Чистый

371. Я останавливаюсь на небольшой парковке около кофейни и даже не пытаюсь оправдать себя за то, как внимательно осматриваю внутренний зал через панорамные окна. Прошло несколько дней после того, как я отдал письмо Чимину, и я не жду ответа, я не накладываю на него ответственность за свои надежды, но мне не запрещено поймать его спокойные передвижения взглядом и подвиснуть на этой картинке. Я думаю о том, почему раньше любовь не спасала меня. Почему я не мог увидеть в ней той силы, которую вижу теперь? И понимаю, что на самом деле ей всегда было абсолютно плевать на то, сколько раз я падал. Её это не волновало. Ей было важнее то, сколько раз я после этого поднимался. А поднимался я редко. Я обвинял ее в том, что она мне что-то не додавала, что я не получал достаточно, но ей сложно было передать что-то в руки, сжатые в кулаки. Моя ошибка была в том, что я всегда был уверен, что любовь мне что-то должна. И оказалось абсолютно достаточным перестать задавать вопрос «за что мне всё это?» и заменить его на «для чего мне всё это?», чтобы прийти к правильным выводам. Даже самые ужасные вещи даны были мне для чего-то. Не будь их, не было бы и меня. Такого, каким я являюсь сейчас. Джиён выходит из кофейни с крафтовым пакетом. Ее губы растягиваются в широкой улыбке. Она машет мне раскрытой ладонью. Я бросаю еще один взгляд на Чимина, его лицо слабо просматривается через гирлянды мелких огоньков на окнах кофейни. Что-то в моей груди до боли приятно теплеет. Я влюблен в него точно так же, как был влюблен долгие годы назад. И его уход после аварии больше не ранит меня. Мне больше не нужно знать, почему это произошло или за что. Я только спрашиваю «для чего?» и абсолютно точно знаю ответ, смотря на то, кем я стал. Мы добираемся до набережной под Мапо под треки из плейлиста Джиён, которые та перелистывает один за другим, прослушивая каждый буквально секунд до тридцати. На улице не так прохладно, как в прошлые недели. Наступивший новый год потихоньку приносит тепло. Но я всё равно закутываюсь в объемную джинсовку с пуховым подкладом внутри. И когда все собираются вокруг открытого заднего багажника Генезиса Хосока, Джиён достает из своего крафтового пакета несколько стаканчиков из своей кофейни. Кажется, кто-то из ребят заранее попросил ее захватить что-то горячее. Я не просил, но последний стакан оказывается в моих руках. Я хмурю брови, а она тыкает пальцем на надпись, выведенную черным маркером на плотном картоне стаканчика.

мой любимый кофе

Это почерк Чимина. Конечно, я его знаю. Я вглядываюсь в ровные штрихи букв и прокручиваю стаканчик в ладони, чтобы скрыть их от чужих глаз. Улыбку сдержать не получается. Она так и рвется растянуться на моих губах, и я позволяю этому произойти. Иджон, стоя напротив, вскидывает брови в вопросе, но я игнорирую его. Может ли это быть ответом Чимина на мой вопрос о том, что он любит? Да. Определенно точно да, если в стаканчике окажется латте с малиновым сиропом. И, черт возьми, он там оказывается. Я делаю большой глоток, ощущаю сладость на языке, прикрываю глаза от удовольствия и чувствую слабое прикосновение на своем плече. Джиён кладет туда свою руку и мягко сжимает. В ее глазах читается понимание. Знает ли она что-то еще? Почему ее вездесущие сообщения вдруг подошли к своему концу? — Он сам попросил передать? — спрашиваю я, склоняясь ближе к ее уху, пока все остальные набрасываются на контейнеры с жареной курицей, которую привез Чонгук. На секунду замираю, думая, а что, если это просто такой дизайн? Что, если всё это просто интересное совпадение? Что ж, будет неловко. Но Джиён быстро отвечает: — Да, — она улыбается. Я тоже. — Ты светишься. Я не отрицаю. В этом есть что-то по-особенному романтичное. Раньше я боялся называть свои эмоции правильными, подходящими словами и скрывал их за другими формулировками. Одержимость своей зависимостью я окрашивал в способ радости и расслабления. Боль и одиночество переворачивал в злость. Я боялся, что кто-то может увидеть правду и решить, что я слишком слабый, слишком неправильный. Слишком. И страх оценки, страх осуждения и страх одиночества пересиливали во мне какое-либо желание что-то менять. Поэтому я тонул в привычном и знакомом мне болоте. В нем было проще. И да, поэтому теперь людей вокруг меня удивляет то, как на моем лице рождаются новые эмоции, как ярко они прослеживаются в моих словах и действиях. Для Иджона они становятся собственным достижением, потому что он глубоко уверен в том, что внес огромный вклад в то, что я имею сейчас. От части в этом есть доля правды. Для Джиён они просто приятное замечание, потому что она не видела, каким я был до. Для Чонгука и Хосока они — успокоение, ощущение того, что теперь всё по-настоящему налаживается. Для Наён они — радость, потому что ее желание видеть близких счастливыми иногда превалирует над ее собственными чувствами. Но мне почему-то не сильно важно, что думают они все. Мне важнее другое. Чем они являются для Чимина? Чем могут стать для него? Как бы он посмотрел на меня нынешнего? Что бы сказал? Я снова прокручиваю в ладони теплый картонный стаканчик. Представляю, как он удерживал зубами колпачок черного маркера и мило хмурил свой нос, когда писал эти буквы. Я снова жадничаю. Хочу увидеть это вживую. И я напоминаю себе благодарить. Принимать всё, что мне дается, и не просить лишнего. Хранить у себя то, чего мне хватит ровно на один день. Потому что большее нужно суметь удержать, а удерживать значит тонуть в напряжении от тяжести, что само по себе является неосуществимой вещью для алкоголика.

