Чистый

0. Мне нет смысла отыгрывать хоть какое-то удивление, когда Чонгук, почти заикаясь, говорит, куда они меня везут. Это ожидаемо. И я не могу сопротивляться. Я чувствую боль, которая не проходит, что бы я с ней не делал, и я думаю, что, может быть, там мне смогут помочь. Может быть, там существуют какие-нибудь упрощенные версии лоботомии. Ну, чтобы не остаться овощем, а просто забыть всё к хуям. Как аварию. Меня отправляют в дорогой рехаб, и с первого взгляда он похож на хорошенький санаторий где-то за городом. Модное здание с панорамными окнами, огромный ухоженный парк вокруг. Но так кажется только по началу. Я окончательно впадаю в абстинентный синдром. Меня трясет, я сжимаю зубы, рычу, как дворовый пёс, а меня до кучи отгораживают абсолютно от всего, к чему я привык. От друзей, от социальных сетей, от всего мира в целом. От вредной еды, от прокрастинации, от самобичевания. У меня просто не остается на это времени. Мне выделяют отдельную комнату с видом на густой сосновый лес, берут анализы, ставят капельницы, а потом дают четкое расписание на день. И я не могу вспомнить, была ли моя жизнь хоть когда-нибудь такой же правильной. Совсем не похожий на врача мужик приходит ко мне через неделю, когда меня отпускает физическая тяга, благодаря капельницам и каким-то таблеткам. Он говорит, что всё моё горе и гнев остались в стенах квартиры, и теперь будет намного сложнее. Будет стойкий самообман и борьба с самим собой. Будет лживое самовнушение и переосмысление своей жизни. Я отношусь к этому достаточно пофигистично и знатно ахуеваю, когда это всё действительно случается. Я не могу оставаться наедине с собой. Просто не получается. Я хочу рвать на себе волосы и биться головой о стену. Я не хочу думать. Хочу просто взять и разучиться это делать. И начинается дофаминовая яма. Все мои эмоции остаются в кухонном шкафчике за матовым стеклом, а вместо них наступает такой туманный штиль, что не видно ни одного спасительного маяка. — Тебе станет проще, если ты примешь это состояние, — говорит всё тот же мужик, усевшись на край моей кровати. Он уверяет меня, что он местный врач, но он абсолютно не похож на тех, кто носит белые халаты. — У тебя больше нет контроля, он тебе не нужен. Ты просто принимаешь то, что у тебя зависимость. Никто ничего тебе не запрещает, и ты сам себе ничего не запрещаешь. У тебя больше нет никакой власти. Ты принимаешь, что не можешь справиться сам, и то, что только высшие силы могут тебя спасти, — он кладет свою ладонь на мою здоровую ногу и пару раз похлопывает. Я вздрагиваю. — Подумай о Боге, о его могуществе. Признай, что на фоне него ты бессилен, и позволь ему взять всё в свои руки. Я понятию не имею, о чем он говорит. Он меня раздражает. Какой Бог? Я похож на идиота? Я ничего не отвечаю и думаю, что единственное, что меня сейчас спасает, это то, что в этом месте у меня банально нет возможности употребить. И то, насколько я не доверяю самому себе, легко подводит к понимаю, что без нахождения здесь я просто возьму и снова выпью. Вот и всё. Такой коротенький детокс. А под сердцем жужжит какое-то отвратительное напоминание о том, что я что-то потерял. Что-то очень важное. И с остаточным романтизмом после недели запоя я представляю, что так мое тело говорит: «Доигрался? Теперь ты всегда будешь один, еще и сопьешься окончательно. Ха». — Это побочный эффект после сильной алкогольной интоксикации, — объясняет мужик, когда я агрессивно реагирую на его очередной совет отпустить контроль. Он что, блять, осязаемый? Я могу взять его в руки и выбросить? — Сейчас тебя наполняет вина, и всё остальное становится ее заложником. Ты думаешь, что потерял всё из-за того, что позволил себе лишнего. Из-за того, что не смог взять себя под контроль. Но пойми, даже если бы ты очень захотел, у тебя бы не получилось. — Да нихуя я не думаю! Я даже не знаю, что я себе позволил. Я не знаю, что я сделал. Я не знаю, в чем был не прав. Я не знаю, чем я это заслужил. Я впиваюсь взглядом в его спокойное лицо. Бесит, бесит, бесит. Прикусываю щеку изнутри, чтобы не наговорить еще большего дерьма. — Пойдем, я тебе кое-что покажу. И он ведет меня по коридорам до блока особо страдающих. Буйных. Моя физическая тяга по сравнению с их просто цветочки. Они плюются ядом, кричат о том, как ненавидят своих близких, а из их комнат забирают все опасные предметы. Они могут навредить себе, потому что им плохо. Очень, блять, плохо. Нестерпимо. Они лишились семей, денег, жилья, и им повезло только в том, что кто-то взял их на попечительство и оплатил лечение в этом центре. И будучи человеком, всегда сравнивающим себя с другими, я чувствую свою никчемность. Свое бессилие. Думаю, что по сравнению с ними в моем скудном существовании пока что еще остался хоть какой-то смысл. У меня ведь всё не так плохо, но какого-то хуя я всё равно не перестаю бухать. Просто ничтожество. И я не замечаю, как в какой-то момент начинаю торговаться с самим собой. Просыпаюсь одним солнечным утром и начинаю вести себя, как самый лучший в мире пациент. Самый прилежный и послушный. Не возмущаюсь, когда мне отсыпают горсть таблеток, потакаю всем советам мужика-врача и идеально следую расписанию центра. Так проходит несколько дней, и я