Чистый

345. Я переворачиваю очередную темную обложку и оставляю свою подпись на плотном картоне. Девушка напротив радостно улыбается и просит сделать селфи. Я вежливо отказываюсь. Мне не нравятся фото. Сам факт того, что я согласился на всё это мероприятие, уже заставляет меня в шоке осознавать, насколько же я изменился. Автограф-сессия доходит до автоматизма, я заканчиваю с этим и сажусь на самый последний ряд в импровизированном зале, собранном прямо посреди книжного магазина, и теряюсь в мыслях, пропуская мимо ушей голос ведущего, который начинает вслух читать отдельные главы «Лобстера». Я всё еще не верю, что заслужил то, где я сейчас нахожусь и что я делаю, но я заставляю себя гордиться, потому что это правильно. Потому что, так или иначе, есть чем. В магазин заходит Иджон. Его внешний вид, как обычно, заставляет подумать, что он похож на того, кто собирается ограбить этот книжный и взять нас всех в заложники. Просто по приколу. Как Джокер. Он скидывает черную кожанку на свободный стул и падает рядом со мной. Я его не приглашал, но я рад, что он пришел. — Мог бы рассказать об автограф-сессии, — бубнит он. — Я увидел рекламку этой темы в инсте и подумал, какой же у меня паршивый друг. Я тихо усмехаюсь и толкаю его в плечо, заставляя замолчать. И, как и всегда бывает в хорошие моменты, кошки внутри выпускают свои когти и принимаются намурлыкивать мне нелучшие воспоминания. После того, как почти год назад Иджон довез меня до церкви и высокопарно съебался, я вернулся домой и прямо у самого подъезда меня ждал серебристый Генезис Хосока. Он увидел меня издалека и сразу же выскочил на улицу, двигаясь в мою сторону с таким дурацким выражением на лице, что я не сразу понял, злится он или до усрачки доволен. И, в целом, даже после его бесконечной речи, во время которой он не преставал бросать косые взгляды на мои синяки и грязь на одежде, я всё еще не понимал, хочет ли он меня отругать или сжать в своих объятиях. Но мое состояние оставляло желать лучшего, и мы просто поднялись ко мне домой. Я отмылся и уснул, а когда проснулся, Хосок заваривал лапшу на кухне. Крайность, до которой я добрался, стала абсолютно явной, когда мне даже не было стыдно за содеянное. Я только переживал, стоит ли мне ждать вызова в ближайший полицейский участок или один из профессоров, чья тачка оказалась разбита, просто напрямую заявится на мой порог и точно так же, как я их малышей, разобьет мне лицо. И следствием моего похуизма стало то, что я абсолютно спокойно рассказал обо всем Хосоку. А он абсолютно неспокойно сел за стол и схватился за голову. Он знал про день аварии. И Чонгук знал. Наверное, знали все. И все молчали. Я перестал им доверять. Они говорили, что хотели, как лучше. А я спрашивал: «Ну что? Теперь лучше?». Я пришел в то место, в которое меня звал Иджон. Не сразу. Сначала я вычитал весь интернет, потом подключился к какому-то Сеульскому онлайн собранию, а потом пришел. По большей части, потому что хотел поблагодарить парня за помощь в тот день. Вероятно, если бы охранники схватили меня на парковке, декан не смог бы замять этот случай. Как и не смог бы избежать вездесущих СМИ, потому что мужики тут же вызвали бы полицию. Ситуация разрешилась загадочно. Меня заставили лично извиниться перед всеми, чьи машины пострадали, провести несколько неоплачиваемых конференций для абитуриентов, отдать универу все мои наработки и уйти в закат, никогда больше не появляясь на территории этого заведения. А вот сумма ущерба взяла и оплатилась сама по себе. О, она была огромной. Эти уроды добавили сверху моральные выплаты, и мне бы пришлось работать несколько лет, чтобы выплатить эти деньги самостоятельно. Но кто-то сделал это за меня. Мне позвонили из администрации, чтобы повозмущаться о том, что деньги были переведены с другого аккаунта и теперь у них возникнут сложности с их проведением в бухгалтерии. А я не понял, что за хуйню они несут и сбросил. Счет не пришел мне на почту. Следовательно, он действительно был оплачен. И я решил не лезть в это. Решил принять это, как подарок. Знак свыше, если уж на то пошло. Я стал постоянным гостем на собраниях. Сначала сидел в самом дальнем углу и молчал, натянув на голову глубокий капюшон. Потом начал сближаться с Иджоном, а потом он с каждой новой встречей начал протаскивать меня на один ряд вперед. В начале каждого собрания ведущие зачитывали двенадцать шагов, потом обозначали основные темы на этот день и каждый желающий мог высказаться в ограниченное время. Высказывающийся обязательно должен был быть трезвым больше месяца и иметь спонсора — зависимого с огромным стажем чистоты, помогающего изучать шаги и справляться с порывами. Иджон кучу раз пытался стать моим спонсором, навязывался, как настырный щеночек. Но я отказывался, я бы не смог быть с ним серьезным, потому что в какой-то момент мы стали ближе, чем просто знакомыми. Мы встречались вне собраний, зависали в дешевых лапшичных и ходили на городские мероприятия, чтобы отыскать что-то новенькое для себя. После основной части собрания все присутствующие оставались на «чайную». На ней мы, конечно же, пили чай и могли не только выступать по одному, но и, в целом, разговаривать между собой, задавать вопросы. Я никогда не