Чистый

471. Спокойствие. Мне нравится. Мне не нравится. Я это ненавижу. Я это люблю. Целых пять точек состояния. И только в одной, в первой, мир воспринимается адекватно. Это несправедливо, потому что не существует такой жизни, которая всем своим течением времени источает спокойствие. Невозможно всегда оставаться в спокойствии и здраво оценивать всё происходящее вокруг. Я это понимаю, и мне это не нравится. Я люблю человека. Это так просто и так тяжело одновременно. Я люблю то, как он выглядит, люблю то, что он делает, я люблю каждую его часть. И я ненавижу себя за то, что мне сложно держать в руках это чувство. Чимин всё понимает. Нам больше не нужно тратить время на воображаемую игру, и он тянется ко мне. Он сжимает меня в своих руках, а я хочу спрятать его в своих объятиях. И я понимаю, что единственный человек, от кого я должен его прятать, это я сам. Это обидно. Это страшно. — Мне не нужны твои извинения, — его голос вибрирует в моей груди, он говорит прямо туда, внутрь. — Мне они тоже не нужны, — говорю и сам не понимаю, зачем это делаю. Извинения не имеют под собой никакой ценности. Сколько бы человек не делал дерьма, одно «извини» не сотрет из памяти всё произошедшее. Я это понимаю. И я не знаю, что я должен сделать, чтобы всё прошлое прошло, а настоящее окрасилось новыми красками. Быть незнакомцами было удобно. Отрицать прошлое всегда удобно. Но я сжимаю его в своих руках и понимаю, что он это не заслужил. Никто из нас этого не заслужил. И вопрос «почему» всё еще произрастает во мне колючими ветками. Я размениваю всё невозможное на прикосновения. Мне их позволили. Я провожу руками по его телу, оглаживаю ладонями узкую талию, сжимаю пальцы на бёдрах. Он тяжело выдыхает. Он прижимается ближе ко мне. Я вдыхаю его запах. Это что-то невероятное. Я так люблю. Я безумно сильно люблю. Это чувство настолько большое, что ему становится тесно внутри моего тела. Чимин двигается первым. Совсем невесомо. Отстраняется ровно настолько, чтобы он смог поднять голову и посмотреть на меня. Его светлые волосы растрепаны, у самых корней можно заметить, как совсем слегка отрастает родной темный цвет. Одна прядь падает ему на глаза, и мне приходится сжать зубы, чтобы не убрать ее за ухо мягким движением пальцев. Глупо. Но я всё еще не понимаю, имею ли я право на такие простые действия. Вдвойне глупо. После всего произошедшего я всё еще думаю о каких-то правах. — Не смотри так, — его губы надуваются в слабом возмущении. Я моргаю, пытаясь скинуть с лица всё томное наваждение. — Как? — Будто мир сейчас взорвется. Я усмехаюсь. То, насколько это отчетливо правильное описание моего состояния, заставляет мое дыхание сбиться. Это правда похоже на конец света. Но не потому, что я боюсь, что снова в один момент лишусь этого человека, а потому, что я понимаю: что бы ни происходило сейчас за окном, я не сдвинусь с этого места. Что весь мир действительно может взорваться, но даже это не заставит меня отступить, убрать руки, отпустить. До тех пор, пока он сам меня об этом не попросит. — Да и пусть, — выдыхаю я, рассматривая его шоколадные радужки. — Ненавижу тебя за это. — М-м? За что? — За вот это непробиваемое спокойствие. О, вот как. Интересно, что он видит это во мне. Наверное, это что-то из прошлого. Из того времени, когда у нас всё было хорошо. Точно оттуда, потому что в плохие времена спокойствием даже не пахло. Я был, как зажженная спичка. Постоянно на грани, чтобы болезненно обжечь пальцы тому, кто пытался удержать меня в своих руках, под своим контролем. На самом деле, Чимин врет. Нагло врет, стоя прямо в паре сантиметров от меня. Он обожает это. Он ужаснейшим образом любит это спокойствие во мне. Равномерную гладь океана. Может быть, в этот раз он дает мне шанс как раз таки потому, что снова чувствует это? Я протягиваю ладонь к его лицу и оглаживаю нежную кожу кончиками пальцев. Его небольшие движения говорят вместо слов. Он склоняется ближе, подставляется, позволяет всему этому происходить, и я чувствую, будто не заново знакомлюсь с ним, а нахожу то, чего сам себя лишил на долгие два года. Будто возвращаюсь домой. Чимин тоже чувствует это. Его взгляд меняется в одно мгновение и становится таким надломленно теплым, что это почти заставляет меня упасть перед ним на колени. Я обещал себе не торопить его, обещал себе не давить, не превращать ценность каждого