чувствую себя приподнятым. Будто не хожу, а радостно порхаю по светлым коридорам. А перед сном, лежа на подушке, я думаю, что вот сейчас еще немного постараюсь, еще чуть-чуть напрягусь и с легкость смогу вернуть свою прежнюю жизнь. Смогу вернуть в свои руки Чимина, смогу прижаться губами к его коже, уснуть в его тепле. Потому что старания вознаграждаются, так ведь? Я пройду курс лечения, выйду отсюда, снова начну писать, вернусь на кафедру, и магическим образом Чимин снова пожелает мне доброго времени суток и игриво подмигнет. Но магии не существует, как бы сильно не хотелось в нее верить. И когда ко мне впервые за несколько недель лечения приезжает Чонгук, мой волшебный замок мгновенно рушится. Ни единой новости про Чимина. Спустя столько времени. Торг за считанные секунды переходит в депрессию. Надежды теперь пугают меня, делают слабым. И я выкорчевываю из своей головы все, которые у меня были. Мне нужно думать о себе, чтобы сделать шаг вперед, а я как сраный кусок дерьма делаю только шаги назад. Один, десять, сто. Фу, нахуй. И я воспламеняюсь желанием найти что-то плохое в Чимине, возненавидеть его, доказать себе, что антигерой тут совсем не я, что в этой истории я — жертва, что я почему-то должен страдать из-за чужих тупых решений. Но внутри скребутся кошки, противно царапая органы и мыча что-то на своём. Я уверяю себя, что в совершенстве владею кошачьим, а потому и без переводчика могу понять, что эти твари уже давно в курсе, что все ошибки, как толстые канаты, висят на мне одном. Что я в чем-то ебануто виноват. Просто не помню, в чем именно. Интересно, если эти канаты натянуть посильнее и завязать в узел, я смогу на них повеситься? Время растягивается. Кажется чем-то странным. Я пребываю в замешательстве. Вспоминаю, что приехал сюда с мыслью, что теперь мне сможет помочь только рехаб, как бы постыдно это не было. Кажется, я был еще пьян и тонул в эгоцентризме. Вроде я весь такой страдающий и несчастный, спасите! А теперь, когда мысли отфильтровались, я понимаю, что нахуй ничего не понимаю. Вот так. Врач оказывается бывшим алкоголиком. И ему не нравится, что я так его называю. Он говорит, что бывших не бывает. Все мы остаемся навсегда с этой зависимостью. Просто у кого-то получается выбирать трезвость, а кто-то даже не пытается. Но, так или иначе, всех нас от возвращения на круги своя останавливает одна только жалкая рюмка. Один глоток. Мы больны, и всё тут. Он просит называть его наставником. И, может быть, я и способен встать на правильный путь, но мои кошки думают о другом, у них нет времени отдать все силы на выздоровление, они плачут по человеку, которого я не могу отпустить, и не хотят уже наконец подохнуть от голода. Они все, видимо, проживают свою первую жизнь. Бессмертные комочки. И я напоминаю себе, что у них их вообще-то девять, так что торчать мне в этой хуйне еще ой как долго. Зажмуриваю глаза и молюсь на то, чтобы я ошибался. Чтобы те твари, которые точат свои когти о мои ребра, доживали свою последнюю жизнь. Потому что еще восемь я не выдержу. Сны подкидывают картинки того, как Чимин признавался мне в любви. Как на его глаза наворачивались слезы от чувств. Как хорошо он играл, а? Чертов обманщик. Время ускоряется. Я не сближаюсь ни с кем в этом центре. Просто не вижу в этом смысла. Да, у нас схожие мысли. Да, у нас схожие страхи. Но истории у нас разные. И я не хочу делиться своей. Наставник уверяет, что чистить горы грязи проще с кем-то, одной лопаты недостаточно, легче найти поддержку в том, кто оказался в похожей ситуации. Но я остаюсь верен своим взглядам. Ну подружимся мы, ну поможем друг другу, ну посидим на одной лавке во внутреннем дворике, и что потом? Я вернусь домой и снова останусь один. Не лучше ли сразу быть готовым к этому? Не лучше ли быть реалистом? По утрам бывает хорошо. Я просыпаюсь и какое-то время даже не помню о том, что меня оставили. Умываюсь, принимаю таблетки, иду на утреннюю тренировку, чувствую силы в своем теле. Откуда-то появляется дикое желание работать, работать, работать. Быть чистым и опрятным. Добавляются новые опасения за свое здоровье, оно начинает меня волновать. И я хочу впредь следить за ним. Рассказываю об этом на вечерней группе, и несколько мужиков посмеиваются, говоря, что чувствуют то же самое. Мне это не нравится. Схожие паттерны кажутся мне дорогой в никуда. Но я продолжаю заниматься и натянуто улыбаться своему отражению в зеркале. Всё это занимает мое время, но утро… Я люблю утро. Каждое. Изо дня в день. Потому что по утрам на какие-то минуты или, если повезет, даже часы я не вспоминаю о том, что, выйдя из этого здания, меня не встретит Чимин. Что, кажется, Чимин вообще больше не покажется в моей жизни. Я не хочу давать оценку произошедшему в этом рехабе, но всё равно делаю это. В один из последних дней все мы большой группой выезжаем на ледяной источник неподалеку. Я не люблю воду и сижу на берегу, наблюдая за тем, как когда-то страшные пьяницы радуются жизни и прыгают в водоем с высокого мостика, как дети. Что я заберу с собой отсюда? Вариант того, как всё может быть по-другому? Принятие своей зависимости? Понимание, что сила воли и стремление не играют здесь вообще никакой роли? Не знаю. Наверное, я заберу