чувствовал свою принадлежность к какой-то группе людей, но там я понял, что никто и никогда не понимал меня так, как меня понимали там. Сейчас, конечно, я уже не так критичен. Определенно, понимающие люди были и есть. Просто раньше я сам не хотел, чтобы меня понимали. Я был эгоистом. Я не поверил в Бога, хотя, по началу казалось, что это основная вещь, которую нужно сделать, чтобы собрания помогли. На самом деле, нет. Иджон рассказал мне, что основная вещь — это поверить в высшую силу, которая просто всегда есть где-то рядом с нами, и ничего с ней не сделать. И этой высшей силой может быть абсолютно всё что угодно, даже чертова коробка из-под обуви. Главное — верить, и, следуя этой вере, перестать мучать себя прошлыми ошибками. Смириться с тем, что это было, и я это не контролировал. Что я болел. И болею до сих пор. Я просто в ремиссии. Я не стал ничем обозначать свою высшую силу, физические предметы казались мне глупостью, Бог — способом управления толпой. И поэтому я просто решил, что моя высшая сила — это что-то легкое и невесомое, что-то, что не имеет конца и на ощупь кажется нежным и ласковым, что-то похожее на мою любовь к Чимину. Я говорю ей: «Прости, я облажался. Меня оказалось недостаточно», а она отвечает: «Мне не нужен лучший, мне нужен только ты. Главное, чтобы тебе тоже хватало только меня». И мне вдруг стало хватать. Оказалось, что, будучи больным алкоголизмом, нормально чувствовать себя чужим среди всех людей. Это никогда не значило, что я им не подходил. Не значило, что они ожидают от меня чего-то определенного. Я сам выдумывал себе чужие ожидания и в попытках следовать за ними терял себя. И я перестал вкладывать свои силы в чувство вины, я направил их только на одну единственную вещь — на выздоровление. И это перевернуло весь мой взгляд на жизнь. Моя высшая сила никогда не обещала мне, что у меня никогда не будет проблем, она только говорила, что всегда будет со мной. Моя любовь. Ее мягкие очертания. Ее эфемерное тепло. Спустя несколько месяцев произошло что-то абсолютно выбивающее меня из колеи. Тогда я успел заработать дурацкий значок с числом «100» с собраний. Иджон нацепил на него какой-то тонкий ремешок и повесил его на зеркало заднего вида в моей машине. А когда чудо случилось прямо в этот самый день, он, кажется, поверил во второе пришествие, судьбу, аффирмации, призраков и прочее подобное дерьмо. Мне позвонил неизвестный номер, и мужской голос сказал, что он был назначен на место главы издательства, с которым я когда-то плачевно работал, что у них произошла смена большей части штата и только сейчас до него дошла моя работа. Он сказал, что прочитал самую первую версию «Лобстера», и он поражен. Сказал, что предыдущий договор был издевательским, и по нему я остался без ответа, потому что сотрудники протаскивали проплаченных авторов. Он сказал, что нам срочно нужно подписать новый договор, добить все текстовые правки и запустить маркетинговую кампанию, чтобы продвинуть эту историю. Мне было страшно. После последнего запоя меня постоянно одолевала паника и тремор в руках. Иногда они даже начинали болеть, будто что-то в них непоправимо сломалось. Это напоминало о том месте, куда я больше никогда не хочу возвращаться. Я согласился. Ведущий читает «Лобстера» вслух. Кажется, он уже на седьмой главе. Герой этой истории ищет любовь, потому что это смертельная необходимость. Не найди он ее в кратчайшие сроки, его превратят в животное. Таковы правила его мира. Он живет в специальном центре, в котором держат таких же одиночек, как и он. Его таймер тикает. Он заставляет себя хотя бы попытаться. Но он отрицает это чувство. Он не хочет жить ради него. Пока, конечно, не влюбляется по-настоящему. Мораль этой истории такая простая — отрицать любовь легко, пока ты с ней не сталкиваешься. А когда столкнешься, выбраться просто невозможно. Но, сделав его частично похожим на себя, я заложил в него злость на это чувство. На то, что оно управляет им, делает его слабым. Я сделал это, потому что в те времена переживал эту эмоцию где-то в себе. Я боялся отдать себя этому чувству целиком и полностью. Я старался сохранить свое всесилие. Но незадолго до публикации я всё же настоял на том, чтобы добавить еще кое-что. Я позволил герою полноценно любить. Я показал это через отчаянный поступок, но я сделал это. Потому что так теперь себя чувствовал и я сам. Я освободился от тяжести прошлого и позволил себе просто плыть. Плыть через всё, что дает мне моя любовь, которая всегда со мной. Основным качеством высшей силы, в которую я поверил, стала ее легкость. Любовь всегда была настолько легкой, что ее тяжело было ощутить. Основным качеством моей темной стороны, которая была пропитана эгоизмом, была тяжесть. Я был вязким, как липкий пластилин. Злым, недовольным. А любовь никогда не относилась к себе слишком серьезно, ей это не нужно, она и так создала всё вокруг и поселила себя в каждого из нас. Ей всегда было легко и радостно. И я чувствую это в себе. Теперь я чувствую. Иджон толкает меня локтем в бок и показывает какой-то мем на телефоне. — Ты даже не слушаешь, — я закатываю глаза. — Зачем вообще сюда пришел? — Я читал! — шипит он. — И мне нужен автограф. Как будто у него уже не собрано штук двадцать.

