Чистый

253. Шум с кухни разливается по квартире. Джин разогревает еду. Я устало потираю глаза, опускаясь на диван. Дорога вымотала. Несколько часов в сеульских пробках превращают человека в животное. В голове крутится навязчивая мысль о дурацкой бумажке. Мне не знакомы ни написанная улица, ни номер дома, и я думаю, что может там находиться. Достаю смятый клочок, вбиваю адрес в карты на телефоне. Сеул — просто огромный, и в нем нет как такового центра, но точка падает ближе к Итэвону. Почти на берегу реки Хан. И я задумываюсь, бывал ли я там когда-нибудь вообще. Может быть, проходил мимо или проезжал. Это новый адрес Тэхена? Ха. Я хорошо научился обрубать свои надежды. Ну не может же это быть адрес Чимина, ведь правда? Нужно быть ебанутым, чтобы сначала не дать мне даже поговорить с ним, а теперь подсовывать его адрес. Он сказал, что они о чем-то говорили с Чонгуком. О чем? минюн: чонгук? Я пишу ему. чонкккукк: Я почти сел в самолет. Что случилось? минюн: о чем ты говорил с тэхёном? Мне надо знать. А Чонгуку надо оправдать своё: «Я всегда на твоей стороне». Да и нет у меня желания участвовать в дебильных квестах и кататься по непонятным адресам. чонкккукк: Странно, что ты не спросил раньше)) чонкккукк: Он узнавал, из-за чего мы с тобой посрались, а потом прост про тебя спрашивал чонкккукк: Ну типа, как у тебя дела, как после аварии отходил… чонкккукк: Повыебывался своей эмпатией) чонкккукк: Короче, забей, ничего серьезного А это зависит от того, что ты рассказал, Чонгук! минюн: и что ты рассказал? чонкккукк: Ну как есть рассказал, это же не великая тайна чонкккукк: И даже не думай опять разбить мне нос, я уже почти на территории другого государства минюн: и про рехаб? чонкккукк: И про рехаб Я блокирую телефон и откидываю его в сторону. Гребаный Чонгук. Ну вообще язык за зубами не держит. На кой черт кому попало рассказывать о моем лечении? Это личное. Это не долбаный TMI. — Ты есть собираешься? — кричит Джин с кухни. Я вспоминаю, что дома не один. — Хочу спать, — отвечаю тихо. — Этот диван еще на одну ночь мой, — говорит Джин, появляясь в дверном проеме. — Либо вали на кровать, либо на кухню. В голове на секунду проносится мысль, что лучше бы он уехал сегодня. Лучше бы его не был тут этим вечером, и я мог бы выпить стаканчик хорошего виски. Столько времени прошло. Я чистый. Я научился контролировать это.

***

254. Джин уезжает к родителям. Наверное, мне даже немного грустно. Он обещает заехать еще на несколько дней перед отлетом в Америку. Мне с ним спокойно. С ним чувствуется присутствие кого-то рядом. С ним не одиноко. У меня даже проскальзывает глупая мысль о том, чтобы снова выбить комнату в общаге универа, чтобы вокруг всегда был шум и разговоры, чтобы кто-то нагло залезал в мое личное пространство без стука. Но нет. Это слишком. На самом деле, мне становится нехорошо, когда я вспоминаю о том, что у одиноких людей вероятность умереть от болезней на восемьдесят три процента выше. И что необязательно неделями не выходить из дома и ни с кем не общаться, чтобы болеть одиночеством. Потому что вот я сижу за кухонным столом со стаканом кофе, смотрю на контейнер, из которого выкинул все остальные идиотские контейнеры и залипаю. Рефлексирую. Ностальгирую. Строю сценарии. И этим дерьмом я здорово так мучаю свой мозг. Это называется сеть по умолчанию. И мозг тратит на нее уйму сил. Как это связано с одиночеством? Да просто у одиноких людей эта сеть работает перманентно. И я, будучи больным этой хренью, хожу по кругу. Строю сценарии на будущее, думаю, что буду делать, когда плохое пройдет, и мне становится этого достаточно. В голове — я строю замки, в реальности же — стою на месте. Я страдаю от отсутствия психологической гибкости. Я не устойчив, мне нравится болеть. Я игнорирую три главнейших сути адаптации к жизни: автономию, компетентность и общность. Я больше не хочу быть самостоятельным, я не хочу развивать свои умения, я не хочу быть привязан хоть к какой-то группе людей, потому что ни одна из существующих меня не поймет. И вот. Я медленно убиваю себя. Такими простыми вещами, боже. И я не знаю, как вернуть себе себя прежнего, когда я уже узнал, какой прекрасной может быть жизнь. И лишился ее. Я смотрю на розовую бумажку. Она лениво разлеглась на кухонной столешнице. Похуй. Я поеду туда. И будет наглым враньем сказать, что не понадеюсь увидеть там Чимина. А вопрос: "Зачем вообще, придурок? Ты видел его несколько дней назад и не сделал ровным счетом ничего", я профессионально игнорирую. Когда я подъезжаю к нужному месту спустя полтора часа в городских пробках, от лютой ненависти меня спасает только необычное ощущение важности происходящего. Самый берег реки Хан, вылизанная набережная, малоэтажные аккуратные домики. Дорогие. Красивые. Именно такие, жизнь в которых я вряд ли когда-то смогу себе позволить. Но, правды ради, не сильно-то и хочу. Потому что мгновенно чувствую себя здесь лишним. Неуместным. Я упираюсь лбом в прохладный пластик руля и прикрываю глаза. Это так похоже на Чимина. Так похоже на одно из тех мест, где он мог бы жить, если бы остался с родителями. Если бы закончил правильную специальность, согласился на правильную работу. Если бы выбрал не себя. И не меня. Я не хочу играть в следователя. Пробираться внутрь окольными путями или часами торчать в машине около дома, наблюдая за подъездами. Я сдерживаю дрожь в пальцах и иду к нужному. Набираю нужный номер на домофоне и жду нужного ответа. Сердце громко постукивает. К горлу подбирается тошнота. Кто-то снимает трубку и тут же открывает дверь, не произнося ни единого слова. Что ж. Хорошо. Я пропускаю мимо глаз идеальную чистоту подъезда и легкий цветочный запах. Захожу в просторный лифт и врезаюсь в свое собственное отражение в зеркале в пол. Ужасно. Мешковатая одежда делает меня каким-то неправильно безразмерным, на ногах старые кеды, отросшие черные волосы выглядят неаккуратно растрепанными, а лицо уставшим. И да, я не