скуку. Отвратительно угнетающую боль от того, кем я стал и куда пришел. Накануне моего отъезда мы в последний раз пробуем обратиться к моим воспоминаниям. Я хочу вспомнить день аварии. Не могу смириться с тем, что что-то просто бесследно исчезло. Хотя, раньше меня абсолютно не смущали бесконечные блекауты после выпивки. И что-то частично получается. Я прижимаюсь спиной к прохладной стене, провожу пальцами по мягкому ворсу покрывала на своей кровати, смотрю на наставника. Он сидит за столом и лениво листает страницы какой-то книги. Он не обещает мне помочь и не дает никаких гарантий. Просто находится рядом. Авария. Я думаю о ней. Помню унылое утро за ноутбуком. Бутылку пива по правую руку. Помню ссору с Чимином. Он заставлял меня отвезти «Лобстера» в издательство. Я, кажется, заебался и согласился. Его глаза были влажными, и он дергано завязывал шнурки на своих ботинках, сидя на полу у меня в ногах. Я вышел в подъезд и хлопнул входной дверью, не желая наблюдать за этой сценой. Я не понимал, почему, пока я перешагиваю через свои желания, жертву строит всё равно он. Зачем он это делает. Я вспоминаю всё это, но факты снова не сходятся. Всё ломается. Ссора была в обед, солнце точно было высоко и заливало квартиру своим светом, а Чимин только-только вернулся из университета. Что-то не складывается, потому что авария произошла вечером. Я злюсь на себя. Не понимаю, как можно быть таким кретином и забыть настолько важный день. Забыть, что именно сподвигло Чимина сбежать. Перепутать всё это в голове. Ну как? А наставник успокаивает и просит понять, что такое бывает, что может быть всё так и было — ноутбук, бутылка, ссора, шнурки — просто одни воспоминания наложились на другие, а день спутался с вечером. Я прислушиваюсь к этим словами и выбираю самой простой путь из всех возможных — смириться. Я смотрю на часы, потом в окно. Ветер шатает пышные верхушки деревьев. В комнате пахнет свежестью. Я позволяю себе отпустить этот этап. Перестать мучать себя попытками вспомнить. Принять ту единственную версию, на которую моему мозгу хватает сил.

***

90. Во второй раз за короткий промежуток своей жизни я выхожу из больницы. Чонгук идет навстречу с широкой улыбкой, а потом крепко сжимает в своих объятиях. Я чувствую тепло и отголоски осознания, что я по нему скучал. Но прикосновения всё еще напрягают, и я упираюсь ладонями в его грудь, слабо отталкивая. — Ну, как ты? — спрашивает Чонгук, продолжая держать меня за плечи. Гипс уже сняли. — Я не упаду, можешь отойти, — слова слетают с губ быстро. И также быстро я понимаю, что Чонгук их не заслуживает. — Не знаю, что сказать, — неловко пожимаю плечами и делаю попытку в шутку: — Как там мои книги? Успели стать всемирно известными, пока я тут сидел? Чонгук хлопает меня по спине и усмехается. Разглядывает мое лицо своими огромными светящимися глазами и выглядит так, будто не друга из рехаба забирает, а встречает любимую мамочку, с которой не виделся последние несколько лет. — Они на верном пути к успеху, — да уж. — Хосок не успевает из части. Поедем на такси. Я киваю. Меня, в целом, мало волнует, на чем мы поедем и куда. Главное — уехать отсюда подальше. Мои кошки дерутся между собой, шипят и не могут разобраться, что же мы с ними чувствуем: раздражение от того, что мне пришлось проторчать тут столько времени, или разочарование от того, что из приятного затворничества, где я сам вообще ничего не решал, мне нужно снова возвращаться к обычной жизни с грузом ответственности. — Я хотел узнать, — Чонгук теребит собачку на молнии своего бомбера, пока мы ждем машину. Хочет что-то сказать, но боится. — Как вообще всё прошло? Ну в плане, не хочешь ли ты снова… Я закатываю глаза. — Нет, Чонгук. Я не хочу набухаться. В его движениях прослеживается облегчение. И я думаю, действительно ли так сильно досаждал всем вокруг своим пьянством? Судя по наполненной несдерживаемым счастьем улыбке Чонгука, да. Сильно. И я боюсь услышать что-то вроде: «Это сработало?», потому что я не знаю. Напоследок наставник сказал, что пока я не перестану думать о своей вине, это никуда не денется. И я соврал, что перестал. Но я не перестаю. Я не понимаю, как можно винить себя за то, чего я даже, по сути, не помню, но делаю это. Он сказал: «Изменишь свой взгляд на что-то — изменится и это что-то». И мой воспаленный от самобичевания мозг решил, что будет здорово привязать это к аварии. До рехаба я вообще не думал о том, почему она произошла. Смирился, что какой-то идиот вылетел на встречку, и нам не повезло стать его живым щитом. Мне казалось, что уход Чимина куда важнее, чем то, как мы вообще умудрились разбиться по дороге куда-то. Зачем-то. И вот теперь я меняю взгляд. Я считаю аварию катализатором всего. Виной всему. Главной причиной и следствием. И поскольку я знаю, что она произошла по чужой неосторожности, я снимаю с себя любую ответственность. Убираю этот груз. Я всего один раз думаю, а что, если в тот вечер, сидя в машине по левую руку от Чимина, я был пьян? Что если поэтому я всё забыл? Что если мы могли избежать аварии? А потом шлю эти мысли нахуй. Всё равно ничего не изменить. — Ты какой-то задумчивый, — мычит Чонгук, когда мы садимся в такси, и это подталкивает перестать загоняться.

