что-то неуловимое. С этого дня они начали общаться. Сначала неловко, через раз, потом чаще, потом — каждый день. Лань Ванцзи, как выяснилось, работал в семейной фирме, вёл размеренную жизнь, не пил (кроме того рокового вечера), ложился спать в девять и вставал в пять. Вэй Ин же, будто очнувшись от долгой спячки, снова стал прежним — шумным, весёлым, невыносимым. Но стоило Лань Ванцзи появиться в поле зрения, Вэй Усянь затихал, краснел, терял дар речи и вообще вёл себя так, что даже слепой заметил бы: он влюблён. Влюблён по уши, по-настоящему, так, как и не чаял. Цзян Чэн, глядя на это безобразие неделю, другую, месяц, наконец не выдержал. Однажды вечером, застав брата, который что-то рассказывал своему ненаглядному, взял да и крикнул: — Вэй Ин! Да вы уже два года как кошачий концерт устраиваете! Глаза друг на друга пялите, вздыхаете, а толку — ноль. Женитесь уже, бога ради! Он ожидал, что Вэй Ин начнёт отнекиваться, краснеть или хохотать. Но случилось нечто иное. Вэй Усянь очень сильно побледнел, а сидевший напротив Лань Ванцзи (ибо они, конечно, были вместе) побледнел не меньше — разве что у него наоборот, лицо стало белее обычного воротничка. Наступила неловкая тишина. Потом Лань Ванцзи, словно собравшись с духом, сказал глухим голосом: — Мы не можем пожениться. Я... я уже женат. Цзян Чэн выпучил глаза. Вэй Ин открыл рот. — Что — женат? — переспросил Цзян Чэн. — На ком? Ты ж не встречался ни с кем! — Я не помню, — выдохнул Лань Ванцзи и провёл рукой по лицу — жест, выдававший в нём небывалое волнение. — Той ночью... в клубе, три года назад. Был сильный снегопад. Я напился — впервые и, надеюсь, в последний раз. Очнулся в гостинице с кольцом на пальце и свидетельством о браке. В документах значилось моё имя, а рядом... имя было стёрто. Видимо, чернила расплылись от влаги. Я пытался найти этого человека, но безуспешно. Все эти годы я считаюсь женатым, но не знаю на ком. Вэй Усянь, который слушал, всё больше бледнея и округляя глаза, вдруг вскочил, опрокинув стул. — Боже мой, боже мой! — закричал он не своим голосом. — Лань Чжань! Так это был ты! И ты не узнал меня? Лань Чжань побледнел...и бросился к его ногам...