***

373. Я лениво отмахиваюсь от очередных шуточек Чонгука, когда телефон в кармане вибрирует уведомлением. Мы сидим на диване в их с Наён квартире. Она уехала к родственникам. Чонгуку скучно. За компанию вечер скрашивает Иджон, врубая какой-то подкаст про сравнение черных дыр и кротовых нор на телеке. Экран телефона загорается фоткой заката с последней поездки в дом у океана, а внизу висит сообщение от неизвестного номера. Я открываю чат и вижу скрин со Спотифай. Бегунок таймлайна на середине трека. Это Mind Over Matter от Young the Giant. Я слышал его когда-то, но совсем не помню слов. Сверху чата под неизвестным номером выпрыгивает предложение добавить его в контакты. Я нажимаю, и у отправителя появляется фотка профиля и имя. Черт. Стоило ли мне догадаться? Я раскрываю фото профиля шире. Оно точно не из последних. На нем волосы Чимина отливают серебристым тоном, и они гораздо короче той длины, с которой я видел его в последний раз. Он сидит на полу в позе лотоса и удерживает в руках длинные заячьи уши с капюшона своей объемной серой толстовки. Он улыбается и выглядит как воплощение солнечных дней и влажных поцелуев. Я прикрываю глаза, сдерживая желание прикоснуться к нему. Это удивительно. Просто невероятно. — Я заставлю тебя составить письменный пересказ этого видео! — Иджон тыкает в меня пальцем. Он ненавидит, когда кто-то отвлекается от его рекомендаций, предварительно согласившись посмотреть. Я по инерции блокирую телефон, будто пытаюсь спрятаться. Сразу же понимаю, что это глупо. Не от кого. И незачем. Беру пульт и ставлю видео на паузу. Иджон расширяет глаза в возмущении. — Я вроде бы общаюсь с Чимином. Теперь их расширяет и Чонгук. — Что? — его голос звучит грубо. — Каким это, нахуй, образом? Я чувствую, как между моих бровей машинально прокладывается хмурая складка. Мне не нравится его тон. И я не нахожу ни одной причины на то, чтобы реагировать на мои слова агрессией. Удивлением — да, но точно не тем лицом, с которым Чонгук сейчас выжидает от меня что-то вроде оправдания. — Э-э, ты че загорелся? — Иджон с хриплой усмешкой намеревается хлопнуть его по плечу, но тот уворачивается. Мой телефон вибрирует еще одним сообщением, но я не успеваю его посмотреть. И, возможно, этот факт злит меня слегка больше, чем все слова Чонгука, которые начинают вылетать из его рта. — Мне очень интересно, какого черта ты опять лезешь туда, откуда в последний раз еле-еле выбрался? Неужели ты думаешь, что ему будет приятно от того, что ты вламываешься в его квартиру? Или как ты там еще теперь добрался до него? Серьезно, хён. Сколько можно? И ладно это. Окей, меня не сильно волнует, что будет с ним. Но что будет с тобой? Опять бросишься во вся тяжкие? Спустя столько времени спокойствия? Он вскакивает на ноги и начинает нервно ходить по комнате. Я поджимаю губы и краем глаза замечаю высоко вздернутые брови Иджона. Что ж, возможно, я всё-таки что-то упустил за этот год. Возможно, я несправедливо перестал посвящать Чонгука во все свои мысли и в свое восстановление. Возможно, в его голове я выгляжу точно так же, как и до последнего срыва. И я заставляю себя избавиться от загоревшегося раздражения, потому его ебучие слова имеют под собой причину. Будь я с ним так же близок, как и раньше, он бы этого не сказал. Но, прежде чем я пробую объяснить хоть что-то, меня опережает Иджон: — Полегче, Чон, — бросает он, делая черты своего лица острее, опаснее. — Я смотрю ты думаешь, что Юнги какой-то сопляк, который не понимает, что он делает. Но, поверь, времена, когда ему нужна была ваша вездесущая опека, прошли. И это, блять, ебаное чудо. — Давно хотел спросить, в какой момент ты решил, что знаешь его лучше меня? — цедит Чонгук. — Представь себе, люди меняются! И если год назад у вас не получилось его вытащить, то сейчас всё совершенно по-другому. — Намекаешь, что мы проебались, а ты справился лучше всех? Иджон усмехается. — Намекаю, что ты рассуждаешь об этом как человек, который не знает, о чем он вообще говорит. И это нормально. Ты не сталкивался с тем, через что проходим мы. Но тебе стоит понять кое-что другое. Ни один из нас не может ему на самом деле помочь, так что не надо сейчас мериться хуями. Он сам занимается своим выздоровлением, и, к счастью, он прекрасно знает, что для него может быть опасным. — Может быть, я и не знаю всего, что вам там вбивают в голову на ваших собраниях, но вот, что я знаю точно, при чем от вас же самих, — это неизлечимая болезнь. И всё, что триггерило раньше, будет триггерить и потом. А я прекрасно знаю его извечную причину «почему». Иджон хочет сказать что-то еще, но резко замолкает и переводит взгляд на меня. Он не хочет продолжать бессмысленный спор. Я не хочу и начинать. — Закончили? — спрашиваю. Чонгук испускает раздраженный вздох. — Я не знаю, что вы хотите друг другу доказать, но я благодарен за вашу помощь. В любом случае. Чонгук, если тебе станет легче, то я никуда не вламывался и никого не заебывал. Мне это не нужно. Мы столкнулись случайно, и я на него не давлю. На этом всё. Мне сложно перебороть себя и сказать это. Отголосками себя прошлого я не хочу ни перед кем оправдываться. Но Чонгук этого заслуживает. Чонгук просто боится повторения очередной хуйни, потому что дорожит мной. Вот и всё. Он замолкает. Но злость его никуда не девается. Неловкую тишину снова разбавляет видео про кротовые норы. Какой-то ученый рассказывает о том, что их совершенно невозможно отличить от черных дыр. И те, и другие выглядят, как жидкие шарики из темной материи, но функционал поразительно отличается. Черная дыра сожрет всё, что перейдет за ее горизонт событий, а кротовая нора затащит внутрь и выкинет где-то на другом конце вселенной или даже в другом промежутке времени. Лучшая визуализация пути в неизведанное в масштабах космически огромных штук. И я сравниваю это с тем, что происходит в моей жизни прямо сейчас. Я не знаю, к чему приведут сообщения Чимина, но я открываю чат. минмин: ты спросил, что я люблю минмин: последние дни я люблю слушать эту песню И либо это сожрет меня, либо доведет до той стороны моей собственной вселенной, на которой я, наконец, обрету покой.