***

94. Всё возвращается к истокам. В этот раз Чонгуку всё-таки удается посадить меня на цепь рядом с собой. Но в принципе, теперь я совсем не против. Мне хватило одиночества. Оно слишком пагубно на меня влияет, и я действительно нуждаюсь в общении. Простом и дружеском. А еще я не хочу возвращаться к себе домой, и нашим пристанищем становится милая квартирка Чонгука. — Открой дверь, — кричит он с кухни, и я лениво встречаю Хосока. Он в военной форме. Выглядит дохуя важно, и я оглядываю его с ног до головы, еще раз пробуя в шутку: — Тебе стоило прийти в таком виде в прошлый раз. Я бы так пересрался. Вместо шутки выходит небольшое сожаление, но довольно жизненное. Хосок усмехается и лезет с объятиями так же, как и Чонгук прежде. Неужели так сильно скучали? Я замечаю, что улыбаюсь, и делаю в голове пометку, что, к счастью, я всё еще могу жить, как нормальный человек. Той самой обыденной жизнью, которая была у меня до Чимина. Я думал, что уже забыл, как она выглядит. А вот, пожалуйста. Но одно отличие всё же есть — тревога становится моим другом. Мои руки потряхивает от волнения, когда на меня долго смотрят или ждут какой-то содержательной речи. Я боюсь, что скажу хуйню. Или что сделаю что-то странное. Алкоголь давал мне уверенность. Трезвым быть сложно, мне это не нравится. Развалившись на диване, я наблюдаю, как Хосок неловко выставляет на стол разноцветные газировки, стараясь делать это непринужденно. Так, будто мы и до этого всего стабильно собирались на детские праздники. Просим к столу, сегодня в меню убийственные шоты спрайта, а на закуску умопомрачительный скитлз. — Если я не пью, это не значит, что и вы не должны, — я делаю вид, что не жалею сразу же после сказанного. Это профдеформация. Я привык пить всегда и думаю, что остальные такие же. Что из-за меня они ограничивают себя в чем-то. Но это не так. Чонгуку и Хосоку похуй на алкоголь. Только я один думаю о нем каждую свободную минуту. — Да мы и не собирались, хён. Я взял нулевку, — в комнату заходит Чонгук с очередной улыбкой. Когда-нибудь он точно порвет рот, и я буду смеяться где-то в сторонке. — Всё путем, да? — бросает Хосок. — Мы не хотим тебя задеть. Черт. — Я не сахарный, — я нервно усмехаюсь. — Ничего не изменилось. Ножи от меня прятать не надо. — А у тебя есть повод напасть на нас с ножом? — Хосок глупо хихикает. — Только если за банку колы. Иронично вспоминается, что когда-то я реально мог скатиться в агрессию, если кто-то на очередных посиделках выпивал то, что я привозил для себя. Я всегда тщательно рассчитывал количество алкоголя. Так, чтобы его точно было достаточно для превращения в пьяное животное. И я не хотел терять ни капли. Убожество. — Хен, мы заботимся о тебе, — добавляет Чонгук после недолгой тишины. — О, а я думал, что план был в том, чтобы сбагрить меня куда-нибудь на пару месяцев, — за усмешкой я скрываю неловкость от того, что не могу заставить себя поблагодарить их за то, что они оплатили рехаб. За то, что вообще отправили меня туда. — Э-эй! — Хосок замахивается на меня пультом от телека. — Мы вообще-то ахуенные друзья. — Невероя-ятные, — тяну я. Опуская все шутки, я понимаю, что они действительно такие. Хосок появился в моей жизни еще в средней школе. Он перевелся из мужской военной гимназии, где не вывозил физические показатели. Ему было сложно влиться в новый коллектив, тяжело общаться с девочками, и он нашел в моей напыщенной самоуверенности классный вариант для дружбы. Мы вместе закончили школу, и он ушел в армию на полтора года, а потом еще пару лет учился в военной академии. И когда он вернулся в Сеул, мне пришлось свалить ему на голову парочку новостей. Ему предстояло смириться с тем, что я перестал бояться говорить о том, что мужчины меня всегда привлекали больше, чем женщины. Что удивительно, потому что не я был тем, кто провел семь лет школьной жизни в окружении одних пацанов. Ну и до кучи ему пришлось узнать, что этот самый мужчина уже появился в моей жизни. Пришлось познакомиться с Чимином. А после первой же встречи сказать: «Пиздец вы разные. Вот он — гей, верю. А ты че? Ни туда, ни сюда». И впервые с того самого момента я думаю, что, может быть, Хосок был прав. Может быть, я реально ни туда и ни сюда. Просто не для кого. Неподходящий. Чонгук отбирает у меня пульт и запускает Нетфликс. Звучит привычное «ту-дум», и я начинаю отсчет. Уверен, что пауза нажмется раньше, чем пройдет хотя бы пять минут. И… — А помните? И я падаю в котел жгучих воспоминаний. Это было прямо здесь. В этой же квартире и в этой же комнате. «Это о-очень тупо», — заныл Чонгук, распластавшись на карте для твистера. «Тупой тут ты, а это весело!», — Тэхен тыкнул в него пальцем и принялся по новой раскручивать игровую стрелку. Я поблагодарил Бога за то, что смог отвертеться от этой чуши, и усмехнулся с попыток Чонгука поставить ногу на нужный цвет. Он бросил Тэхену: «Я тебе въебу. Вот только закончу и точно въебу». Угрозы выглядели нелепо. Он был вообще не в том положении, чтобы угрожать. «Я натравлю на тебя Чимина!», — Тэхен нахально вскинул голову и снова крутанул стрелку. Чимин мгновенно оживился и поднял голову с моих колен. Мне захотелось недовольно зашипеть. «Эй! А я тут при чем?», — его голос добрался до высоких нот. Я положил руку на его плечо и подтолкнул вернуться на свое законное место. Тэхен