собирался в путешествие по дорогим районам Сеула, но собственная неопрятность гложет. В этом месте она выглядит как-то криво. Этаж верный. И верная квартира на месте. И ее темная дверь совсем слегка приоткрыта. Наверное, тот, кто в ней живет, ждал знакомого или курьера. Но пришел я. И я замираю напротив нее на короткое мгновение, откидывая волосы с лица. Всё это кажется ненормальным. Будто я выхожу за рамки принятого порядка. Нарушаю какие-то законы, ломаю чужое личное пространство. И я ужасно сильно волнуюсь. А потом происходит страшное. Мимо моих ног проносится темное пятно, я опускаю на него взгляд и в это же мгновение слышу: — Салем, блин! Ты опять? — и дверь распахивается. На пороге замирает Чимин. Его губы складываются в отчетливое «о», а глаза стремительно расширяются. Позади слышится громкий мяв. Я оборачиваюсь чисто рефлекторно. Около закрытой двери на лестничную клетку сидит черный кот. Кажется, он недоволен, что побег не удался. Так Салем — это… И, кажется, мой мозг пытается найти хоть какой-то предмет для отвлечения, чтобы не справляться с наваливающимся на меня шоком. Я медленно возвращаю свой взгляд на человека в дверях. Любимого, прекрасного человека. Тэхен не мог. Это шутка. Это приступ моей нововыявленной шизофрении. Чимин открывает рот, как рыба, а потом снова захлопывает его и поджимает губы. Я смотрю на них и понимаю, что успел забыть, на какие ужасные вещи они меня сподвигали. Он несколько раз моргает, делает глубокий вдох и вдруг нервно проходит мимо меня. Добирается до кота, поднимает его на руки, прижимает к своей груди и возвращается назад. И в момент, когда он хочет закрыть дверь прямо перед моим носом, я за шкирку вытаскиваю себя из-под тяжелой лавины замешательства и упираю в нее ладонь. — Подожди, — срывается с губ. Чимин отшатывается, делая шаг назад. Вглубь небольшой прихожей. — Как ты, ох-х, блять, — его лицо искривляется в чистом страдании, а потом он крепко зажмуривает глаза и сжимает кота в своих руках. Тот снова недовольно мявкает. Я судорожно рассматриваю Чимина с ног до головы в каком-то убогом желании поскорее запомнить каждый сантиметр. Он выглядит так, будто всего пару минут назад проснулся, и его внешний вид, по сути, не сильно отличается от моего. Только он дома, а я проехал так через весь сраный город. Боже, и нахуя я столько лет занимался литературой, если сейчас не могу выдавить из себя ни единого слова. Если всё, что я в своих мечтах планировал сказать раньше, сейчас, кажется, не имеет абсолютно никакого смысла. Дыхание Чимина тяжелеет. Он резко распахивает глаза и смотрит на мою ладонь, упирающуюся в дверь. Она выглядит такой бледной и увесистой на фоне темного покрытия. Он вздрагивает, и его черные зрачки почти целиком перекрывают собой шоколадную радужку. Он что, боится? Меня боится? — Чимин, — хрипло срывается с моих губ. Он переводит на них свой взгляд и кажется таким маленьким и потерянным, что меня бьет по голове убийственное желание обнять его, спрятать. Он совсем не похож на себя в том доме у океана. Кажется, там что-то давало ему смелость, делало неприкосновенным. — Тэхен дал мне адрес, — блять! Ну нахуя? Я изгибаю брови в разочаровании. Он ведь просил не говорить. — Точнее, э-э, я сам нашел, — ложь. Еще лучше. — Я не знал, что ты здесь живешь, — и пришел. Молодец. Да в пизду это всё. Я упираюсь второй рукой в дверной косяк и инстинктивно склоняюсь ближе. Чимин отшатывается. Мне тошно. Я что, монстр какой-то? Что происходит? — Ты меня боишься? Я просто… Я хотел поговорить. Тупо. Как же это всё очень тупо. — Я не боюсь тебя, — еле-еле шепчет Чимин, сужая глаза. А что тогда? Я отталкиваюсь от косяка. Делаю шаг назад в попытках не давить. Закапываюсь обеими ладонями в волосах, убираю их с лица, но пара черных прядей всё равно падает на лоб. Что ж, это квартира Чимина. В голове не укладывается. Настоящего Чимина. Вот он стоит передо мной весь сжавшийся и напуганный, и черты его лица точно такие же, какими я их помню, но что-то так безумно отличается, что все мои органы скручиваются внутри, а кошки, про которых я уже успел забыть, вскакивают на свои когтистые лапы и начинают ими проминать мой желудок. Стыд проводит кончиками пальцев по моим плечам, а потом резко хватает их, заставляя поежиться. Этот человек больше не принадлежит мне. Его тело и его мысли. Никогда не принадлежал, потому что вся суть моего чувства собственности была ебучим дерьмом. — Мы можем поговорить? — хриплю я. Не знаю, о чем. Но, вдруг? Мне так не хочется уходить. — Это неправильно, — Чимин спотыкается о свои слова. Делает тяжелый вздох, будто он до боли устал от всего этого. Или настолько сильно успел забыть, что вообще являет собой усталость, что в полном шоке испытывать ее снова. Он поднимает на меня глаза. Кот вторит. Я хочу, чтобы в бетонном полу подо мной пошла трещина. Испортила всю эту красоту, и я провалился нахуй на пару этажей пониже. Его голос подрагивает, когда он говорит: — Неправильно, что ты считаешь, что у тебя есть право вот так появляться здесь после всего, что произошло. Ха. Ебать, а я же знаю, что произошло, да? И я хочу сказать об этом. Потому что я тоже устал. Потому что я никогда не забывал, что такое усталость. Но я тут, кажется, ничего не решаю. Нет у меня на это права. Чимин улавливает момент моей растерянности и хватается за ручку двери, захлопывая ее прямо перед моим носом. Я моргаю от громкого звука. Слышу щелчок замка. Один поворот, второй. И наступает тишина. Просторная горловина моей черной кофты начинает меня душить. И это всё? Я дергаюсь вперед, вскидывая руку к современной коробочке дверного звонка с видео. Черт. Обрываю себя в миллиметре. Не тот ли это самый момент, когда мне стоит начать переставать унижаться? Проявить к себе хотя бы капельку уважения? Я смотрю в самую середину небольшой горящей красным цветом точки около камеры и усмехаюсь. Думаю, что делаю это уверенно, но выходит как-то жалко. Хорошие вышли выходные.