***

376. Mind Over Matter. Разум важнее материи. Мне нравятся эти слова. Я слушаю трек, который скинул мне Чимин, несколько дней подряд. Мысль простая — человек может справиться даже с самой большой физической трудностью или болью до тех пор, пока у него всё в порядке с головой. Но странно то, что в абсолютной противоположности со своим названием, в тексте трека отчетливо читается другое: иногда сколько бы ты ни пытался контролировать себя головой, чувства оказываются сильнее, и это нормально — это часть человеческого опыта. Я соглашаюсь с этим. Я вообще больше не заставляю себя контролировать свои чувства, я больше не ограничиваю их логикой. Я просто позволяю происходить всему, что происходит. Потому что, опять же, никогда не знаю, для чего и к чему приведет. Квартиру заливает солнечным светом, когда я решаю ответить. Пишу, что мне понравилось. Коротко и ясно. А на фоне играют строки, которые цепляют меня особенно сильно.

и когда сменятся времена года,

ты останешься рядом со мной?

ведь я всего лишь мужчина, обреченный ошибаться.

Меня тянет сделать более смелый шаг. Я снова чувствую, что скучаю по нему. Я понимаю, что забыл, как его рука ощущается в моей, как звучит его шепот, какая мягкая кожа у него на запястьях. Забыл и хочу поскорее вспомнить. Это волнует меня.

***

377. Я фотографирую солнечные блики, окрашивающиеся в яркие цвета через витражное окно католической церкви. На фоне один из новеньких участников собрания рассказывает о том, что не понимает, как он может найти здесь какую-то помощь. Он говорит, что недавно погиб его сын. Говорит, что теперь рядом с ним нет того, что ему дорого, и ничего и никто не сможет это заменить. Ему становится отчаянно плохо от этой мысли, в последствии — скучно, и потому он пьет. У меня тоже была своя борьба со скукой, и я ему сочувствую. Собрания подарили мне друга, но это большая редкость. Единицы поддерживают общение за пределами этих стен. В этом главный смысл анонимности. Я отправляю фото в чат с Чимином и пишу: «красиво». Часто человек возвращается к своей одержимости какой-нибудь гадостью из-за физического или эмоционального истощения. Зависимому человеку нельзя быть голодным, злым, одиноким и уставшим. Кажется, для этого правила даже есть специальная аббревиатура. Но это больше похоже на конфликт идеализации против несовершенства. Математический расчет идеально работает на бумаге, но он не имеет никакой связи с реальным миром. Люди — не роботы. Жизнь — не идеальна. И всё это правило ломается в самом корне своего существования. минмин: очень минмин: где это? минюн: в католической церкви минмин: о минмин: почему ты там? минюн: я хожу сюда на собрания Он больше ничего не спрашивает. Я не уточняю. Вместо этого я раскатываю на языке приторное чувство интереса, который Чимин проявляет ко мне. И впервые за целый год, выходя к микрофону, я не говорю о всём плохом, что было. Нет. Я с ужасной дотошностью и желанием, чтобы пять минут на таймере превратились во все двадцать, описываю свои чувства в эту самую секунду. Не для того, чтобы похвастаться. А для того, чтобы приземлиться, разобрать их по кусочкам и не дать им ни единого шанса на то, чтобы снова столкнуть меня в зависимость. Я окрашиваю их в другой цвет. Я их оберегаю.