растянул елейную улыбочку: «Я нажалуюсь тебе, ты нажалуешься Юнги, Юнги надает ему по ушам. База». Умно. Я улыбнулся, не желая вмешиваться. Чимин надул губы и, кажется, снова намеревался покинуть мои колени. Да хуй вам. «Завали, Тэ», — мой голос стал достаточно грубым, чтобы Хосок паршивенько засмеялся на фоне. И Чимин всё еще собирался вставить что-то свое, прежде чем Тэхен заорал: «Левая нога на красное!». До Чонгука дошла суть его бренной судьбы, и всех накрыла истерика. Он был как самый недовольный в мире щенок, а Чимин от смеха скатился на пол. Я даже не успел его поймать. «Бля-ять», — радость Хосока превратилась в осознание всего пиздеца, потому что задница Чонгука планировала оказаться прямо перед его лицом. И это превратилось в полнейший балаган. Счастливый балаган. «Не дождетесь, сучки!», — феерично выдал Чонгук, выпрямляясь и сходя с карты. «Так нечестно!», — снова закричал Тэхен. Они кинулись друг на друга, как кошка с собакой. Чонгук пихал ему в лицо свой средний палец, а тот пытался повалить его на пол. Всё закончилось тем, что Чимин, как и было оговорено правилами, намешал в стакан ядерный коктейль с текилой, а Чонгук, будучи проигравшим, выпил его. В тот вечер я на какое-то время потерял Чимина из виду. Кажется, он застрял на кухне с Тэхеном, и в такие моменты их было не оторвать друг друга. Они пили вино и сплетничали. Я зашел туда и поймал обрывок их разговора. Чимин курил, выдыхая густой дым в форточку, и в красках пересказывал сюжет «Лобстера». Я замер. Тэхен заметил меня и пьяно улыбнулся. Мне стало тепло и так до дикости приятно. Чимин был похож на взбудораженного мальчишку, который хвалится тем, что создал его горячо любимый человек. Его гордость. «Ну не спойлери, детка», — бросил я, раскрывая свое присутствие. Мне было хорошо. Мне было влюбленно. Чимин дернулся от испуга, посмотрел на меня оленьими глазками самого хорошего на свете мальчика и быстро потушил сигарету в жестяной банке на подоконнике. Я засмеялся. Тэхен засмеялся. Был бы там еще кто-то, тоже бы засмеялся. Чимин был самым драгоценным человеком в моей жизни. Я дергаю головой, чтобы сбросить воспоминания. — Не хочу помнить. Чонгук и Хосок поворачиваются на мой голос, и их улыбки сходят на нет.

***

94. Я принимаю решение остаться в квартире Чонгука. Ему не приходится меня уговаривать. Да даже предлагать не приходится. Я просто понимаю, что физически не смогу находиться в своей квартире один. Теперь в ней хранятся не только воспоминания о Чимине, но еще и отголоски пьяной недели перед рехабом, и это слишком. Я признаюсь себе в том, что обманывал. Каждый уголок этой квартиры наполнен Чимином, каждая частичка мебели, каждый стакан и тарелка. И это больно. — Хён, — зовет Чонгук, раскладывая диван. Я выхожу с кухни и не жду ничего разумного. Он ехидно улыбается: — Ты же не станешь приставать ко мне ночью, раз у тебя теперь нет парня, м? Звучит, как призыв к действию. Меня не задевает, скорее — смешит: — Шесть месяцев еще не прошло, говнюк. А это, между прочим, правило. Нельзя шутить про что-то дерьмовое, пока не прошло шесть месяцев. Пока не истек срок давности дерьма. Кажется, это выдумал Тэхен. Что неудивительно. Чонгук нарушает правило, и я кидаю в него одеяло, которое достал из шкафа. Мне не обидно. Не потому, что я отпустил ситуацию, сделал шаг вперед или что там еще люди предпринимают после расставаний. Нет. Я всё еще на дне Марианской впадины, но я сижу там без бутылки и с полной уверенностью в том, что какая-то толика надежды осталась. Что мы снова встретимся с Чимином. Что жизнь не может просто взять и раскинуть нас по разным берегам. А даже если может, то я найду лодку и пошлю жизнь нахуй. — Ты же не сахарный, — ухмыляется Чонгук. — Да и, по-моему, несколько месяцев назад тебе было плевать на какого-то там малолетку. Он заворачивает всё в шутку, но я знаю, что он на самом деле делает. Посмотрел пару видео про психологию и хочет вывести меня на эмоции. Не сегодня. — Будешь нести всякую хуйню, и я задушу тебя подушкой, — для убедительности демонстрирую ту самую подушку, и Чонгук с недовольством фыркает. — Ты делаешь вид, что всё нормально, — он переходит на более серьезный тон, и вот это мне уже не очень нравится. — А я хочу, чтобы ты просто поговорил со мной. Я не собираюсь осуждать, — Чонгук садится на разложенный диван и задерживает свой пытливый взгляд прямо на мне. Поговорить? Окей. — Хорошо, — я выдыхаю, и Чонгук кивает, подбадривая. — Погода сегодня неплохая, — сканирую комнату. Круглый аквариум на тумбе. — Новая рыбка тоже ничего. Надеюсь, не сдохнет, как предыдущая, — откидываю волосы с лица. Задумываюсь. — На следующей неделе надо будет съездить на кафедру. О, и ты все-таки отмыл пол после той хуйни, которую Хосок разлил? Достаточно? — Я понял, — Чонгук недовольно кивает. — Давай спать. Я мысленно праздную свою победу. И я знаю, что Чонгук не любитель проигрывать, а, значит, война продолжится, но, к счастью, не сегодня. Проходит несколько дней моего сожительства с Чонгуком. Мы смотрим заезженные ситкомы и играем в приставку. Это отвлекает, но не до конца. В один из вечеров меня накрывает таким сильным чувством нехватки чего-то очень важного, что я закрываюсь в ванной и сижу на холодном полу до того самого момента, пока Чонгук не начинает ломиться в дверь, требуя