***

352. Автограф-сессия повторяется через неделю, и она должна стать финальной. Дальше я планирую начать обсуждение новой книги с издательством. Заранее обговорить сюжет, чтобы потом не возникло никаких проблем. Я хочу написать историю своей жизни, и мне стоит быть объективным, чтобы не облажаться. Всё проходит гладко. Читатели рады, и я даже соглашаюсь на общее фото, когда ко мне подходит девушка. Мне требуется всего пара секунд, чтобы в смелом приветствии узнать Джиён. Она выглядит почти идентично своей детской версии. На голове черное каре, на теле свободная одежда. И улыбается она точно так же, как и раньше. С какой-то доброй хитростью. — Я бы ни за что в жизни не подумал увидеть тебя здесь, — я кручу головой в удивлении и усмехаюсь от сюжетных поворотов. Она склоняет голову к плечу. — Я пришла, чтобы извиниться. — За что? — Я когда-то сказала, что ты умрешь в бедности из-за своей мечты, — она старается сдержать серьезное выражение на лице, но уголки ее губ дергаются в улыбке. Ах, вот оно что. Это абсолютно в ее стиле. Организатор мероприятия аккуратно окликает меня. Все уже собрались для фото. Я моргаю пару раз, пытаясь сбросить с себя липкое удивление. Прошу ее подождать секунду и встаю сбоку в кадре. И в последний момент она тоже присоединяется, сложив в пальцах приторное сердечко около моего лица. Мы отходим в сторону, когда люди начинают расходиться. — Как ты здесь оказалась? — Я работаю поблизости. Проходила с утра мимо и увидела рекламу на книжном. Представь мой шок. Я слышала про эту книжку, но не знала, что ее написал ты. Она сейчас просто взрывается в Корее. А тут на всё стекло твою фотку выкатили. Я подумала, что у меня галлюцинации, серьезно! — она смеется и хлопает меня ладонью по плечу. Я тоже не могу сдержать радость. — На самом деле, я вырвалась на пару минут. Я работаю вот здесь, — она показывает адрес кофейни всего в паре домов отсюда. Меня снова окликает организатор, нужно подписать несколько экземпляров для магазина. — Заходи, когда будет время. Окончание разговора получается каким-то скомканным. Она торопится, меня постоянно отвлекают. Я только успеваю спросить, как у нее дела, и получить стандартное для мало знакомых друг с другом людей «нормально». Она добавляет меня в мессенджере, отправляет глупый стикер и убегает на работу, а я приступаю к парочке оставшихся дел, которые мне нужно закончить по договору с этим магазином. Я решаю не идти в кофейню, когда освобождаюсь. Сегодня мне еще нужно успеть на собрание, и я не хочу его пропускать. Но я пишу ей и спрашиваю, будет ли она там в субботу. Иджон подъезжает на парковку у церкви одновременно со мной. Он почти врезается заниженным бампером своего древнего Скайлайна в бордюр и показывает мне средний палец, когда видит, как я едко посмеиваюсь из своей машины. В переписке с Джиён появляется ответ. Она будет.