***

255. Время переваливает за полночь. В кармане вибрирует телефон. чонкккукк: Мы добрались, всё гуд минюн: я виделся с чимином Дисплей загорается входящим звонком от Чонгука. Я два раза жму на боковую кнопку, чтобы сбросить. Звонок повторяется. Я включаю авиарежим. Сразу же думаю о том, что поступаю некрасиво. Выключаю авиарежим. Печатаю. минюн: сейчас не могу ответить на звонок Я могу. Я только что припарковал машину у дома и всё еще торчу за рулем. Но я не хочу. И домой я идти не собираюсь. чонкккукк: Где вы виделись? чонкккукк: Или ты про дом? чонкккукк: Когда? Зачем? Я не отвечаю. чонкккукк: Если ты будешь игнорить, я позвоню Хосоку и попрошу его приехать к тебе. Даже если его заперли в двигателе очередного самолета или он спит, потому что в Сеуле, кажется, ЧЕРТОВА ПОЛНОЧЬ минюн: случайно вышло минюн: я узнал его адрес чонкккукк: Где ты сейчас? минюн: парковал машину, сейчас пойду домой Ложь. чонкккукк: Он тебе что-то сказал? минюн: нет минюн: кроме того, что мне запрещено к нему приближаться) чонкккукк: Удивительно, почему это правило не сработало, когда он решил приехать в дом вместе с Тэхеном) чонкккукк: Ладно, мне жаль чонкккукк: И я не хочу, чтобы ты зацикливался на этом и просрал своё только пришедшее в норму состояние чонкккукк: Прошло уже много времени, не возвращайся к этому Еще пару раз, и я начну бить тех, кто использует аргумент про время. Есть вещи, которым время просто не по-мо-га-ет. Не получается. Не складывается. Не работает. И всё блять. Неужели так сложно понять? Я отправляю Чонгуку эмодзи с пальцем вверх и убираю телефон в карман. У меня уже есть план. Полностью оправданный и расписанный до мелочей. И всё, что заставляет меня совсем слегка напрячься, это то, что я предельно ясно осознаю, что уже не смогу от него отказаться. Что даже если очень захочу остановиться, мой мозг просто лопнет от злости и заставит меня делать так, как мы с ним решили. О, а решили мы очень хорошо. Мы вспомнили, что сегодня двести пятьдесят пятый день. По сути, конечно, двести пятьдесят четвертый, но полночь прошла, а сутки начали свой новый отсчет. Вспомнили, что я чертовски хорош в том, как долго продержался. Вспомнили, что на фоне грязного алкоголизма существует вполне себе приятное культурное употребление. И раз уж теперь меня не надо привязывать к батарее, чтобы я не залил в себя бутылку виски, то я могу себе его позволить. Миллионы людей так живут. Спокойно-неспокойно-спокойно-неспокойно-спокойно-устали-отдохнули-устали-выпили с друзьями-весело-спокойно-неспокойно-отдохнули. Нормальная жизнь. Чем я хуже? Ну и напоследок вспомнили, что мне и отчитываться теперь не перед кем не надо и стыдиться некого. Я один. И я могу просто взять и продолжить отсчет, потому что пара бутылок пива в баре нахуй никому жизнь не сломают. Так или иначе, я совру только себе. А это уже не ново. Люди странные. Люди говорят, что любовь — это прекрасное чувство. Почему? Я не хочу такой любви. Я не хочу больше ее чувствовать, но она меня не слушается. Прожигает во мне дыры и смеется в сторонке, говоря, что я сам виноват. Как с этим справился Чимин? Что он делал? Было ли ему так же плохо? Теперь мне кажется, что нет. Теперь мне кажется, что весь ад в рехабе, а потом почти целый год ожидания чего-то несуществующего были такой вселенской несправедливостью, что лучше бы я сдох в той аварии. Лучше бы никогда не приходил в себя. И эти мысли пугают. Заставляют задуматься, не поехал ли я крышей. Но я знаю, что я трус. Я никогда не сделаю с собой ничего плохого. Я не убью себя. Быстро. А вот в том, чтобы делать это медленно, я абсолютный профессионал. Поэтому я выхожу из машины, ставлю ее на сигналку и вызываю такси до Кёнбоккун. Там неподалеку есть неплохой райончик с кучей баров и кафешек. Несмотря на глубокую ночь, город живет и дышит. Это удивительно. На светофорах скапливаются небольшие пробки, по улицам гуляют толпы молодежи. Пятница. Я прижимаюсь виском к прохладному стеклу и расфокусирую взгляд, ловя сотни размазанных огоньков. Губы растягиваются в улыбке. Я чувствую, будто скидываю с плеч тяжелый, невыносимо давящий камень. Я отпускаю раздражающий самоконтроль. Чонгук звонит мне еще раз, когда я захожу в небольшой бар с запахом жареной курицы и сладкого соджу. И я всё-таки отключаю телефон, отчетливо чувствуя, что такое уже было. Было и закончилось тем, что Чонгук и Хосок вытащили меня. Но не потому, что сильно старались, а потому что я сам позволил этому случиться. И больше такого не повторится. Потому что я не собираюсь возвращаться к злоебучему алкоголизму, потому что я просто позволю себе расслабиться один гребаный раз, а потом снова продолжу делать вид, что всё у меня нормально. Что у меня всё налаживается. И случается первый глоток. Голову обнимает перманентный шум громких разговоров. Я сижу за барной стойкой плечом к плечу с еще несколькими людьми, пришедшими сюда по одиночке. Здесь тесно, а бармен готовит напитки прямо