выйти прямо сейчас же и угрожая её выбить. Я не против понаблюдать за его попытками в любой другой день, но не в этот. Я выхожу. Чонгук долго смотрит в мои глаза, и я думаю, что, наверное, я всё-таки плакал. Тру веки кончиками пальцев и, действительно, чувствую влагу. Чонгук обнимает меня, гладит по спине несколько долгих секунд, а когда отдаляется, то я вижу мокрое пятно на его серой футболке. Я убеждаю себя, что это не мое. Слёзы не мои. И боль тоже не моя. Единственное мое ушло от меня несколько месяцев назад, и я безумно скучаю. Вот что это за чувство. Кажется, в какой-то момент Чонгук понимает, что я не собираюсь возвращаться в свою квартиру, и предлагает пожить у него. Мне хочется ответить, что я уже и так живу, если он не заметил, но приглашение всё-таки добавляет серьезности. Официальное сожительство. У нас уже было такое один раз, когда меня выселили из университетской общаги, а свою квартиру я найти не успевал. Я жил у Чонгука месяц, ко мне постоянно приходил Чимин, и друг терпел до того самого момента, пока не застукал нас на кухне. Бедра Чимина упирались в стол, я сжимал его мягкую задницу и оставлял мокрые поцелуи на его шее. В первую секунду Чонгука чуть не вырвало, а в последующие он орал, что больше никогда не сможет здесь есть и что его друзья гребаные извращенцы. Спустя шесть месяцев, когда у нас с Чимином уже была своя квартира, а срок давности дерьма прошел, мы собрались у Чонгука. И конечно же, все, кому не лень, миллион раз пошутили про этот стол. Наверное, накапливали все шесть месяцев, может, даже записывали, черт их знает. Этот самый стол, как раз и собирает нас с Чонгуком за переговорами. Одним утром, сидя за ним и поглощая сделанную наспех Чонгуком яичницу, я понимаю, что созрел. — Техён не звонил? Чонгук отрывает взгляд от телефона, а потом и вовсе ставит его на блокировку и откладывает. Невероятно. Иногда, чтобы отвлечь его от игры, приходится устраивать танцы с бубнами. — Ты же знаешь, что мы с ним не были близки. Даже если бы всего этого не произошло, он бы всё равно мне не позвонил. Мы пересекались через вас, — он за раз помещает в рот половину бутерброда и начинает громко жевать. — Знаю, — киваю я. Но, черт. — Неужели Чимину неинтересно, как я? Как у меня дела? — меня трясет от этого вопроса, и я хочу выплюнуть его наружу. Я ведь тоже живой человек. Мне ведь тоже может быть банально обидно, что кому-то стало вдруг так невероятно похуй на мое существование. Чонгук хмурит брови, дожевывая бутерброд. Я опускаю взгляд в тарелку и перебираю вилкой яичницу. Он молчит так долго, что мне становится неловко. — Ну, судя по тому, что он испарился, даже не вылечившись до конца после аварии, видимо, он решил оборвать абсолютно все связи, — тон Чонгука ровный. Я не хочу слышать этих слов. Не долечился. Ему было настолько плохо рядом со мной? Под ребрами появляются знакомые когтистые лапы. — Почему, Чонгук? — я говорю тихо, почти шепотом. Чонгук тяжело вздыхает. — Перед аварией между вами ничего такого не происходило? Такого это какого? Я помню, как Чимин заставлял меня добить правки в «Лобстере» и сдать их в издательство. Помню, что в какой-то момент меня заколебали его нравоучения, и я всё доделал. Перекроил концовку. Добавил любовную линию. Помню, что меня бесило это. Но я молчал. Помню, как Чимин успокаивал меня, а я просил забить хуй на эту работу. Помню, как мы поругались из-за этого. Помню шнурки. Не помню только аварию. Может, ее вообще не было? Может, я заебался и вышел в окно? Это было бы неплохим объяснением исчезновения Чимина. Он, наверное, решил, что я окончательно поехал, и не стал взваливать на себя очередные заботы. Я усмехаюсь от идиотских мыслей. Чонгук смотрит на меня недоверчиво. — Мы немного поругались. Ничего особенного, — отвечаю. — Тогда, наверное, накопительный эффект. Я вскидываю на него хмурый взгляд. Накопительный эффект? Что нахуй такое накопительный эффект в отношениях? Как он работает? Есть пособие для изучения функционала? Я бы прочитал всё что угодно, если бы был уверен, что смогу там найти ответ на вопрос «почему?». — Да нихуя, Чонгук, — я злюсь. Вот почему я не хотел заводить эту тему. — Чимин бы никогда так не поступил. Даже после самого дикого срача он возвращался, — и я знаю, о чем говорю. — Тогда успокаивай себя тем, что Тэхен связал его и держит в каком-нибудь подвале, — Чонгуку хватает смелости усмехнуться. Я хмурю брови. Ну а что? Неплохой вариант — А что, если… — уставший мозг начинает строить теории заговора. Или строил их уже давно, просто я ссался озвучивать. — Да боже! — перебивает Чонгук. — Я считаю, что всё на поверхности. Вы собачились последние полгода чуть ли не каждый день. Ты бухал, как проклятый, а он пёкся о тебе одном и даже начал пропускать универ. Я думаю, что он просто заебался. В его интонации проскальзывает раздражение, и я начинаю окончательно закипать, отвечая резче и громче нужного: — Ахуенно. Он заебался. Я понял. А с любовью что? Прожила три года? Чонгук заметно оседает. Я поджимаю губы, не собираясь оставаться без ответа. Что он скажет на это, а? Ему явно нечего. — Не знаю, — подтверждает Чонгук. — Я никогда не влюблялся, и меня уже начинает заебывать то, что ты ведешь себя так, будто случился апокалипсис, — я расширяю глаза и готовлюсь сорваться с цепи. Он тут же вскрикивает: — Но! Но я пытаюсь понять. Пытаюсь встать на твое место. Я только хочу, чтобы ты пришел в себя. Чтобы вернулся к жизни, занялся своими любимыми делами. А я буду рядом. И Хосок тоже. Любимыми делами, ха. У меня их нахуй не осталось. Все разбежались. И мне становится еще хуже, чем до этого разговора. Я чувствую, как сильно мне не хватает человека, и не понимаю, как такое может быть, когда целых два готовы всегда быть рядом. Внутренний голос подсказывает, что иногда требуется определенный человек, а не любой из семи миллиардов, и я хочу заплакать от бессилия. — Знаешь, у Тэхёна… — начинает Чонгук, и мои поутихшие кошаки уже готовятся вернуться к теориям заговора. Я поднимаю глаза с глупой надеждой. Вдруг Чонгук ни с того ни с сего сейчас скажет что-то вроде: «Тэхён тебя и правда разыграл. Я не ожидал, что ты будешь так долго верить в эту чушь». Наивно, пиздец. А Чонгук продолжает, говоря в итоге совершенно ненужную хуйню о том, что Тэхён в последнее время был зол на меня и всегда о чем-то шушукался с Чимином. Но я и сам не был слепым и слух не терял, хотя иногда очень хотелось бы иметь кнопку его отключения. Я знал, какого мнения Тэхён был обо мне, знал, потому что однажды услышал их разговор, в котором тот без умолку убеждал Чимина, что эти отношения подходят к логичному завершению, что я тащу его на дно. Тогда, в темноте коридора мои давно успокоившиеся бабочки снова взлетели где-то под ребрами, начиная истерично биться о кости. Чимин ответил: «Значит, вместе вылезем с него». Но это было давно. Чимин такой непредсказуемый, такой непостоянный в своих увлечениях и решениях, такой Чимин. Видимо, он всё-таки не осмелился разделить со мной дно. Вот бы он охренел, узнав, что я всё-таки начал собирать лестницу. Хоть пока и кажется, что она настолько хрупкая, что есть риск упасть ниже прежнего. А, может быть, Чимин вот так грязно решил реализовать свой план? Может быть, так он решил подтолкнуть меня к тому, чтобы вылезти. Очередная глупость. Потому что Чимин, как никто, знал, что шансов добраться до вершины в одиночку у меня примерно ноль. Без него — ноль. В один из дней мы с Чонгуком идем в забегаловку неподалеку от его квартиры. Я хочу поесть рамен, а в итоге ем ведро ахуевания. Чонгук признается, что тот рехаб был найден Чимином. Что даже все документы были заранее оформлены Чимином. Всего за несколько дней до аварии. И я попадаю в очередной тупик. Чимин сам хотел отправить меня туда? Сам хотел пойти на крайние меры, а потом вдруг исчез? И с полным ртом лапши и красным от остроты лицом ко мне приходит понимание, что я не буду больше сидеть на месте. И не буду больше делать вид, что встаю на ноги. Я попытаюсь найти Чимина. Всепоглощающая надежда настолько быстро наполняет грудь, что я давлюсь этим ощущением и загораюсь, как новогодняя елка. Я вскакиваю с места и как долбаный псих молча ухожу из этой кафешки. Не прощаясь.

***

107. Квартира светится чистотой. Кто-то из парней явно тут убирался. Нет пустых бутылок и упаковок от фастфуда, на которых я жил целую неделю. Нет мешков с вещами Чимина, которые мне помешали выкинуть костыли. Все бумаги ровно сложены по стопочкам на столе. Даже окно приоткрыто, чтобы квартира отдавала свежестью, и ни единая душа не могла узнать, что один Мин Юнги целых семь дней заливал себя алкоголем, скорбя по одному Пак Чимину. Сейчас мне смешно с этого. Гребаная надежда внутри уже не выведется ничем, она — не грязное пятно на футболке. Она заполняет меня до краёв, и я так сильно верю в лучшее, что начинаю бояться сам себя. Я хочу забрать ноутбук Чимина и порыскать в ящиках. Вдруг он планировал всё это давно и оставил какие-нибудь зацепки. Решил поиграть в гребаную Лару Крофт. Всё возможно. Заодно — я хочу забрать часть своих вещей и перевезти их к Чонгуку. Только самое важное. И пока я монотонно перемещаюсь по квартире, в голове роются мысли о семье Чимина. Так или иначе, он не может вечно скрываться от родителей несмотря на то, что в последние несколько лет плохо поддерживал с ними общение. Его отец — владелец сети гостиниц, разбросанных по всей стране. Мать занимается маркетингом этих гостиниц, продвигая бизнес за границу. И у неё это хорошо получается. Они строят что-то в Австралии. И, по сути, это факты из тех, которые можно найти в открытом доступе. Личная же информация куда сложнее. Чимин редко говорил что-то об этом, но важнее другое. Его родители знают о моем существовании. Знают о наших отношениях. Знают о вкусах своего сына. И это не то, что стало камнем преткновения в их общении. Скандал случился из-за бизнеса. Банальный расклад. Отец хотел, чтобы Чимин продолжал его дело, Чимин хотел заниматься музыкой. Он остался без черной карты и пентхауса в центре Сеула и неплохо справлялся. По крайней мере, по сравнению с моими родителями, его хотя бы были человечны. И это всё лирика. Второстепенные рассуждения. Главное то, что родители Чимина могут стать ключом к его поиску, а потому мне жизненно необходимо напрячь свою больную голову и вспомнить шесть цифр. Определенных, в определенном порядке. Но, к сожалению, мой мозг не работает, как материнская плата в компьютере, и не может выдать нужную информацию по одному клику, и мне приходится прыгать в прошлое. Это произошло в первый год наших отношений. Чимин натянул на себя черную панамку, прикрыл лицо