***

379. Чонгук приезжает ко мне в субботу. С самого, блять, утра. Я слабо киваю в приветствии и оставляю его на кухне, пока быстро принимаю душ и переодеваюсь. Он извиняется за резкие слова, но от своей темы не отходит. Ему не нравится, что я даже отдаленно снова пересекаюсь с Чимином, и я начинаю думать, что, кажется, это уже давно не мой триггер, а триггер моих друзей. Я накладываю в тарелку сухие хлопья овсянки, заливаю их кипятком, накрываю крышкой от небольшой кастрюли. Упираюсь бедрами в кухонную столешницу и складываю руки на груди. Чонгук толкает такую содержательную речь, что кажется, будто он готовил ее заранее. — Я просто делюсь своим мнением, окей? Взглядом со стороны, если не брать в расчет всё, что я знаю о тебе и о нем. У вас были долгие отношения, потом было много скандалов, потом случился очень болезненный разрыв. Ты настрадался. Он, вероятно, тоже. Это убило всё хорошее. А потом прошло два года, на протяжении которых вы почти ничего не знали друг о друге. Где хоть какая-нибудь гарантия того, что в этот раз всё не сложится точно так же, как и в прошлый? Да, ты можешь сказать, что сегодняшний «ты» отличен от вчерашнего, что люди меняются и всё такое. Но общая модель поведения остается идентичной. Добавь к этому свои проблемы с алкоголем и то, каким ты должен быть аккуратным, чтобы ничего не вернуло тебя в употреб. И что мы имеем? Ну, скорее всего, мы имеем стандартную жизнь среднестатистического человека. Я не мученик. У всех есть своя хуйня. — Зачем мне искать какие-то гарантии? Ты их искал, когда начинал с Наён? — Это другое, хён. У нас с Наён не было прошлого. — Прошлое не является гарантией того, что будет в будущем. Почему я вообще должен объяснять тебе такие простые вещи? Ты взрослый мальчик. Я смотрю на его потерянное выражение лица и понимаю, что я ошибался. Проблема не в том, что он плохо понимает, кем я стал. Проблема в том, что он просто мне не доверяет. Что когда-то я просрал его уверенность во мне, и теперь каждое моё действие заставляет его бояться в очередной раз оказаться в ситуации, когда я вру, что у меня всё хорошо, и отключаю телефон. И что бы я ему сейчас не сказал, это не заставит его перестать во мне сомневаться. — Зачем это всё? — он устало закапывается пальцами в своих волосах и убирает их с лица. Зачем? Действительно ли нужна причина, когда речь идет о Чимине? Мне — нет. — Ты придаешь слишком много значения этой теме, — я киваю в подтверждение своих слов, когда он вскидывает на меня возмущенный взгляд. — Чонгук, ты пытаешься закрыть глаза на очевидное, но ты прекрасно знаешь, что даже если вы основательно возьметесь за меня, когда я захочу выпить, вы всё равно меня не остановите. В этом нет командной работы. В запретах, ограничениях, противостоянии. В этом нет помощи. Если я захочу, я сделаю. Ты сейчас думаешь, что у этого есть какой-то паттерн. Вот я связался с Чимином, и вот я сижу и бухаю, — я беру со столешницы заваренную кашу, добавляю в нее тертый сыр и сливочное масло, выкладываю на стол сэндвич для Чонгука. Он настойчиво ждет продолжения. Я сажусь напротив и кручу головой из стороны в сторону. — Это не так. Алкоголь не является моей болезнью. Ей является невыносимая трезвость. И именно тогда, когда в трезвости мне становится невыносимо, это значит, что моя зависимость берет верх. И знаешь, от какой мысли мне сейчас невыносимо? — я размешиваю масло и сыр в каше. Поднимаю взгляд на Чонгука, он смотрит в ответ. — Что я могу проебать возможность, которую я на самом деле вообще нахуй не заслуживаю, но которую Чимин мне почему-то дает. — И что будет, если жест благотворительности закончится? Да он серьезно? — Перестань, блять, грубить, — я пинаю его ногой под столом, и он шипит от слабой боли. — Кто тебя покусал? Хочешь знать, что будет, если ничего не получится? — я вскидываю брови, божьей силой сдерживая свое раздражение. Меня выворачивает от мысли строить хуевые вероятные сценарии будущего, хоть и этот навык идеально отточен у меня из прошлого. — Издательство одобрило сюжет новой книги, и я уже начал ее писать. Вероятно, доберусь до ее публикации. Еще я собираюсь взять пару подопечных на собраниях, потому что прошел год, и я могу это сделать. В следующие выходные планирую съездить посмотреть новую машину с Хосоком, надоело кататься на битой. Как видишь, нам есть, что обсудить, кроме твоих переживаний из-за Чимина. И, как видишь, — я склоняюсь ближе к нему, планируя закончить этот разговор прямо сейчас и больше к нему не возвращаться, — мои планы на ближайшее будущее не ограничиваются Чимином. Чонгук поджимает губы. Пялится на меня несколько долгих секунд. Обдумывает что-то своё и, наконец, кивает. Какое, блять, счастье. Жаль только, что овсянка остыла.