перед моим носом. На крохотной кухне шкворчит мясо, и его дымчатый запах то и дело забивается в нос. На языке горчит от темного пива. Я проглатываю его и чувствую тепло, разливающееся по груди. Я улыбаюсь. Я ненормальный. И я не знаю, сколько проходит времени, но я отрывками нахожу себя в еще паре местных баров, прежде чем затеваю какой-то идиотский разговор с одним худощавым европейцем. Я вообще не говорю по-английски, но в пьяном состоянии это не сильно и нужно, мы оба на что-то злимся, нам обоим нужно выпустить пар, и что-то внутри заставляет меня окончательно распалить парня до того, чтобы он ударил первым, а потом уже включить в бой свои кулаки. Че-ерт. Это чистый кайф. Я еле стою на ногах, но адреналин безумно подскакивает. Я бью его по носу, и он отлетает в импровизированную курилку около входа в бар. Там стоят несколько мужиков, и они спасают его от падения. Они не знают сути нашего скандала, но они тоже пьяные, и они говорят что-то вроде «понаприезжали, блять», толкая паренька мне навстречу. А потом мне тоже прилетает по лицу, и я открываю глаза у себя дома. На диване. В одежде и со свешенной на пол ногой. Моргаю несколько раз и мычу от боли.

***

0 После первого бокала виски ебучая головная боль и стыд проходят так быстро, будто их никогда и не было. Я сижу за дальним угловым столиком. В какой-то приятной темноте и недосягаемости для чужих глаз. Местечко недалеко от универа. Когда-то мы часто зависали здесь после пар. В обычный субботний вечер здесь бы всё было забито студентами, но сейчас каникулы, и у барной стойки сидят только несколько человек в офисных костюмах. Всё было бы намного проще, если бы я просто выпил дома. Наедине с собой. Привычно. Но меня передергивает от одной только мысли делать это в моей квартире. Там, где я попытался похоронить неделю издевательской боли после аварии. Нет. Это нереально. И поэтому я снова сижу в баре. Руки потрясывает. Я ничего не ел. Ни один кусок не лезет в горло. Зато виски залетает отлично. Но прежнего наслаждения, которое накрыло меня вчера, уже нет. И я думаю, что пью еще раз, чтобы просто сгладить последствия вчерашнего. Всё пройдет, и завтра я буду как новенький. Не знаю, на каком бокале я останавливаюсь. Кажется, мне просто становится жалко деньги, и я выхожу на улицу и по пути покупаю бутылку вина. Домой я, конечно же, не собираюсь. Сажусь прямо на лавочку в парке неподалеку и пью из горла. Небольшими глотками. Небо стремительно темнеет. Серое и пасмурное. Я застегиваю куртку до самого горла и прикрываю глаза. Меня пошатывает. Вино быстро бьет по голове. Мне не нравится эта жизнь. Мне не нравится весь мир вокруг меня. Он настроен враждебно. Он не хочет, чтобы я стал его полноценной частью. Он оставляет меня на обочине наедине со своими монстрами. Я не чувствую свою принадлежность хоть к какой-то группе людей. У меня нет семьи. Я отрицаю существование своих родителей, но, блять, так тупо превращаюсь в них. Я хочу выкинуть из головы воспоминания о том, как грязно они выпивали, как им было плевать на работу, на деньги, на еду, как отец поднимал руку на мать, как они приводили в дом своих пьяных друзей, как они забывали, что у них есть сын. Я хочу продать эти воспоминания в обмен на день аварии. У меня начинает болеть голова. Как-то резко и без причины. Я распахиваю глаза, тружусь над тем, чтобы сфокусировать поплывшее зрение. В дальней стороне парка, которая слабо просматривается через облезшие деревья, стоит пара. Мужчина кажется слишком крупным по сравнению с девушкой. Он грубо хватает ее за предплечье и приближается к лицу, она пытается вырваться, но ей не хватает сил. Его движение такие резкие. Он озлобленно цедит что-то прямо в ее губы, а потом дергает в сторону и почти утаскивает из парка. Я моргаю. Один раз. Второй. И меня оглушает ледяным водопадом. — Да что ты за человек такой? Я устал, — Чимин нервно собирает по столу разбросанные бумаги, пряча лицо за волосами. — Я, блять, устал… Я слышу, как его голос надрывается, и хочу заткнуть себе уши всем, чем угодно, только бы спрятаться от чувства вины. — Не надо, Чимин, — мой голос понижается. Я пропитываюсь раздражением. — Ты… — давится Чимин. Я вижу его красные глаза, выглядывающие из-под челки. Они заполнены обидой и чем-то еще. Я не хочу разбираться. — Ты вообще не ценишь. Ты не понимаешь. Ты даже не пытаешься понять. Он хрипло давится слезами. Я сжимаю кулаки, сдерживая свой ебучий порыв снова подойти, извиниться, поцеловать. Снова пустить всё по кругу и проиграть. Он говорит, что он устал, я устал не меньше. Я на ебучей войне со своей головой. Я вздыхаю. Повожу плечами, пытаясь скинуть с себя всё дерьмо. — Собирай вещи и поехали, — я взмахиваю рукой в сторону кипы листов и забираю со стола связку ключей от машины. Этот разговор не имеет смысла. Мое раздражение не имеет смысла. Мать всегда говорила, что я настырный идиот, и мне надо поучиться молча соглашаться. — Ты делаешь одолжение, — кричит