темной маской и очками от солнца, а потом повернулся ко мне и с важным видом протянул: «Ну-у, как я выгляжу?». Я сказал: «Почти как айдол», и он хлопнул в ладоши и засмеялся. Мне захотелось поцеловать его, и я подцепил краешек маски и потянул вниз. Он прислонился спиной к стене, я навалился сверху и накрыл его губы своими. Он всегда был горячим, и мне хватило только протолкнуть язык в его рот и сжать в руках талию, чтобы почувствовать густой комок возбуждения. Но мы опаздывали, и я не стал сопротивляться, когда он выдохнул протяжный стон и уперся ладонями мне в грудь. «Продолжим с этого же места, когда вернемся?», — спросил он. «Еще раз напомни, зачем мы это делаем?», — я оставил последней поцелуй прямо за мочкой его уха и разочарованно отстранился. «Они не должны меня узнать, иначе папа снова слетит с катушек». О, я хорошо знал, как он может это делать. При первой встрече он разбил мне нос прямо на пороге их пентхауса. А теперь Чимин поругался с ним, его окончательно выгнали из дома, и он решил буквально выкрасть из своей же комнаты свои же ценные вещички. Я вздохнул, натянул на лицо такую же маску, а на голову черную кепку. И примерно через час мы уже пробирались в злосчастный пентхаус, а еще через пару минут столкнулись с горничной их семьи. И вот удача — она в Чимине души не чаяла, а потому он профессионально впутал ее в нашу авантюру, и мы вернулись в машину с полной сумкой всяких ненужных безделушек. Конечно, это на мой взгляд ненужных. Чимин и месяца не мог прожить без них. Я на репите кручу в голове момент, в котором Чимин вводил код от входной двери на подземную парковку их дома, и понимаю, что у меня нет ни единого шанса вспомнить. Это сущая мелочь, которая вылетает из головы за секунду. Но я всё равно решаю попробовать попасть туда. На улице светит солнце. Я иду на остановку. Сомнительность плана заставляет пропустить несколько автобусов. Но когда солнце начинает буквально прожигать мою кожу через черную футболку, я всё-таки прыгаю в нужный. Высотки Каннама показываются на горизонте. Руки начинает трясти. Лето не радует. Оно душит своей жарой и засухой. Прежде дождливый июль превращается в пустыню, и я начинаю жалеть, что вышел из дома. Мне чертовски везет, потому что вход на парковку оказывается открыт. Может быть, его закрывают только на ночь. И я пробираюсь дальше тем же путем, что и в прошлый раз с Чимином. Ряды дорогущих машин, склады прачечной, аварийная лестница, восемь этажей, передышка, еще четыре, вычурный холл, звонок в дверь, и вот перед моим лицом появляется та самая горничная. Женщина лет шестидесяти в форменной одежде и с вскинутыми бровями. Вряд ли она меня помнит. — Вам чем-то помочь? — её глубоко карие глаза пристально отслеживают каждое мое движение. Я делаю небольшой шаг назад, чтобы не напугать ее. — Здравствуйте, — голос хрипит от долгого молчания. — Я бы хотел поговорить с Чимином. На ее лице проскальзывает замешательство. — Чимином? — она хмурится. — Он уже давно здесь не живет. Я знаю об этом. Прекрасно знаю. Потому что Чимин жил со мной. — Может быть, вы знаете, где я могу его найти? — Как вас зовут? — она рассматривает мое лицо так, будто оно кажется ей знакомым. Грустная мысль о том, что, Чимин мог попросить не подпускать к нему человека с именем Мин Юнги, заставляет меня пойти на ложь. — Чонгук. Ну а что? — Почему я должна сообщать вам о его местоположении? — женщина всё продолжает рассматривать мое лицо, и я опускаю голову, принимаясь волнительно потирать переносицу. — Я его преподаватель, — слова кажутся жалкими. Весь я сам себе кажусь жалким. Что я делаю? Зачем? — Преподаватель по литературе. Он не появился на пересдаче. — И вы решили заявиться прямо к нему домой? — женщина перебивает меня, крепче хватаясь за металлическую ручку двери. Нужно ли всё это в самом деле? Даже если я узнаю, где сейчас находится Чимин, то что я буду делать? Приеду к нему и скажу, что выследил его через горничную? Жалко. Это всё отвратительно жалко. — Просто скажите, где он, — я не выдерживаю. Голос становится грубым. Я мгновенно исправляюсь: — Пожалуйста. — Здесь вы точно его не найдете. Попробуйте связаться с его роди… — Хорошо, — я перебиваю. Я не хочу больше здесь находиться. — Хорошо, — повторяю тише прежнего. Пару часов назад мне казалось, что дверь может открыть сам Чимин. Или что его светлая макушка промелькнет где-то на фоне. Но вот передо мной стоит эта горничная, и я разворачиваюсь на пятках, желая поскорее уйти прочь. — Юнги? — окликает она. Я замираю на месте. Всё-таки узнала. Черт. Я не поворачиваюсь. — Прости, но я действительно не знаю, где он. Он давно не заходил, а его родители не отчитываются мне о своих делах. Снисходительный тон режет уши. До чего я докатился? Я перебираю ее ответ в голове, пока двигаюсь в обратном направлении. Он давно не заходил? Это странно. Раз в пару месяцев его родители точно приезжали домой и точно устраивали семейные ужины. Какие-то официально натянутые. Он давно не заходил. Я замираю на месте прямо в потоке людей, бегущих по своим делам. Пара человек задевают мои плечи, не успевая обойти, и это похоже на отрезвляющий бум. А что, если для Чимина та авария стала фатальной? Что, если Чимин просто физически больше не мог туда зайти? Что-то больно режет по сердцу, и мне не хватает сил закончить эту мысль.