***

354. Не знаю, почему, но я слишком сильно готовлюсь к этой встрече. У меня нет желания что-то доказать Джиён, я вообще больше не стремлюсь быть в глазах кого-то самым ахуенным, но темные воспоминания о том, в какое противное уродство я превращался, пока бухал и через силу пытался не бухать, заставляют меня следить за собой. Иногда я хожу на тренировки с Чонгуком, иногда выезжаю по магазинам с Хосоком, иногда Иджон затаскивает меня в свой пока еще совсем мелкий тату-салон. Я набиваю пару банальных вещей на предплечье и под правой грудью, но на большее пока не соглашаюсь. В любом случае, с понимаем беспрекословной силы любви, я начинаю любить и себя. Не так, как раньше. Не в отвратительном эгоцентризме, когда мне хотелось получить всё самое лучшее и сразу, а в приятном чувстве понимания, кто я есть и что я делаю в этой жизни. Иджон навязывается пойти со мной, потому что по субботам мы всегда зависаем где-то вдвоем или с кем-то еще из наших друзей, и он как обычно похож на чертового Леви Акермана в своих темных, мешковатых шмотках и с угрюмым вытянутым лицом. Я вкратце рассказываю ему, кто такая Джиён, а он говорит, что я оделся слишком хорошо для встречи с женщиной. Я так не думаю. Наступает зима. Влажная и ветреная. И на мне широкие темные штаны и огромная куртка. Раньше я тонул в ней, но сейчас она в самый раз по плечам. Мы заходим в теплое, светлое помещение, и я остаюсь в вязаном сером свитере. Джиён сразу же замечает меня и жестами просит подождать минутку. Место уютное. Светлые стены, удобные диванчики, мягкие подушки. Я сажусь напротив Иджона и замечаю волнение у него на лице. Это абсолютно странная хуйня, и я вскидываю бровь в вопросе, когда наши взгляды пересекаются. Он склоняется ближе и выдыхает: — Она десять из десяти. Мои губы медленно растягиваются в улыбке, и я хочу сказать: «Она десять из десяти, но ей не нравятся парни», но быстро прикусываю себе язык, решая повременить с этой новостью. — Приве-ет, — бросает Джиён, подходя к нашему столику. Она с интересом переводит взгляд на Иджона и вскидывает брови в удивлении, прежде чем спросить: — Твой друг? И я вот-вот собираюсь ответить что-то идиотское и несмешное, но как-то невовремя пробегаюсь взглядом по островку с кофемашинами в середине зала и замираю. Там стоит Чимин. На нем тот же самый форменный фартук, как и у всех работников этого места, а его отросшие светлые волосы собраны в хвостик на затылке. Он делает кофе и перебрасывается какими-то короткими фразами с высоким парнем около кассы. Его глаза щурятся от легкого смеха. — Юнги? — тянет Иджон. Я моргаю и возвращаю взгляд на друга. Он хмурится. Джиён тоже, кажется, не понимает, что происходит. — А, — мой голос хрипит, — м-м, да, это мой друг. Его зовут Иджон. Он мой ровесник. Вам стоит познакомиться. Я снова смотрю на кофейный островок. Там нет никого, кроме высокого парня за кассой. Я тяну пальцы к глазам и с нажимом тру веки. — Э-э, он немного ебнулся, — неловко смеется Иджон. — У него бывает. У меня сбивается дыхание. Я осматриваю весь зал, каждый столик, кассу, украшенные уголки для фотографий. Его нет нигде. — Ну-у, что хотите выпить? — Джиён краснеет щеками. Я делаю глубокий вдох и длинный выдох. Потираю ладонями свои бедра и возвращаюсь к жизни. — Простите. Показалось, что я увидел знакомого, — показалось ли? Джиён и Иджон мычат в понимании. — Я буду латте с карамельным сиропом. А он айс-американо. Друг кивает, все еще продолжая вглядываться в мое лицо. Неловкость перед Джиён повисает над нашим столиком, когда она, должно быть, чувствует странную атмосферу и тут же уходит делать заказ. — Что за хуйня? — шипит Иджон, склоняясь ближе. — Я думал вы с ней знакомы с детства и всё такое, а ты два слова связать не смог. Пиздец. Я в ахуе. — Я увидел Чимина, — мой голос низкий и спокойный, но мне приходится сдерживать клокочущее волнение. Пальцы на руках подрагивают. Глаза Иджона на мгновение расширяются. А потом он оглядывается по сторонам. Я хватаю его за руку и требую прекратить. — Юнги, ты же в норме, — серьезно говорит он, впиваясь в меня острым взглядом. — Твоя голова в порядке, а значит он действительно здесь. Ну спасибо. Успокоил. И слова тут же подтверждаются. Чимин появляется из неприметной двери у дальней стены зала с увесистой коробкой кофейных зерен в руках. — Действительно, — выдыхаю я. А Иджон тут же следует за моим взглядом. И, наверное, это происходит слишком резко, потому что Чимин оборачивается на нас. Он по инерции движется дальше по залу, но его пухлые губы, как и в прошлый раз, складываются в отчетливое «о», а всё внимание сосредотачивается ровно на моем лице. Будто он тоже пытается проверить, не показалось ли ему. А потом он с крахом врезается в один из свободных столиков и опрокидывает металлический стул набок. Звонкий звук удара заглушает тихую музыку. Он смотрит на последствия своего столкновения, а я в обжигающей щеки неловкости опускаю взгляд в стол. — Вау, — срывается с губ Иджона. — Я не знал, что ты умеешь краснеть. — Просто нахуй заткнись, — шиплю я. И с этой самой минуты я глубоко погружаюсь в один из самых ебанутых снов в своей жизни. Джиён приносит кофе и подсаживается к нам. Начинается какой-то разговор, половину которого я пропускаю мимо ушей. Иджон подстраивается. Он понимает, что я не в силах выдать что-то связное. Он рассказывает ей про себя, рассказывает и про меня, а я а-ху-е-ва-ю. Передо мной сидит девушка, которую я помню еще маленькой девочкой. Которую я не видел ебаную кучу лет. А прямо за ее спиной, чуть дальше, за квадратным островком с кассой, миксерами и кофемашинами суетится Чимин. Вещи выпадают из его рук, мы несколько раз испуганно сталкиваемся глазами. И на фоне всего этого Иджон начинает рассказывать что-то про свои пирсинги. Мне становится жаль, что своим присутствием я определенно точно выбиваю Чимина из колеи. Что это совсем не вяжется с тем, как он скорее всего планировал провести свою рабочую субботу. Что, наверное, я заставляю его вспоминать о каких-то плохих вещах. Я отпустил их. Но отпустил ли он? Я хмурю брови, принимаясь дергать короткую торчащую нитку на рукаве своего свитера. — Юнги, — бросает Джиён. — Если тебе некомфортно или… — Ладно, хватит, — перебивает Иджон. Прямолинейность — его профессиональный навык. — За кофемашиной стоит парень, которого зовут Чимин, — он делает короткую паузу. Джиён кивает. — Это его бывший. Тот самый бывший, знаешь? Главный бывший. — Это человек, которого я люблю, — тут же исправляю я. — И которому я сделал больно. Джиён удивлена. Чимин, кажется, не справляется с кофе, и его напарник заставляет его присесть и отдохнуть, начиная разбираться с заказом самостоятельно. Мне нечего сказать. Я возвращаюсь к нитке. — Это неожиданно, — говорит девушка. — Хочешь, я позову его? Блять. Они с Иджоном стоят друг друга. И, блять. Она реально оборачивается, чтобы сделать это. Мне приходится схватить за руку и её, чтобы заставить прекратить. — Там сложная история, — с важным видом кивает друг, будто пытается этим что-то объяснить. — Так вот чего ты так надулся, — смеется девушка. — Он у нас недавно работает. Он милый. Только тихий какой-то. Приятно спустя столько лет узнать, какой у тебя тип. Они издеваются. У меня нет никакого типа. — Я бы на твоем месте подошел к нему, — Иджон лениво пожимает плечами. Я хочу подметить, как он сам волновался совсем недавно, когда увидел Джиён. — Нет ничего ужасного в том, чтобы попробовать. А если не попробуешь, будешь жалеть. Хотя, Енсу говорит, что нам незачем о чем-то жалеть. Если чего-то не случилось, значит на то воля Бога, да? Дай-ка только вспомнить, какой у тебя Бог, — он с противным видом потирает указательным пальцем подбородок и показывает, что эти слова не требуют продолжения. Но он не прав. Он знает всю мою историю и знает, в чем я вижу свою высшую силу. Но он думает, что моя вера в любовь связана только с Чимином. А это не так. Она произрастает из всего, в чем проявляется это чувство. Просто так уж сложилось, что семьи у меня нет, а друзей я люблю тихо и незаметно. Но это не значит, что я возношу Чимина на небеса. Мне не пять, блять, лет. Если бы я это делал, я бы снова поехал головой. Если бы я это делал, я бы злился на это чувство, я бы мечтал избавиться от него, потому что физически не могу обладать его источником. Нет. Я больше не собираюсь быть самовлюбленным идиотом. Мне достаточно того, что я храню в себе лучшие воспоминания, мне достаточно, что это чувство помогает мне двигаться дальше, мне достаточно одного только факта, что мне подарили шанс испытать его и бережно хранить в себе. И я не стану только из-за своего желания лезть к человеку, которого обидел. Ранил. — Ну не знаю, — Джиён морщит нос. — Если ты изменил или избивал его, то я бы даже не пыталась. При таком раскладе я вообще сама против, чтобы ты к нему подходил, — ее лицо хмуреет, будто я реально всё это делал. Будто это факт. — Нет, Юнги, я серьезно! Нужно знать свои границы. Надо быть совсем ненормальным, чтобы после такого рассчитывать на второй шанс. Да бля-ять. — Не-не, — смеется Иджон. — Ничего такого не было. — Тогда давай я его всё же позову, — выражение ее лица тут же сменяется на довольное. Я направляю на нее указательный палец и одним только взглядом заставляю замолчать. Она замирает. Чимин на фоне возвращается за кофемашину. Мы снова случайно смотрим друг на друга. Всего долбаную миллисекунду, и что-то опять валится у него из рук. Кажется, я смущаю его. И это пора заканчивать. Я извиняюсь, говорю, что буду рад поболтать в следующий раз, накидываю на плечи куртку под удивленные взгляды друзей и ухожу из этой психоделической кофейни. Не проходит и пары часов, как на телефон прилетает сообщение от Иджона. чан: Так сложно было сказать, что её не интересуют парни? чан: Пиздец. чан: Я в ахуе.