***

395. Возможно, я слегка слукавил, когда доказывал Чонгуку, что мои планы не ограничиваются Чимином. Я не делаю его центром вселенной, но, так или иначе, я не могу стоять на месте тогда, когда он сам делает шаг навстречу. И да, маленькими кусочками слабой веры в лучшее я начинаю видеть его в смутных картинках своего будущего. Мои скулы побаливают от фальшивой улыбки, которую мне приходится натягивать на протяжении последнего часа. Издательство с трудом находит объяснение, почему наравне с интересом к моей книге читателей заинтересовал и сам я, но дабы не упустить еще один способ подзаработать, они успевают заключить со мной дополнительный контракт до того, как это сделает любое другое агентство. У меня появляется менеджер, и именно он становится тем, кто заставляет меня сниматься в интервью. Мы переписываемся с Чимином. Каждый день. Он часто скидывает мне фотки того, как проходят его дни. Я скидываю в ответ. В наших сообщениях мало текста, оттого каждое лишнее слово кажется каким-то важным. Не знаю. Будто во всем есть смысл. И я замечаю за собой то, что отвлекаюсь абсолютно от всего, когда получаю уведомление. Ловлю ощущение, что всё остальное я делал в фоновом режиме, а тут действительно фокусируюсь. Последний раз такое происходило, когда я только-только начинал прислушиваться к словам старичков на собраниях. Они имели вес. Время идет вперед. Я чувствую себя тем самым мужчиной, обреченным ошибаться, и раз уж Чимин выбрал именно Mind Over Matter, чтобы рассказать мне о своих влюбленностях, я решаю, что одна попытка не нарушит общее спокойствие. Один вопрос не сломает недели десятков утверждений. минюн: привет Я впервые здороваюсь. Чимин впервые читает и не отвечает сразу же. минюн: тут открылась небольшая ярмарка, не хочешь сходить? Я скидываю ссылку с точкой на картах и не отрываю взгляд от телефона. Люди вокруг заходятся в суете. Съемки закончились, все собирают оборудование и материалы. Меня не сильно заботит хоть что-то, кроме ответа Чимина. Каким бы ни было наше общение сейчас, я порываюсь сделать огромный шаг вперед, и он имеет полное право быть к нему не готовым. минмин: это недалеко минмин: смогу подъехать к восьми Я смотрю на время. Половина седьмого. Я еще раз перечитываю с десяток последних сообщений в нашем чате. Блядство. Они выглядят, как натянутое общение знакомых по работе. Или… Неловкость понравившихся друг другу незнакомцев? Удивительно. Он согласился. Жар растекается по моему телу. Что-то снова заставляет меня перепрыгнуть через свою голову, чтобы выглядеть идеально. Я оставляю на коротких волосах небрежную укладку со съемки, успеваю заехать домой, чтобы надеть широкие серые джинсы и темные ботинки. Накидываю на плечи черную куртку и замираю у порога. Кошки, которым суждено было подохнуть ко всем чертям в чистоте моего тела, поднимаются на свои лапы и вышагивают по моему желудку. Я волнуюсь. Они топчутся на месте, крутятся вокруг своей оси и укладываются в мелкие комочки. Им хорошо. Мне не очень. Мне странно. Я пробегаюсь взглядом по полке с куртками, на которой когда-то лежала шапка с большим помпоном. Мне физически сложно осознавать, как кардинально простые вещи могут менять свою структуру с течением лет. С ума сойти. Это просто с ума сойти! Я поворачиваюсь в сторону зеркала и смотрю на свое отражение. Я вижу себя взрослым. Возмужавшим. Тренировки с Чонгуком играют роль. Моя трезвость играет роль. Я похож на человека, который заслуживает продолжать жить. На того, про кого любовь говорит: «Ты мне еще нужен. Не ставь на себе крест». Место оказывается ровно таким же, каким я видел его на фотках, которые мне скинул Иджон. Идеология его ведения нашего чата с самого начала строилась на том, чтобы забить его всеми возможными местами, куда можно сходить. В этот раз это оказывается крайне полезной штукой. Я останавливаюсь у широкого входа со светящейся аркой и замираю в потоке людей. Время почти восемь. Могу ли я назвать это свиданием? Или Чимину хотелось бы оставить это просто встречей? В целом, до тех пор, пока у меня есть шанс провести с ним время, это не имеет значение. За спиной шумит ярмарка с кучей островков с едой. К вечеру всё еще становится прохладно. И, черт, меня это абсолютно устраивает, когда Чимин подходит ко мне, укутанный в плюшевую куртку и крупный бежевый шарф. Его волосы кажутся совсем длинными, будто он нарастил несколько дополнительных прядей, а огни развешенных повсюду гирлянд мерцают в его глазах. Я поражен. Он кажется нереальным. Будто светится изнутри. — Привет, хён, — его мягкий голос растекается патокой, заглушая весь шум вокруг. Он склоняет голову к плечу: — Могу я