Чимин, настигая меня со спины и дергая за плечо, заставляя развернуться. — Ты опять просто делаешь одолжение! Я стараюсь не для себя, а для тебя, как ты не понимаешь? Ты такой мудак… Я держусь. Сцепляю зубы до скрипа, смотрю в его потонувшие в обиде и злости глаза. Но я не железный. И мне тоже обидно. Его нежное тело легко поддается моим крепким рукам. Я хватаю его за предплечье и дергаю на себя. Он врезается в мою грудь и тут же отшатывается назад. Я не узнаю свой голос: — Следи за словами. — Отпусти, — и его голос я тоже не узнаю. Он выводит меня из себя, выворачивает наизнанку, залазит прямо в легкие, в желудок и вытягивает изнутри всю хуйню. Я так сильно его люблю, блять. Я готов пропитаться им целиком от испытываемых чувств. И это заставляет меня чувствовать еще большую злость. Будь мне насрать на него, я бы даже бровью не повел. Мне было бы похуй на его слова. Но, черт. Меня ломает оттого, что одними своими красными глазами он может заставить меня прогнуться под себя, быть готовым сделать всё, что угодно. Я крепко сжимаю веки. Хрипло выдыхаю. Он дергается в моем захвате, и я отпускаю его руку. Он не отдаляется, стоит на месте и смотрит в мое лицо. Кончики моих пальцев покалывает, когда я кладу ладони на его щеки. Я прижимаюсь губами к его лбу и шепчу в кожу: — Прости, — он расслабляется. — Я постараюсь понять. Карусель заходит на очередной круг. Меня подташнивает. Я опускаю взгляд на свою ладонь. Раскрываю ее, смотрю в самую середину. Мне не нравится это воспоминание. Оно заставляет что-то сжиматься в моей груди. И за ним тут же приходит следующее. Чимин хватается пальцами за край стола и вытягивается в напряжении. Он не отрывает от меня взгляда. Я расслаблен. Сижу на стуле, раскинув колени и откинувшись на спинку, и кручу в пальцах сигарету. Ее дым медленно плывет к потолку. — Начинай, — мой голос хрипит от долгого молчания. Чимин медленно выдыхает, кажется, собираясь с силами. Я не отрываю взгляда от тлеющей сигареты. — Это немного неловко, — бубнит он, складывая ладони в замок. — Так и есть, Чимин-а, — тяну я. — Но ты добился своего. «Лобстер» в издательстве. Апогей скандала прошел. И мы не обмолвились ни единым словом по пути до издательства и обратно. Я перевожу на него свой взгляд. Осматриваю взволнованные глаза, небольшие пятнышки веснушек на чистой коже лица, мягкие губы. Я не хочу ругаться. Я просто хочу смять его в своих руках и утащить в кровать. Прижаться к его коже и задохнуться. — Я правда хотел серьезно поговорить, — начинает он, обнимая руками свои плечи. Светлый лонгслив почти целиком скрывает его небольшие ладони. Он нежный и ласковый, но нежности этой нет во взгляде. Он настроен на что-то плохое. — В последнее время всё стало как-то сложно, не считаешь? Ты много стараешься, я вижу. Ты бросил пить и постоянно пишешь. Но я почти не вижу тебя. Иногда мне кажется, что ты даже не замечаешь, дома я или нет. Ты злишься, что твои работы не оценивают по заслугам. Но они готовы их печатать, просто с небольшими изменениями. И это нормально. Иногда нам нужно идти на уступки, чтобы добиться своего. И я был груб сегодня. Заставил тебя. Но ты не говоришь со мной. Я вижу, что ты мучаешься от своих неудач, и я делаю это, чтобы превратить их в успех. Понимаешь? Он говорит сбивчиво, смотрит на потертую краску на уголке столешницы. На этом месте часто стоит его кружка. Понимаю ли я? Ну, я слышу, о чем он говорит. Но это его взгляд. Его желание быть спасателем. А меня спасать не нужно. Я люблю его не для того, чтобы иметь какую-то выгоду. Я с ним не для того, чтобы прятаться за его спиной. — Всё не так, Чимин, — спокойно говорю я. Он сужает глаза и прислушивается. — Я понимаю, почему ты так бился за «Лобстера». Я принял это. Книга в издательстве. Но я не понимаю, почему ты думаешь о таких плохих вещах? Почему не замечаешь моего присутствия? Последняя вещь, о которой я могу забыть или не заметить, это ты, — я делаю глубокую затяжку и тушу сигарету в стеклянной рюмке с водой. Чимин морщится от едкого запаха. — Ты же знаешь, что у меня не самый лучший период. Но он пройдет. Всё проходит. Знаешь, что издательство долбит меня горящими сроками, что сессия на носу и студенты берут допники. Что я не собираюсь с нашими друзьями, чтобы не тянуло выпить. Но это пройдет. И всё снова будет хорошо. Чимин опускает голову, стараясь скрыть краснеющие щеки. Они ярко выделяются на фоне его светлых волос, опавших на лицо. Ему не нравится мой ответ. Я это вижу. А потом он это подтверждает: — У меня тоже много работы. Сессия, курсовая, годовой концерт. Я в универе пропадаю сутками, но ты не встречаешь как раньше, — говорит тише прежнего. Еще больше сжимается. — Ты даже не пишешь мне. У нас чат завис на одинаковых вопросах, вроде надо ли купить воду и хлеб, — он поднимает на меня тяжелый взгляд, я прячу свой. — Это из-за зависимости, Юнги? Скажи… Что? Я не думаю ни секунды. — Ну какой, блять, зависимости? — я закатываю