***

355. Встреча с Джиён спустя столько лет отсутствия нас в жизнях друг друга быстро перестает приносить мне прежнюю радость и воодушевление. В первую очередь, она, что абсолютно неудивительно, оказывается на одной волне и с Иджоном, и с Чонгуком, и с Наён. И, в целом, мы неплохо проводим время все вместе. Но, во вторую очередь, она начинает делать кое-что не очень правильное. В первый раз это происходит буквально на следующей день после невероятной встречи в кофейне. Я выхожу из душа в одних домашних шортах и лениво протираю мокрые волосы полотенцем. Телефон гудит входящим сообщением. Планы на этот день не позволяют мне оставаться спокойным. Моя узнаваемость медийно растет, и издательство назначает мне встречу для обсуждения всех возможных подводных камней из моей прошлой жизни, которые могут всплыть в дальнейшем и ухудшить мою репутацию. Для них это критически важно. Они имеют хороший процент с продаж. И я понимаю, что мне придется рассказать о произошедшем когда-то на парковке университета. Вдруг у какого-нибудь рандомного прохожего на телефоне есть не самая приятная запись с моим концертом. Я добираюсь до телефона, только когда заканчиваю с быстрым завтраком и убираю со стола, распределяя мусор по отдельным многоразовым контейнерам. Что-то в этом есть. джиён-и: пак чимин спрашивал, откуда я тебя знаю джиён-и: и у него краснели щеки Ох. Что? Я замираю посреди комнаты и еще раз перечитываю сообщения. В груди закручивается горячее удивление, и я хрипло выдыхаю. минюн: и что ты сказала? джиён-и: сказала, что я та самая фанатка, которая смогла джиён-и: он не понял джиён-и: и надулся Прекрасно. Я усмехаюсь и абсолютно забываю о том, что я делал несколько минут назад и что должен делать дальше. Я перечитываю сообщения еще несколько раз и думаю, что могу себе представить эту сцену. Представить, что Чимин не задает этот вопрос сразу же после моего ухода. Ему ужасно интересно, но он стесняется спрашивать. И он тянет время, но присущее ему любопытство разрывает его на части. И вряд ли они близки с Джиён, но он всё же подходит и делает голос громче, чтобы казаться смелее, пока его алеющие щеки выдают его с потрохами. Интересно, хватило бы мне сил удержать зрительный контакт, если бы я увидел это вживую? И вообще, фанатка? Которая смогла? Надулся? Я цокаю и закатываю глаза. Приятное тепло в груди медленно сходит на нет. Джиён вообще может всё это выдумывать, чтобы поприкалываться. С чего бы Чимину спрашивать что-то обо мне? С чего бы ему вообще выделять мне хоть какое-то место в своих мыслях? Думать об этом — опасно. И я оставляю это всё в стороне, позволяя дням идти своим чередом. Издательство благодарит за искренность, когда я делюсь с ними всем дерьмом не лучшего времени своей жизни. На выходных ко мне залетают Чонгук с Хосоком, и мы перебиваемся легкими рассказами о новостях. Я начинаю писать новую книгу, а время плавно движется вперед. Но Джиён не была бы собой, если бы так просто успокоилась. Приходит очередное сообщение. Я как раз паркую машину недалеко от одной неплохой лапшичной, планируя разделить ужин с Иджоном. джиён-и: пак чимин читает твою книжку Под ее именем задерживаются три точки. Я жду продолжения, но вместо текста приходит фотка. На светлом столе, заставленном несколькими кружками с круглыми следами внутри от чего-то выпитого, лежит «Лобстер». Кажется, это та версия издания, где на задней обложке есть мое фото. Я долго отказывался делать что-то подобное, но на тот момент несколько критиков уже написали свои рецензии. Они были положительными, и в них упоминалось мое имя. И издательство настояло на том, что личный взгляд на автора повысит продажи. Так и случилось. Только потом пришлось еще и создавать хотя бы какой-нибудь аккаунт в соц сетях и хотя бы иногда его вести. Но это неважно. Важнее то, что книжка с отправленной фотографии пестрит цветными стикерами-закладками. Тоненькими бумажечками, приклеенными на разные страницы. И я был бы рад сказать, что эта книжка может принадлежать кому угодно, кто работает в их кофейне, но из нее торчит закладка, на кончике которой весит ремешок с брелоком в виде нескольких фортепианных клавиш. Я приближаю этот фрагмент и чувствую странное волнение внутри. У меня был такой с пером. Я выкинул его, как только вышел из больницы после аварии. Мог ли Чимин купить такой же? Зачем бы ему это делать? Я тяжело вздыхаю, пытаясь сбросить с себя замешательство. Вспоминаю, что Чимин уже знаком с этим текстом. Он знает его первую версию целиком. Кроме концовки, которую я добавил в самый последний момент. Удивится ли он, что ее напечатали без прежних правок, с которыми он заставлял меня сдать ее в издательство? Потому что, так или иначе, я удивился. Это стало хорошим уроком о том, что нужные вещи приходят в нужное время. Что иногда правильнее просто остаться при своем и подождать. И почему-то я переживаю, что это может его задеть. Может заставить подумать, что все его старания были напрасными, что он зря вкладывал столько сил в эту борьбу. Но это не так. Мне хочется, чтобы он знал. Мне хочется сказать ему: «Не думай так, пожалуйста. Твоя забота стоила всей любви и благодарности, которые я испытываю сейчас», но вместо этого я пишу ответ Джиён. минюн: хватит сталкерить его джиён-и: эй! джиён-и: я бы никогда… Я не знаю, чего она добивается. Но Чимин занимает отдельное место в моем сердце. И, как бы я не пытался сохранять хладнокровие, мне приятно. Приятно знать, что ему небезразлично. Приятно смаковать мысль о том, что впервые за столько времени он, кажется, интересуется моей жизнью. Пусть даже через мое творчество. Иджон стучится в окно моей машины, и я вздрагиваю от испуга, понимая, что всё это время продолжал рассматривать фотку. Я быстро блокирую телефон и выхожу на улицу. Следующее сообщение приходит спустя неделю. И черт бы побрал Джиён, но я чувствую, как становлюсь слабым. джиён-и: пак чимин дочитал твою книжку джиён-и: он чуть не захлебнулся слюнями, пока советовал нам ее прочитать, потому что там ахуенно невероятная концовка Я печатаю быстрый ответ, игнорируя разливающуюся по лицу радость. минюн: он прав Джиён распаляется на еще десяток сообщений о том, что мне всё же стоит еще раз забежать в гости в ее кофейню и поговорить с ним, потому что я, полный идиот, по ее словам, точно имею карт-бланш на второй шанс. В моей картинке мира второго шанса априори быть не может. И я не знаю, почему Чимин так себя ведет. Не знаю, изменилось ли что-то в его отношении к тому, что произошло несколько лет назад. Не знаю, каким он стал, чем он живет, что его волнует. Я больше ничего о нем не знаю, и мне намного проще теплить внутри тот его образ, который был мне близок и изучен, но, к сожалению, именно он и не подпускает меня ближе. Я запрещаю себе думать о возможном счастье, я живу настоящим. А в настоящим мы незнакомцы. И только проведя эту цепочку мыслей у себя в голове, я впервые задумываюсь об ужасной вещи… Незнакомцы могут познакомиться. Без тяжелого веса прошлого. Потому что прошлого у них нет. Я забираю себе эту вещь. Поселяю в своей голове. Хожу с ней несколько дней, пытаясь заметить, поменяет ли она свой смысл, но она остается ровно такой же, какой и была с самого начала. И последней каплей снова становится сообщение. Наён ставит на стол огромную пластиковую салатницу, в которой она только-только замешала цезарь, и Чонгук налетает на нее, будто его неделями держали голодным взаперти в подвале. Она закатывает глаза и треплет его по макушке, раскидывая темные волосы в стороны. Я рассказываю о том, что всего в квартале от их дома проходит выставка старинных традиционных музыкальных инструментов, и что Иджон затащил меня даже туда. В общем-то за все полгода, что мы шастаем по всем возможным интертейнментам я понял, что мне это нравится. Это лучше, чем сидеть на диване и копаться в своей больной голове. Наён и Чонгук морщатся и говорят, что это звучит, как скучная хуйня. И когда я хочу начать спорить, в кармане вибрирует телефон. — О, это Джиён, — бросаю я перед тем, как открыть чат. Мы планируем выбраться на набережную на выходных, и минут десять назад я кинул ей сообщение с приглашением. Наён без ума от нее. джиён-и: я-то, конечно, буду джиён-и: но я бы на твоем месте задумалась над тем, чтобы позвать пак чимина джиён-и: потому что мы сидели в подсобке, и он увидел у меня на телефоне уведомление от тебя джиён-и: возможно, он даже успел прочитать текст джиён-и: и он надулся джиён-и: очаровательно, скажи? — Что там? — Наён не может дождаться ответа. Чонгук чавкает салатом. Я переживаю атомную войну. О, он действительно очаровательно дуется. Он делает это как самое милое создание на всем белом свете. Выпячивает мягкие губы, алеет щеками, прячет вспыхнувший взгляд. Черт, я бы посмотрел на это. минюн: ты когда-нибудь успокоишься? джиён-и: тебе это не понравится Возможно, она права. Я планомерно проигрываю в попытках подавить интерес к ее рассказам. И я понимаю, что в этом определенно есть что-то неправильное. Это нарушение личных границ. Чимин не знает, что Джиён в абсолютно корыстных целях наблюдает за ним и в абсолютно алчных намерениях докладывает мне об этом. Но в этой цепочке есть еще одно звено. Чимин знает, что мы с Джиён знакомы. И Чимин продолжает делать подобные вещи при ней. И как только я понимаю, что, кажется, снова закапываюсь в каких-то тяжелых мыслях, я прошу ребят подождать, выхожу на балкон и звоню своему спонсору. Потому что я боюсь. Всю жизнь буду бояться того, что теперь я знаю, что может привести меня к срыву.