так тебя называть? Я улыбаюсь, а внутри клокочет тягучее наслаждение. — Конечно, — отвечаю тихо и киваю. — Привет, Чимин-и. Он обнимает руками свое тело. Его ладони теряются в широких рукавах куртки, и это выглядит просто до блядской боли прелестно. И я тону в понимании, что раз он задал мне такой вопрос, то это определенно точно значит, что он принял правила игры в незнакомцев. Они его устроили. И, на самом деле, так гораздо проще. Мы заходим внутрь уличной ярмарки. Она шумная, яркая, десятки запахов смешиваются в воздухе, кучки людей стоят у каждой палатки. Мой взгляд становится таким беспардонным. Он полностью игнорирует всю красоту вокруг и то и дело возвращается к Чимину. Его интерес к клубнике в стеклянной карамели на палочке кажется по-детски искренним, и я сразу иду в нужную сторону, пару раз проверяя, что он не отстает. Я вспоминаю, что, когда мы только начинали встречаться, я был довольно бедным преподом, а потому большую часть наших общих хотелок оплачивал Чимин. Ему было несложно, потому что, в любом случае, это были не его деньги. Тогда его отец еще время от времени баловал его своим содержанием. Потом — стало потяжелее, и на какое-то время мы просто перестали выбираться в места, где нужно было платить за еду больше, чем она стоила в продуктовом магазине. Еще дальше — у Чимина появились небольшие подработки, моя зарплата стала чуть получше, и мы разделяли все наши расходы. Но мне всегда хотелось давать ему больше, и я чувствовал себя от части неполноценным, потому что не мог этого себе позволить. И сейчас я смотрю, как он просит продавца сделать целых две клубничные палочки, и думаю, что я был бы не против купить ему всю палатку. Вот прямо целиком. Но я сдерживаю себя и вместо этого просто оплачиваю его заказ несмотря на то, что он порывается сделать это сам. Я пользуюсь правилом «кто пригласил, тот и платит», а еще «кто старше, тот и платит», на самом деле поглаживая свою потребность в заботе. Он радуется. С его губ течет клубничный сок, когда он раскусывает одну из ягод, и его это вообще не волнует. Моя рука дергается, чтобы стереть влагу с его подбородка, но я быстро обрываю себя и даю ему салфетку. — Хочешь взять мясо? Там есть столики с грилем, — я киваю в сторону большой палатки со своей собственной гриль зоной. Раньше ему нравился самгепсаль. Интересно, что-то поменялось? Он улыбается глазами, отдавая мне в руки недоеденную половину второй палочки с клубникой. Я был готов к этому, и именно поэтому не заказывал себе свою собственную. Когда ему чего-то очень хочется, он берет побольше, а потом определенно точно не доедает. И мне становится так тепло от того, что я до сих пор знаю о нем намного больше, чем проходящий мимо незнакомец. — Тут даже жарко, — говорит он, когда мы садимся за один из круглых деревянных столиков, в середину которого вмонтирован небольшой гриль. Он не выбирает самгепсаль, потому что его каким-то ужаснейшим образом не оказывается в меню, и вместо него мы заказываем сет из говядины, рассчитывая попробовать всё понемногу. Он расстёгивает куртку и под ней оказывается теплый серый свитер, чем-то похожий на тот, в котором я был в кофейне, когда мы впервые встретились. Впервые. Я, кажется, и сам начинаю в это верить. — Получается, ты писатель, — бросает он, когда я выкладываю на гриль тонкие, длинные куски мяса. Он задерживает внимательный взгляд на моих пальцах, и я невольно улыбаюсь. Он совершенно не скрывает своей симпатии. На самом деле, у него и раньше это всегда плохо получалось. Я помню, что ему нравились мои руки, и он обожал, когда я водил ими по его горячему возбужденному телу в моменты особой близости. Сейчас это заставляет меня испытать мелкие искорки наслаждения внизу живота и заставить себя не думать о чем-то таком, когда весь внешний вид Чимина настолько милый и мягкий. — Кажется, да, — мой голос непроизвольно понижается. — Я не ожидал, что это так далеко зайдет. — Я даже видел интервью с твоим участием. — М-м, и как тебе? — Я не стал смотреть, — это слегка расстраивает, но следующие слова мгновенно исправляют положение: — Посчитал, что будет куда интереснее узнать всё лично, раз уж у меня есть такая возможность. — Ты можешь спрашивать, что угодно, — я перекладываю несколько поджаренных кусков говядины на его тарелку. Это еще одно наслаждение — кормить его, видеть легкую благодарность в его глазах, понимать, что я могу окружить его теплом и заботой. — Почему ты ушел из универа? — он заворачивает мясо в листок салата, и его губы широко распахиваются, когда он кладет свернутый комок в рот. Я не думаю, что делиться реальной причиной, будет вразумительно. Особенно, на