глаза. — Я творил хуйню по пьяни. Ты попросил бросить. Я сделал это. И теперь тебя снова что-то не устраивает? Я чувствую иглы раздражения, впивающиеся в затылок. Хватаю со стола пачку сигарет и прикуриваю еще одну, жадно затягиваясь. — Я понимаю, что тебе тяжело, — Чимин надувает губы в обиде. — Я почитал про это. Ты начал курить, чтобы сбежать от сильной тяги выпить. И тебе сложно, потому что ты бросаешь не из-за своего личного желания, а просто потому, что я попросил. Но так ничего не получится. Так не работает. Поэтому ты сам не замечаешь, что отдаляешься. Поэтому ты постоянно напряжен. Очередное «я понимаю» проносится в моей голове. Не понимает. Никто не понимает. Нельзя, блять, так легко говорить это человеку, который переживает свои собственные проблемы. Нельзя говорить такое, когда ты не был в идентичной ситуации. Черт. Все вокруг так до одури любят быть уверенными в том, что их проблемы уж точно похуже чужих, любят заворачивать свое обесценивание в эмпатию, что совсем забывают, как сильно тем самым втаптывают чужие переживания в грязь. — Не понимаешь, — выдыхаю я, нервно дергая пальцами с зажатой между ними сигаретой. — Хватит делать вид, что ты всё знаешь лучше меня. Что ты меня знаешь лучше меня. Я, блять, извелся уже от этой хуйни. Правда. Если я не говорю тебе каждый день, что мне плохо, это не значит, что я это скрываю. Я не собираюсь строить из себя ебучего страдальца, чтобы потешить твой инстинкт спасателя. Я сам смогу это вывезти. Просто оставайся рядом и всё. Чимин хмыкает. Как-то едко и озлобленно. — Так ты не даешь мне быть рядом. Когда мы в последний раз делали что-то вместе? Когда у нас последний раз было хоть что-то интимное? Я даже не помню, Юнги! Ничего нет. Тебя нет. — Да, блять! — я кидаю вторую сигарету в рюмку и хлопаю ладонью по столешнице. Чимин вздрагивает от громкого звука. — Прости, — тут же осекаюсь. — Я не знаю, что еще сказать. Ты не слышишь моих слов, — я позволяю нашим взглядам пересечься. — Еще раз, милый. Просто дай всей этой хуйне закончиться. Дай мне время. И всё вернется на круги своя. Но Чимину снова не нравится этот ответ. Он поджимает губы в раздражении. Он становится несдержанным. — А ты вообще меня слышишь? Издательства, сессии, работа. Всё это было и в прошлом году. И мы проживали это вместе. Единственное, что изменилось, это твой отказ от алкоголя. И если тебе так сложно не пить и оставаться нормальным человеком, то уж лучше пей. Пей, блять, сколько угодно! Хоть каждый день! Вот как. Ха. Ну, что ж. Да катись оно всё нахуй. Я с шипением поднимаюсь со стула. Подхожу к кухонному гарнитуру и открываю матовую дверку. Достаю бутылку виски, снимаю крышку и прикладываю горлышко к губам, сразу делая несколько глубоких и обжигающих горло глотков. Вкус отвратительный. От него подташнивает. Я разворачиваюсь к Чимину и растягиваю губы в самой фальшивой улыбке из всех возможных: — Доволен? Я держался на зубах. Чимин был прав. Я не хотел бросить пить. Я просто исполнял чужое желание. Оно мне не нравилось, но я заставлял себя смириться с ним. Но мозг не дурак, он знал, кто это желание высказал, и сильно пытался избавиться от этого человека, чтобы снова вернуться к тому, с чем ему было проще жить. Черт, мне плохо. Я пытаюсь найти себе оправдания, но все мои прежние слова крутятся в голове, как заевшая пластинка, и кажутся какими-то тупыми и неправильными. Я почти захлебываюсь вином, извиняясь за то, что так долго мечтал вспомнить. Теперь я не хочу. Но оно продолжается. Что-то окончательно ломается во мне. Я перестаю быть похожим на себя. Я больше не могу сдерживать свое желание. Теперь я его просто не контролирую. Будто кто-то выше и сильнее стоит за моей спиной и управляет моими движениями. Я понимаю, что я зависим, но мне становится похуй на это. Я выпиваю каждый день. Я беру больничный, потому что не могу прийти в себя. Чимин почти не появляется дома. В один из дней он находит меня уснувшим на столе и в попытках перетащить на кровать и удержать мое шатающееся тело спотыкается и сильно ударяется плечом об угол комода. Он шипит, ругается, а я не могу связать и слова. Просто падаю на пол, сворачиваюсь в жалкий клубок и так и лежу. Каждый раз, когда я прихожу в себя, мне стыдно. Я не могу ничем сгладить это чувство, кроме как новой дозой. Я хочу плакать от своего бессилия. Я устаю от самого себя, я не выношу самого себя. И где-то на периферии бесконтрольного употребления происходит сущая глупость. Идиотское стечение обстоятельств. Чимин снова кричит на меня. Я сижу на стуле за кухонным столом, передо мной бутылка. Почти пустая. Он стоит напротив и ругается, но я пропускаю всё мимо ушей. Я не вижу смысла что-то доказывать. Я вообще не чувствую, что всё еще могу хоть как-то управлять своей головой и своим телом. Я пошатываюсь, поднимаясь на ноги. Упираюсь ладонями в столешницу, пытаясь найти точку опоры. Чимин двигается навстречу. Наверное, он хочет помочь. Рука соскальзывает, и