***

365. Год. Мне сложно поверить. Бесконечность его секунд, минут и часов сливается в кашу. В маленькие капли, объединенные в громоздкую массу морских вод. Собрать их все в одно мгновение невозможно, — это тяжелый, долгий процесс, — но соединившись они не кажутся настолько уникальными. Они только дают простор для спокойного передвижения по их гуще. В первые дни я думал, что никогда в жизни не смогу это пережить. Но вот я продолжаю двигаться дальше, и это становится главным доказательством того, что всё проходит. Где-то превращается в горестную потерю, где-то распускается, как бархатный цветок. Но при любом раскладе переходит на следующую стадию. А потом еще на одну. Я не очень люблю выступать на собраниях. Мне больше нравится слушать. Вдобавок ко всему, на сегодняшнем собирается много новичков. Но мне не оставляют выбора. Это слишком важная дата, и я решаю, что скажу о том, что стало главной причиной того, почему у меня получается. Вступительные слова заканчиваются, и я выхожу на невысокий помост. — Я не займу много вашего времени. Сегодня наступил год моей трезвости, и я знаю, что для некоторых присутствующих здесь это безумно много, для других совсем мало, а для кого-то, кто даже не знает о нашем с вами существовании, это не стоит вообще ничего. Для кого-то это смешно, что мы тут с вами отсчитываем каждый день и не можем, как они говорят, просто проявить силу воли. Знаете, до своего последнего срыва я не пил достаточно долго для того, чтобы подумать, что мои проблемы закончились. В этом и была моя ошибка. Я забыл о том, что у меня никогда и не было проблем с алкоголем. У меня были проблемы с трезвостью. Для меня было абсолютно естественным состоянием нажраться и натворить хуйни, а вот не пить — абсолютно противоестественно. Я долго не понимал этого. Бросал, потому что так хотели другие. Или бросал, потому что обязан держаться ради друзей, которые верят в меня. Но не пить и быть трезвым — это абсолютно разные понятия. Вы знаете моего друга, Иджона. В первые дни он сказал мне, что мне нужно принять две вещи, чтобы всё начало двигаться в правильную сторону. Во-первых, своё полное бессилие перед всем происходящим, и во-вторых, абсолютную силу чего-то высокого, управляющего всем и вся. И после этого осознать, что эта высокая сила не может наполнить собой того, в ком уже не осталось никакого свободного места. Что мне нужно стать чистым, чтобы начать заново. И это оказалось так просто, но одновременно с этим безумно сложно. У меня был тяжелый груз позади. Но мне сказали, что это не моральное падение, не позор, не слабохарактерность. Это болезнь. Это мышление алкоголика. Мне всегда нужен быстрый эффект. И проще всего его получить от тех вещей, которые, вот дерьмо, вызывают ужасную зависимость. Мне всегда мгновенно необходимо готовое решение, но в большинстве ситуаций его просто нет. Раньше я не мог с этим смириться. Теперь я даю всему время. Я благословляю всё, что происходит со мной, потому что не знаю, для чего это произошло и куда приведет. И многих пугают такие слова, особенно новичков, потому что в нашем понимании Бог ужасно клишированный. Мы привыкли сразу думать, что он связан с какой-то определенной церковью, а церковь, в свою очередь, часто считать успешным бизнесом. Но это тоже неверный подход. Люди на собраниях никогда не заставляют привязываться к какой-то определенной религии. Они только говорят, что есть что-то выше нас. Сильнее, честнее, разумнее. И этим чем-то может быть всё, что вы только захотите до тех самых пор, пока это может наполнить вас собой и давать стимул двигаться. Я заговорился. Извините. Я быстро закончу. В моей жизни не было ничего более необъяснимого и безграничного, чем любовь. Я не мог ее увидеть, не мог потрогать, но она просто была. И она стала для меня силой. Кому-то это может показаться странным, но мне не нужно иметь храм для поклонения своей силе, не нужно ей молиться. Достаточно просто верить. И сегодня я тоже с ней. И в трезвости. Спасибо. Все присутствующие заходятся аплодисментами, и, когда я возвращаюсь в зал, Енсу передает мне круглый значок с цветастым узором и простой надписью «год». — Миленько, — тянет Иджон, когда я сажусь на соседнее с ним место. Люди продолжают выходить к микрофону. Кто-то рассказывает свои худшие истории, кто-то дает надежду на лучшее, а я прикипаю спиной к деревянной лавке и думаю об одной только вещи, которая не отпускает меня уже несколько дней к ряду. Так ли неправильно будет стать знакомыми незнакомцами?