первой встрече. Кажется, во время первых шагов знакомства и притирания люди никогда не говорят с ходу, какими они могут быть придурками. — Полностью ушел в писательство, — пожимаю плечами. И мгновенно замечаю отблеск понимания в его глазах. Он знает? Кто-то рассказал ему о том случае? Или по универу всё-таки прошел какой-то слух? Мне становится неловко от того, что приходится врать в лицо, и я добавляю ту версию правды, которую могли бы впарить по бесплатной подписке: — В какой-то момент мне стало ненавистно то место, и я немного накосячил. В общем, у меня не оставалось выбора, мне пришлось уйти. Он кивает, и слабая улыбка, появившаяся на его губах, явно показывает, что вот этот вариант его уже устраивает. А потом один вопрос превращается в десятки. Его губы становятся маслянистыми от жирного мяса, и я стараюсь пореже задерживать на них свой взгляд, чтобы не думать о том, какие вещи я хотел бы с ними сделать. Я отвечаю на всё, о чем ему хочется узнать, а потом набираюсь смелости, чтобы задать свои вопросы. Какие-то совсем легкие и невесомые, будто их главной целью является заполнить небольшие пустые прогалы того времени, когда он был далеко и не подпускал к себе. Так, я узнаю, что он всё-таки закончил университет на музыкальном направлении, но пока что не смог найти хорошую работу в этой сфере, а потому решил какое-то время поработать в кофейне. Узнаю, что его отец стал лояльнее и согласился помочь со съемом жилья, и, слава богу, Чимину не приходится справляться с этой головной болью. А еще узнаю, что недавно он начал полноценный курс сессий с психологом и чувствует себя намного лучше, чем раньше. Это заставляет ощутить укол в груди, потому что я догадываюсь, что именно в какой-то момент его сломало, и я пытаюсь засунуть эти мысли куда-нибудь поглубже, отдать на съедение вредным кошкам, только бы не думать, только бы не выдать свои переживания. Мы заканчиваем с мясом, и, кажется, нам обоим не хочется прощаться, а потому мы решаем пройтись по округе. Чимин весело хихикает с моих историй про навязчивых фанатов, и я замечаю его слабые подрагивания, когда он глубже закапывается носом в ворот своей куртки и прячет ладони в широких рукавах. Он всегда легко замерзал. Я вспоминаю, как в особо холодные осенние вечера я любил опускаться перед ним на колени и медлительно надевать теплые носки на его продрогшие ступни. Он — мой дом. Самый настоящий, самый уютный из всех. — Замерз? — спрашиваю, когда мы останавливаемся недалеко от шумного уличного концерта. Он поднимает на меня свой взгляд, смотрит как-то по-особенному внимательно, а потом осекается и тут же отворачивается. Мелкие фонари, развешанные вокруг, размазывают желтые круги по влажному асфальту, а изо рта вырывается пар. — Нет, всё нормально, — бросает он куда-то в сторону. Интересно, что происходит в его голове? — Правда? — с моих губ слетает теплая усмешка. — Вообще? Я вижу, как он снова подрагивает, и, наверное, позволяю себе немного сверх доступного. Моя ладонь опускается на его плечо, и я мягко подталкиваю его развернуться ко мне лицом. Его глаза кажутся слегка повлажневшими, но я списываю это на холодный ветер, который настырно раскидывает в стороны его светлые волосы. Не знаю, откуда во мне берется столько смелости, но я обхватываю его запястья поверх куртки и тяну выше, прямо к своей груди. — Юнги, — выдыхает он, шире распахивая глаза. — Стой спокойно. Я вытягиваю его ледяные пальцы из широких рукавов, растираю в своих ладонях, а потом почти целиком прячу их в своих руках и притягиваю к лицу, чтобы опалить горячим дыханием. Он не отрывает взгляда от моих глаз, и я тоже не могу с этим справиться. Я так счастлив. Так, блять, ужасно счастлив, что он позволяет мне делать это. На несколько секунд становится тихо. Слишком тихо для всей суматохи, в которой мы находимся. Я продолжаю греть его руки, растираю ладони между своими. Бережно. Так, словно держу что-то хрупкое. — Юнги, — снова выдыхает он. — Еще пару минут. — Люди смотрят. Я отрываю взгляд от его лица и лениво сканирую окружающую нас толпу. Кто-то действительно с попеременной периодичностью поглядывает на нас острым прищуром. Я ненавижу то, как строго корейское общество в этом плане, но всё-таки ворую для себя еще несколько десятков секунд с ощущением его нежной кожи в своих ладонях. А потом снова поднимаю на него свои глаза и вижу в какой обворожительной улыбке растянуты его губы. Они слегка влажные от нанесенного бальзама и такие красивые, что мне приходится потратить бесконечную гору сил на то, чтобы не накрыть их своими. Не спугнуть то, что, кажется, начинает выстраиваться совсем еще мелкими шажками.