я задеваю бутылку. Она с громким треском валится на пол. Крупные осколки разлетаются под нашими ногами. Чимин не в себе. Он плачет и падает на колени, начиная безудержно хватать голыми руками куски стекла. Я делаю несколько шагов назад, впиваясь пальцами в край кухонного гарнитура. По полу расползаются красные пятна. Чимин шмыгает, скулит, стекло режет его нежную кожу, но он не перестает. Я наваливаюсь на него сзади, обхватываю руками поперек живота, оттаскиваю назад и падаю на задницу. Он лежит спиной на моей груди. Его трясет. Он поднимает ладони к своему лицу и снова скулит. Я не понимаю, что происходит. Мне страшно. Мне кажется, что это всё белка от пьянства. Это не может быть правдой. Я не нахожу ни единой секунды на здравые мысли. С трудом поднимаюсь на ноги, поднимаю Чимина, прижимая его к своей груди. На нашей одежде остаются красные пятна. Кровь не останавливается. Я тяну его в прихожую. Хватаю в руку ключи от машины. Он в истерике, он не может идти. Я удерживаю на себе большую часть его веса, прижимаю ближе, заполошно шепчу что-то о том, что всё нормально, что надо просто добраться до больницы. Мы еле-еле доходим до машины. Я сажаю его на пассажирское, сам сажусь за руль. Я прошу его пристегнуться. Он не слышит. Сам не пристегиваюсь. Выезжаю на дорогу и сразу же набираю скорость. Перед глазами всё дрожит, будто кто-то трясет камерой, не в силах удержать ее в руках. Я трезвею, но недостаточно быстро для того, чтобы полностью прийти в себя. Меня топит адреналин. Сердце пробивает ребра. На прямой многополосной дороге я перестраиваюсь в крайний левый ряд и разгоняюсь. И моей реакции не хватает для того, чтобы увернуться от крупного внедорожника, вылетевшего на встречку. Мы сталкиваемся лоб в лоб. Удар. Лязг, звон. Крик Чимина. Я мгновенно отключаюсь. Бутылка вина падает на землю, прокатываясь по каменной плитке. Я хватаюсь руками за голову и болезненно оттягиваю волосы. Ебаный в рот. Ебаный, блять, в рот. Всё, что я знал об этом дне раньше, будто складывается в правильную картинку. Теперь всё сходится. Красные разводы. Я за рулем. Столкновение лоб в лоб почти на пустой дороге. Я был пьян. Чимин был в панике. Мы даже не пристегнулись. Я во всем виноват. Только я, и больше никто. Я не могу уложить это в своей голове. Я злюсь. Блять, как же сильно я злюсь. Я хочу порвать себя на части. Я вскакиваю на ноги и со всей дури пинаю ебучую бутылку. Она летит куда-то в кусты. Почему я выжил? Почему я позволил себе забыть это и миленько продолжил строить свою жизнь? Знал ли это Чонгук? Поэтому он так злился, когда я обвинял Чимина? Знали ли это все остальные? Насколько противно им было наблюдать за мной? Насколько сильно я заслуживал страданий? Насколько постыдно то, что я смел жалеть себя? Как, должно быть, неприятно Чимину было видеть меня на пороге своей квартиры. Как, должно быть, тяжело ему было пересекаться со мной в доме. Я замираю на месте. Поднимаю взгляд в небо. Оно темно-серое даже ночью от всех огней, заполняющих город. Я понимаю простоту того, что я на самом деле заслужил. Я заслужил потерять всё и остаться ни с чем. И я собираюсь заставить себя лишиться всего до самого конца. Потому что я этого достоин. И, прекрасно понимая, что в трезвом состоянии я снова буду чертовым трусом, я решаю, что я оборву последнее, что у меня есть, прямо сейчас. Я пьян, мне вообще похуй на всё. Я горю от злости. Я иду к универу. Широкими шагами, засунув руки в карманы и закопавшись носом в теплый воротник куртки. Я изнываю от желания поскорее совершить задуманное. На улице светлеет. Наступает ранее утро. На пустую парковку перед главным корпусом заезжают первые машины. Руководство, профессоры. Они держат под рукой кожаные сумки с документами и торопятся поскорее зайти в здание, чтобы спрятаться от холодного ветра. Я наблюдаю издалека. В одной руке держу стеклянную бутылку соджу, которую взял по пути в круглосуточном. Она почти пустая. Я допиваю в надежде, что алкоголь убьет страх. Студентов сегодня не будет. И это хорошо. Лучше бы никому не видеть эту хуйню. Я иду в сторону парковки. Боже, я бы никогда не сделал это трезвым. Какой же пиздец. Я смеюсь. Я воспламеняюсь от ненависти к себе. Выбрасываю пустую бутылку соджу в заваленный мусором пластиковый бак в последнем переулке перед началом вылизанной территории университета. И там же хватаю с земли какой-то погнутый кусок металла, похожий на отломившуюся балку. Так даже лучше. Я крепко сжимаю его в пальцах и почти кричу, когда со всего размаху ударяю по лобовому стеклу одной из машин. Оно не разбивается. Слишком прочное. Но идет сотней трещин от места удара. Мне смешно. Ебучие профессоры, которые не пустят на свое место никого, пока не сдохнут. Ебучая система, помешанная на деньгах студентов, игнорирующая настоящее творчество, съедающая любые задатки психологического равновесия. Ебучая фальшь, которой пропитано это всё. Три машины кого-то из профессоров пестрят разбитыми