***

367. Я задумываю что-то странное. Понимаю это только когда решаю не предупреждать Джиён о своем визите. Когда вообще испытываю надежды, что ее, в целом, не будет сегодня на работе. Кофейня кажется всё такой же светлой и уютной. На улице промозгло, отвратительно ветрено, и я делаю шаг через поток горячего воздуха на входе и с наслаждением выдыхаю. Я не волнуюсь. Не переживаю. Я просто знаю, что делаю, и выбираю насладиться этим моментом. В особенности, когда мои предположения подтверждаются, и Чимин старательно справляется с громоздкой кофемашиной, разливая заказанные напитки. Я не считаю глупым то, что собираюсь сделать, но думаю, может ли Чимин посчитать это верхом идиотизма? Вероятно. Конечно, если Джиён врала. Или если приукрашивала. Если Чимину до сих пор нет никакого дела до меня. Или если я до сих пор пугаю его. Но я не узнаю, пока не попробую, а потому вместо того, чтобы сесть за один из свободных столиков и дождаться, пока ко мне подойдет напарник Чимина, я сразу иду на кассу. Жизнь дарит мне несколько мгновений чистого кайфа, когда Чимин, не успев заметить меня, оттряхивает со своего бежевого фартука невидимые пылинки и прочищает несколько краников кофемашины. Его мягкие губы увлеченно поджаты, а нос слабо морщится, когда несколько светлых капель падает на чистую столешницу. Почему он работает здесь? Были ли мои предположения о том, что он пошел навстречу желаниям своего отца, правдивыми? Я не знаю. Но меня распирает от желания восполнить всё то, что стало мне неизвестным за эти долгие два года. — Здравствуйте, — подает голос Чимин. — Рады подарить вам прекрасное настроение! Что хотите, — и только в этот момент поднимает на меня свой взгляд. Я чувствую волну мурашек на пояснице. Чувствую мелкую дрожь в пальцах. Густой топленый шоколад в его глазах мерцает огоньками мелкого освещения позади меня. Он похож на несбыточную мечту. Я не понимаю, как осмелился его потерять. Он делает короткий вздох, пытается скрыть свое волнения и быстро превращается в профессионала. — Что желаете попробовать? В качестве сезонного напитка у нас появился латте с корицей, очень советую. Его голос звучит плавно и ровно, но от меня не скрывается то, что он становится выше. Он нервничает. Я боюсь, что это знак того, что он не хочет видеть меня здесь. Но я окончательно наглею. Всего один раз. Я не могу не попробовать. И я обещаю себе, что, если он хотя бы слабо намекнет на свое неприятие всего происходящего, я забуду сюда дорогу. Я не буду его тревожить. — Доброе утро, — выдыхаю я. Он опускает взволнованный взгляд на свои пальцы, в которых крепко удерживает небольшой планшет для заказа. — Пожалуй, я попробую сезонный латте с корицей. Должно быть приятно в такую погоду. — О, это точно, — он мелко кивает и принимается тыкать подушечкой указательного пальца по экрану. — Отличный выбор. Апогеем моего прежнего эгоизма было всегда обвинять других в том, что мне плохо. Я думал, почему кто-то ведет себя хуево, но, на самом деле, я опускал истину о том, что это не кто-то поступал плохо, это мне было больно и обидно. Я всегда думал о себе, пряча это за обвинениями в чужую сторону. «Почему ты не можешь понять меня?» всегда было «Мне плохо от того, что меня не понимают». «Почему ты не можешь вести себя иначе?» всегда было «Мне не нравится такое поведение, я хочу, чтобы всё было по-моему». Я делал из себя короля, по желаниям которого всё должно жить и двигаться. Чимин всегда был другим. За его «Почему ты меня не понимаешь?» скрывалось «Я так хочу тебе помочь, это всё, что мне нужно, я хочу, чтобы ты был счастлив». Он отдавал всего себя без остатка, чтобы нести благословение своей любви. Наверное, я понял это слишком поздно. Но даже у самого ужасного человека всегда есть еще один шанс на исправление, не так ли? Плохой ли я человек? Или хороший? Я не знаю. — Что посоветуете из десертов? — я приподнимаю уголки губ в улыбке, не стесняясь тепла в груди от того, как прекрасно выглядит человек передо мной. Чимин пробегается взглядом по стеллажу со сладостями и замирает на темном тортике, покрытым шоколадным муссом. — Вот здесь снаружи очень вкусный молочный шоколад, а внутри — мягкий бисквит. Вам точно понравится, — он принимает правила игры и склоняет голову к плечу, рассматривая мое лицо. Кажется, он хочет поймать какую-то определенную эмоцию. И он ее добивается. Я тихо усмехаюсь и опускаю взгляд. Мои вкусы не поменялись, и они хорошо ему знакомы. Я соглашаюсь на шоколадный тортик. Расплачиваюсь. А он начинает делать заказ. Я не хочу его смущать и заставляю себя отвлечься. Бегло осматриваю светлый зал. Безразлично задерживаюсь на официанте, который забирает с островка подачи два прозрачных стакана с айс-американо. Пытаюсь сфокусироваться на простой технике внимания, которая в первое время сильно помогала в моменты острого желания выпить. Отделяю в фоновом шуме несколько определенных звуков: жужжание кофемашины, тихая мелодия из незаметных колонок, скрип ножки металлического стула о пол. Ищу три ярких предмета: ажурная подушка на диване, полка с глиняными фигурками, лиловые цветочные лепестки, плавающие на верхушке молочной пенки готового напитка. Почти срываюсь, чтобы снова посмотреть на Чимина. Вспоминаю про запахи. Это последнее. Свежие кофейные зерна, терпкая корица, сладость шоколада. Это слабо помогает. Я всё-таки снова смотрю на него. Какой-то плохо удерживаемой мыслью боюсь, что, возможно, это последний раз, когда я смогу это сделать. И я становлюсь жадным. Меня волнуют его мягкие прикосновения ко всему, до чего добираются его пальцы. Волнуют его смазанные бальзамом губы. Очертания движения мышц на его плечах, скрытых форменной футболкой. Его небольшие запястья, украшенные несколькими цепочками тонких браслетов. Татуировка у него за ухом, слабо заметная под светлыми прядями волос. Молодость. Он ее воплощение. Все самые лучшие ее стороны. Ее надежда и тепло. Ее беззаботность. — Всё готово. Я моргаю несколько раз, пытаясь сбросить с себя пелену нахлынувших на меня чувств. Чимин упаковывает бумажный стаканчик в картонный держатель, а рядом опускает крафтовый пакет с десертом. Мне пора уходить. Это печально. Я достаю из кармана куртки сложенный пополам конверт. Самый простой. Без подписи. И прежде, чем попробовать отдать его Чимину, я говорю то, что вызывает во мне огненную ностальгию: — Спасибо, — я поднимаю на него теплый взгляд. — И, на всякий случай, если я вас больше не увижу — добрый день, добрый вечер и доброй ночи. Чимин распахивает глаза в очаровательном удивлении. Я протягиваю ему навстречу конверт, и он тратит несколько секунд на то, чтобы прийти в себя и медленно забрать его из моих рук. Я благодарен. Я не прошу большего. Пусть только прочтет. Пусть только испытает хотя бы маленькую кроху любви, которую я оставил в каждом слове этого письма.