***

417. Проходит еще несколько недель. Потом еще одна. А потом я перестаю считать. Я почти каждый день заезжаю в кофейню. Иногда утром, иногда после работы, иногда просто потому, что нахожу какой-нибудь самый идиотский повод на свете, чтобы это сделать. Вроде того, когда мне срочно понадобился чизкейк, хотя я, в целом, ненавижу чезкейки, и я забыл, что Чимин тоже прекрасно это знает, настолько заигравшись в незнакомцев. В такие моменты я начинаю понимать весь идиотизм этой игры. Впрочем, теперь мы оба делаем вид, что ничего не знаем друг о друге. Что мы потеряли память и встретились впервые в жизни. Но напряжение этой глупой идеи с каждым днем нарастает, и я боюсь, что вся эта фальшь в какой-то момент взорвется, как резиновый шарик, и снова раскинет нас по разным сторонам этого мира. Я нервничаю. Вот что происходит. И мне приходится чаще общаться со своим спонсором и чаще тратить время на очередные странные развлечения с Иджоном. Правды ради, оказывается, что его чуткость не знает границ, потому что он сразу же всё понимает, но не давит. Просто спокойно говорит о том, что нам с Чимином жизненно необходимо поговорить об этом и перестать строить из себя идиотов. Он прав. Необходимо, но, к сожалению, всё доходит до крайней точки, потому что мой гребаный страх лишиться того, что я имею сейчас, заставляет меня в мгновение ока обучиться профессиональной игре в слепого придурка. Но, опять же. Всё добирается до края. — Привет, хён, — говорит он в один из вечеров, когда я захожу к нему на работу за очередной порцией кофе. — Мы знакомы? — спрашиваю я с какой-то дурацкой смешинкой на лице. — М-м, наверное, я ошибся, — он игриво убирает прядь волос за ухо и берет в руки планшет для заказа. — Но я был бы не против познакомиться, потому что вы определенно точно самый красивый бариста в Сеуле. — Вы говорите это каждому? — Только тем, в кого влюбляюсь. Мне больше не хочется скрывать свои чувства. Если только умолчать о том, что влюбленность не самое подходящее слово. Я люблю. Никогда не переставал. А Чимин закатывает глаза и краснеет, и я считаю это своей маленькой ежедневной победой. Точно, как когда мы познакомились впервые, и он смущался от каждого теплого слова. Ностальгия. Флешбэки. Дежавю. Я начинаю ненавидеть эти чувства. Мы знакомимся заново. Каждый день. Снова и снова повторяем те слова, которые уже когда-то говорили друг другу. И какое-то время мне кажется, что этого достаточно, что так даже правильно, что прошлое можно аккуратно сложить в старую коробку из-под обуви и засунуть в дальний угол шкафа, но жизнь не очень любит все вот эти «кажется» или «наверное» или «может быть». Это происходит в самый обычный вечер. Ну почти. С одним только отличием, что Чимин впервые приглашает меня к себе домой. Он буквально присылает мне то самое «не хочешь посмотреть на моего кота?», которое чаще всего используется в одном только конкретном контексте, и я сначала смеюсь, потом вспоминаю, что кот у Чимина действительно есть, и соглашаюсь. Его квартира оказывается слишком простой. Вообще не похожей на него. Вся мебель до боли обычная, будто осталась от стандартной планировки при продаже. Дорого и стильно, но без души. Я пробегаюсь взглядом по полкам в зале, обращаю внимание на стол около дивана и небольшой комод у стены и понимаю, что не вижу ничего из его любимых вещей. Будто он здесь почти не живет, приходит только чтобы переночевать и снова исчезает. Но тут есть кот. Салем. И, кажется, его мягкий уголок с бежевой пушистой подстилкой и высокой точилкой для когтей это самое живое место в этом доме. — Я недавно переехал, — пожимает плечами Чимин, когда замечает замешательство на моем лице. Я знаю, что это не так. Как минимум год назад он уже жил здесь. И этого времени с головой достаточно для того, чтобы завалить квартиру сотней кусочков своей жизни. Черный кот мельтешит в моих ногах, потираясь теплым боком о щиколотки. Я присаживаюсь на корточки и закапываясь пальцами в его лоснящейся шерстке, а он тут же ласкается в ответ. Милый. — Он общительный, — улыбается Чимин, посматривая на эту картину. — Взрослый? Глаза Чимина слегка сужаются. В выражении его лица читается что-то вроде: «Будто ты сам не знаешь», но он со вздохом продолжает гнуть ту линию, на которой мы оба зависли. — Почти два года. Я еще несколько раз провожу пальцами по его загривку и после густого мявканья думаю, почему мне в голову никогда не приходила такая мысль. Я так боялся одиночества после аварии. Наверное, Чимин тоже переживал что-то подобное и в какой-то момент решил скрасить это присутствием животного в своем доме. Интересно, котенок родился таким ласковым или это влияние Чимина? Я где-то слышал, что питомцы бывают ужасно похожими на своих хозяев. — Будешь чай? У меня есть китайский набор. А вот это уже больше похоже на него. Уголки моих губ приподнимаются, и я соглашаюсь. Набор оказывается не очень большим: несколько маленьких чашек, ажурный чайник, красивые подставки, чаша для слива верхнего слоя. Но, кажется, Чимин хорошо в этом разбирается, потому что он плавно идет по всем шагам настоящей чайной церемонии, красуясь тем, сколько сортов плотных листовых брикетов есть в его собственной коллекции. Он выглядит слега раздраженным, когда рукава его светлого лонгслива несколько раз попадают в блюдце со слитым чаем, и я подвисаю на его нежных ладонях, когда он наконец не выдерживает и подворачивает ткань до локтей. Черт. Я мгновенно хочу вскочить на ноги и сделать несколько шагов назад, но замираю, как глупый щенок перед ослепляющими фарами автомобиля. Я не хочу туда смотреть, но это получается само собой. Несколько тонких белых шрамов рисуют узоры на его коже. Такие неправильные и ненужные. Че-ерт. Мой милый мальчик... Это было больно? Тебе было страшно? Я не могу сдержать в груди бесконечную вину, о которой успел забыть за всё это время, и Чимин чувствует это. Он знает меня, как самого себя. Он понимает каждую мою эмоцию и каждый взгляд. Он тоже обращает внимание на свои запястья, а потом медленно поднимает взгляд на меня. Я смотрю в его глаза и хочу извиниться так много раз, чтобы это слово отпечаталось на его коже и перекрыло эти страшные следы всего ужаса, который когда-то произошел. Я пытаюсь понять, почему не замечал этого раньше, и вдруг осознаю, что чаще всего Чимин скрывал эту часть своего тела. За длинными рукавами, за широкими браслетами, за тканевыми подвязками. Он стыдится этих следов, они его ранят. Всё замирает. Шарик лопается. Он одергивает рукава, задевает одну из чашек, заполняя пространство звоном посуды. Этот звук разбивает все маски, которые мы так старательно натягивали на наши лица. Потому что невозможно притворяться незнакомцами с человеком, рядом с которым ты однажды пережил что-то такое. Невозможно делать вид, что вы встретились только вчера, если знаешь, как звучат его рыдания. Помнишь, как он засыпает. Можешь на ощупь найти его руку даже в полной темноте. — Кажется, у нас плохо получается, — выдавливаю я. Он тихо смеется. Совсем невесело. — Мы слишком много знаем друг о друге. В его голосе нет сожаления, только усталость. И какая-то до нежности тихая правда. Та самая, от которой больше не хочется убегать, потому что прошлое никуда не делось. Оно все еще стоит между нами, но впервые за долгое время оно больше не похоже на стену. Скорее на мост. И в мгновенном желании проверить это и убедиться в своих мыслях, я поднимаюсь из-за стола, подхожу к нему совсем близко и мягко обхватываю его ладонь, чтобы потянуть на себя и заставить оказаться друг к другу лицом к лицу. Я не вижу в его глазах боли, но сам все еще слабо барахтаюсь в ней. Я кладу ладони на его нежные щеки, и он испускает шипящий выдох. Я хочу отдать ему всю свою нежность и не могу не потратить несколько секунд на то, чтобы ласково огладить его лицо кончиками пальцев. А потом притягиваю ближе и топлю в своих объятиях. Он кладет голову на мое плечо, резко обхватывает своими руками и вжимает пальцы в лопатки. Я вдавливаю ладонь в его затылок и прижимаю ближе. — Мой милый, — слова сами срываются с губ. Я закапываюсь носом в его волосах, вдыхаю родной запах. — Мой милый мальчик. Прости. Он испускает тихий всхлип, но вместо того, чтобы оттолкнуть, вжимается еще ближе. Со всей силы. И стена действительно превращается в мост.