стеклами. Я добираюсь до дорогущей тачки декана. Всё происходит так быстро, охрана даже не успевает среагировать. Я замахиваюсь и почти ударяю, когда кто-то налетает на меня сбоку и толкает в сторону. Я падаю на землю. Больно ударяюсь плечом. Матерюсь, вскидывая озлобленный взгляд. Напротив стоит абсолютно не знакомый мне парень. Что за? Я с трудом поднимаюсь на ноги. Плечо тянет. Я двигаюсь на него. — Ты ахуел? — почти рычу. Хватаю его за воротник черной кожаной куртки. Пытаюсь заглянуть в глаза, но на его голову глубоко натянута черная кепка. — Так и знал, что ты в хлам, — бросает он, толкая меня в грудь. Мне не хватает сил, чтобы удержать равновесие, и я снова падаю на жесткий асфальт. Что за хуйня? — Да кто ты, блять, такой? — Секунд через тридцать сюда подлетят охранники. Один из них уже поднял свою задницу и выбежал на крыльцо, но, кажется, зассал лезть к тебе в одиночку и полетел за подмогой. Предлагаю поставить мозги на место и прыгнуть в мою машину, — он машет рукой в сторону старенького Скайлайна в ярко синем цвете. Тот стоит прямо на проезжей части, будто идиот ехал мимо и вылетел из нее на всей скорости. Сзади слышится шум голосов. Я оборачиваюсь. Из главных дверей универа, действительно, выбегают два охранника. Да хуй с ним. Я коротко киваю, мы мгновенно прыгаем в его тачку, и она срывается с места. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как охранники орут что-то нам вслед. Парень смеется. — Ну и еблан. Твое лицо попало на все камеры на парковке. Тебе пизда. Я просто решил помочь немного ее отсрочить. — Они бы и без камер меня узнали, — тяну я, прикрывая глаза. — Я работаю там преподом. — У-у, — он почти присвистывает. Я перевожу на него плывущий взгляд и замечаю завитки татуировок, выглядывающие из-под горловины кожанки. — Так это целенаправленная месть? Что тебе сделали эти уебки? Он круто заворачивает налево, подрезая встречку. Нам сигналят, машина гудит. Перед глазами всплывает картинка аварии, которую я теперь вижу до боли отчетливо. Я морщусь. Лицо побаливает после драки в баре, на ладони царапины от металлической хуйни, плечо ноет. — Мне просто нужна была веская причина больше туда не возвращаться, — я мямлю. — И ты выбрал хуйню, за которую тебя могут посадить? — он смеется. — Не посадят, — хмыкаю. — Зассут опозориться. Уволят нахрен и заставят платить бабки за ущерб. — А что по поводу твоего позора? Я снова перевожу взгляд на парня. Он ловко выкручивает руль, сворачивая на еще одну улицу. За нами никто не гонится, но он куда-то спешит. — Да мне похуй. Он с понимаем мычит и замолкает. Я смотрю на дорогу. Город тонет в утренней суете. Любые необходимые вопросы о том, куда мы едем или зачем этот человек вообще решил вытащить меня оттуда, покидают мою голову. Мне плевать. Пусть хоть весь мир сейчас схлопнется, я просто спокойно прикрою глаза. Адреналин отпускает. Злость отпускает. Чувства растворяются в сонливом похмелье. — Меня зовут Иджон, — говорит он, останавливая машину около какой-то католической церкви. Я хмуро осматриваю ее, не находя и капли узнаваемости. — Я бывал на твоем месте. Тебе не нравится твоя жизнь, ты винишь себя за всю хуйню, сделанную по пьяни, и делаешь еще большую, потому что замучал сам себя. Вот здесь, — он тычет пальцем в сторону церкви. Я замечаю татуировки на его руках. — Здесь собираются такие же люди. У каждого свои проблемы, но болезнь одна. Продолжишь в том же духе и будет только хуже. Если повезет, сдохнешь побыстрее, если нет, будешь вечно страдать. Протрезвей и приходи сюда в пятницу в шесть. Кроме твоего присутствия вообще больше ничего не нужно. Я хмурю брови и смотрю на него с замешательством. Церковь, собрания, болезнь. — Теперь понятно, — усмехаюсь я. — Собираешь по улицам всех бедных и несчастных, чтобы затащить в какую-то хуйню, в которой мне промоют мозги, и я перепишу на очередного набожного дядю свою квартиру и машину? Парень смотрит на меня, как на отсталого. — Ахуенно, что у тебя есть квартира и машина, — говорит он. — Я приполз сюда почти с улицы. Это собрания анонимных алкоголиков. Почитай в интернете, — он достает из кармана свой телефон и проверяет время. — Я опаздываю, — цокает. — И я подготовил невъебическую мотивационную речь на сегодня, — он тянется на заднее сиденье, забирая оттуда потрёпанный черный рюкзак. — Всё, что я могу тебе сейчас сказать, — он кладет руку на мое плечо и смотрит прямо в глаза. — Разберись с хуйней, которую натворил. Всё решаемо, пока ты жив. И если у тебя есть желание вылезти из этого пьяного дерьма, то просто приди. Один раз. Я ничего не отвечаю. Я разучился думать. Он поджимает губы и похлопывает меня по плечу, а потом говорит проваливать. Я выхожу из машины, внимательно слежу за тем, как он ставит ее на сигналку и почти бежит до церкви, скрываясь за дверью главного входа. На стене из темно-красного кирпича висит табличка с названием. Я записываю его в заметки на телефоне и вызываю такси до дома.