***

Привет, Чимин-и. Не знаю, к счастью или к сожалению, но я наконец-то решился написать тебе. Я буду очень рад, если ты дочитаешь до конца. Это, наверное, единственное, о чем мне хватает смелости тебя попросить.

Недавно я зашел в кофейню, где работает моя давняя подруга, и увидел там тебя. Ты был немного взволнован и, пока делал кофе, всё валилось из твоих рук. Наверное, у тебя был тяжелый день. Ты мне понравился. В тебе было что-то ласковое и теплое. Моя подруга всё хотела тебя позвать, но мне показалось неправильным отвлекать тебя от работы. Напрягать. Или смущать.

Возможно, немного высокомерно думать, что я могу тебя смутить, верно? Но я, пожалуй, еще немного понаслаждаюсь этой мыслью, если ты не против.

После этой встречи я постоянно возвращался мыслями к тебе. Мне казалось, что мне не составляет никакого труда представить, какие на ощупь твои волосы или какая у тебя, должно быть, нежная кожа на алеющих щеках.

И я подумал, что могу рассказать тебе немного о себе. Чтобы познакомиться. Люди делают такие вещи, когда кто-то интересует их настолько, насколько заинтересовал меня ты.

Меня зовут Юнги. Мне двадцать девять лет. Я писатель. Может быть, ты даже читал одну из моих книг. Она называется «Лобстер». Я в ней поизучал любовь. Ну, знаешь, ее значимость и несправедливое обесценивание, которое ей присуще в последнее время. Когда-то я тоже не придавал ей большого значения, но сейчас она стала для меня единственной целительной силой. А что ты думаешь о ней, Чимин-и?

Раньше я работал в университете. У меня даже была своя кафедра. Современной литературы. Но потом в моей жизни был тяжелый период. Я сильно обидел любимого человека. Попал в аварию. И, представляешь, абсолютно забыл о том, как это произошло. Я страдал от зависимости и винил всех вокруг в моих бедах. Я был не лучшей версией себя. И сейчас ей тоже не являюсь, но стремлюсь к этому. Я чистый уже больше года. И мне не хочется ограничивать эту чистоту только физической трезвостью. Я чист мыслями, честен словами.

Может быть, тебе хочется узнать обо мне еще что-нибудь? Я могу ответить на любой из твоих вопросов. Только бы они были, Чимин-и.

А, может быть, ты расскажешь мне о себе? Чем живешь? Что любишь?

Я не буду мучать тебя длинным текстом. И не буду докучать или заставлять отвечать. Но если тебе всё же захочется познакомиться поближе, то Джиён, твоя коллега, может поделиться с тобой моим аккаунтом в мессенджере.

Знаешь, я не очень люблю оставлять какие-то прощальные слова в конце вот таких писем (не то, чтобы я их часто пишу). И здесь я тоже не буду этого делать. Я только попрошу тебя кое о чем. Если тебе не нравится весь текст выше, если он тебя как-то задевает, то, пожалуйста, представь, что вместо всего него на этой бумаге есть только следующие строки. И больше ничего. Представь, что ты открываешь конверт, а тут только это:

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,

дорогой, уважаемый, милая, но неважно

даже кто, ибо черт лица, говоря

откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но

и ничей верный друг вас приветствует с одного

из пяти континентов, держащегося на ковбоях;

я любил тебя больше, чем ангелов и самого,

и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;

поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,

в городке, занесенном снегом по ручку двери,

извиваясь ночью на простыне —

как не сказано ниже по крайней мере —

я взбиваю подушку мычащим «ты»

за морями, которым конца и края,

в темноте всем телом твои черты,

как безумное зеркало повторяя.

Красиво, правда?