простого разговора в допрос, но отвратительное «почему?» всё равно срывается с губ. Так тихо, что я на секунду пытаюсь схватиться за надежду, что никто ничего не слышал. Но нет. Чимин опускает взгляд, и мне впервые становится по-настоящему страшно. Не потому, что я могу услышать ответ, а потому что он, кажется, впервые действительно собирается его дать. Тишина растягивается между нами. Где-то за окном шумит город, в соседней квартире что-то планомерно постукивает. Обычная жизнь идет своим чередом, а моя будто замирает. — Ты правда не помнишь? — наконец, спрашивает он. Я поджимаю губы от раскаяния. Помню ли я? Смотря, о чем он спрашивает. Грязные, некрасивые отрывки аварии снова мелькают у меня перед глазами. Могу ли я им доверять? Действительно ли всё было так, как решил мой больной мозг? — Не знаю. Я не собираюсь врать, хоть и очень хочется. До боли хочется сказать, что не помню. Ни единого момента. А он вглядывается в мое лицо и медленно кивает, будто и без моего ответа всё понимал. — Но ты знаешь, что дело было не в аварии, так ведь? Конечно, знаю. Если бы дело было только в аварии, всё бы закончилось гораздо проще. Сломанные кости срастаются. Шрамы бледнеют. Машины ремонтируются. Люди не исчезают на годы из-за несчастных случаев. Я провожу ладонью по его мягким волосам и сглатываю. — Знаю. Он слабо хмурится и делает небольшой шаг назад. Мне приходится убрать руку с его талии, но я не чувствую, что чего-то лишаюсь. Я вообще не вижу ни капли отторжения в его движениях и взглядах. Он просто просит немного пространства, и в этом нет ничего плохого. — В какой-то момент я начал тебя бояться, — говорит он. И мне мгновенно становится жаль. Жаль, что я как последний урод уже давно понимал это, но планомерно отрицал. И почему-то эти слова причиняют больше боли, чем всё остальное. Больше аварии, больше двух лет одиночества, больше всех заблокированных номеров и игнорирования. Потому что я был глупо убежден, что сделал ему больно. Больно, но не страшно. — Милый… — Нет, — он крутит головой и делает еще один шаг назад, опускаясь на стул. — Дай мне договорить. Он слабо улыбается и взмахивает рукой в сторону, прося меня тоже вернуться на свой стул. Не стоять над душой. Чайный сервиз снова начинает звенеть от прикосновений Чимина к небольшим блюдцам и кружкам. Он делает всё то, что планировал изначально, будто пытается вернуть моменту его плавное течение. И у него получается. Нервная натянутость растворяется в пространстве. — Ты, наверное, думал, что я ушел из-за какого-то одного поступка. Что была какая-то последняя капля. Что если бы ты ее вспомнил, то всё бы понял, — он поднимает на меня ласковый взгляд, в котором читается что-то вроде «я не хочу тебя упрекать, я хочу объяснить», и я опускаю локти на стол и склоняюсь ближе. Правдивость его слов в очередной раз доказывает мне то, что никто и никогда не знал меня лучше него. Он качает головой, добавляя: — Не было никакой последней капли, Юнги. — Расскажи, — прошу я. — Поделись со мной. — Это было похоже на воду, которая по чуть-чуть заполняет комнату, — он ставит передо мной небольшую кружку с чаем. Салем, про которого я уже успел забыть, вдруг подходит к столу и мягко прыгает на колени своего хозяина. Он что-то чувствует? — Сначала ты просто много пил, потом много врал, потом пропадал, потом обещал и снова пропадал, потом клялся, что всё исправишь, — он пропускает тяжелый вздох. — А потом я начал ждать следующего кошмара раньше, чем заканчивался предыдущий. — Почему ты не ушел раньше? Это справедливый вопрос. Это то, что он должен был сделать. Перестать биться в закрытую дверь. — Да я бы и после аварии не ушел, — он усмехается. — Просто люди вокруг нас, наши близкие, они видели всё лучше. Чище. И в какой-то момент количество их аргументов против перебило количество моих аргументов за. — Они были правы, — сожаление пропитывает мой низкий голос. Я не хочу знать, что именно они говорили Чимину, не хочу знать, кто оказался самым убедительным. Они всё сделали правильно, я был абсолютно неконтролируемым. Я вызывал смертельную опасность. — Я так слепо любил тебя, что это было даже смешно, — он протягивает ко мне свою ладонь и накрывает ей мои дрожащие пальцы. — Но я перестал понимать, где заканчиваешься ты и начинается твоя болезнь. А потом перестал понимать, где заканчивается твоя болезнь и начинаюсь я. Он попал в лапы болезненной созависимости. И теперь, здраво оценивая всё, что происходило с нами в то время, я понимаю, что не должен винить себя за это. Не должен взваливать на себя этот груз, потому что всё сложилось так, как сложилось, и с этим ничего не сделать. Куда важнее — больше никогда этого не допустить. Я смотрю на него, на человека, которого любил и продолжаю любить, кажется, еще сильнее прежнего, и я впервые не собираюсь оправдываться. Потому что незачем, он говорит правду, и я эту правду тоже знаю и помню. В груди становится тесно. Так, будто ее заливает раскаленной лавой. Будто сердце вдруг становится таким большим, что не оставляет ни капли свободного места другим органам. — Я не хотел этого, — выдавливаю тихо. И мне становится так важно, чтобы он поверил. Я делал ужасные вещи, я затащил человека в свою зависимость, я был полным идиотом, но я не делал это специально. Я никогда не хотел ранить его. — Я знаю. Конечно. Он всегда всё знал. Знал, что я не хотел его обижать, не хотел пугать, не хотел делать больно, просто каким-то удивительным образом умудрялся делать всё это снова и снова. Черт. Я закрываю глаза. На одну секунду. И еще на одну. А потом чувствую прикосновение. Теплые пальцы осторожно оглаживают мою руку, проводят по ладони, обхватывают запястье и тянут на себя, заставляя подняться из-за стола и добраться до дивана. Салем мельтешит между наших ног и торопится развалиться в самом углу совсем рядом с нами. Чимин не отпускает мою руку. Садится ужасно близко и продолжает водить пальцами по запястью. — Знаешь, что было самым ужасным? — я не хочу знать, но я готов выслушать каждое его слово. Только бы он отпустил это. Только бы не закрывался и не молчал. — Не когда ты пил, не когда врал и даже не когда пропадал, — он переплетает свои пальцы с моими, и я сжимаю их крепче, пытаясь одними только прикосновениями доказать, что я готов забрать всю его боль на себя. Я с ней справлюсь. — Самым ужасным было то, что я начал привыкать. Я хмурюсь, а с губ срывается тихое: — К чему? — Ко всему этому, — он пожимает плечами. — К ожиданию звонков среди ночи, к поискам тебя по всем друзьям. К тому, что нужно постоянно проверять телефон. К тому, что любое хорошее событие может закончиться плохо, — его губы растягиваются в усталой улыбке, и я до боли сильно хочу к ним прикоснуться. — Я начал жить вокруг твоей зависимости. — Тогда я не понимал этого. Но это именно то, что я, блять, сделал. Превратил свою болезнь в центр чужой жизни. Заставил человека, которого люблю, вращаться вокруг нее вместе со мной. — Когда мы попали в аварию, — его голос впервые надломленно вздрагивает, и он замолкает на короткие мгновения. — Милый, — я заполняю ненужную тишину, позволяю себе обнять его плечи свободной рукой, и он двигается навстречу, опуская голову на мою грудь. — Я так плохо помню тот день. Прости. Теперь я не вижу его глаз, и мои собственные влажнеют так резко, будто до этого им это было строго запрещено. — Когда мне сказали, что ты в реанимации, я думал, что умру. Правда думал. Рвался сбежать из своей палаты и повторял про себя, что я прощу тебе вообще всё, если ты откроешь глаза. Абсолютно всё. Кажется, я даже говорил об этом вслух. И это всех напугало. Я представляю это и предельно ясно понимаю, почему Чонгук был таким злым в тот день у моста. Вся его агрессия вдруг становится максимально оправданной. Я заслуживал всё, что получил. И я вдруг понимаю, что Чимин ушел не потому, что перестал любить. Наоборот. Потому что продолжал настолько сильно, что готов был забыть самого себя, унизить, снова вернуться в тот ад. Я чувствую, как отчаянно начинает жечь глаза. Черт. Нет. Не сейчас. Я не хочу. Только не сейчас. Я откидываю голову на мягкую спинку дивана, будто так слезы закатятся обратно и никогда не найдут свой выход. Чимин шевелится, бросает тихое «эй» и опаляет своим дыханием мою щеку. Я зажмуриваюсь. Его пальцы ласкают мое лицо. Так мягко и невесомо. — Посмотри на меня. Не хочу. Потому что знаю, что проиграю. Но есть что-то поразительное в том, как я готов следовать каждой его слабой просьбе, как я готов идти за ним, даже если дорога ведет в никуда. И я смотрю, сталкиваюсь с ним взглядами. Столько месяцев. Столько чертовых месяцев я представлял этот момент и ни разу не угадал, потому что в моих фантазиях было всё что угодно — крики, обвинения, ссоры, — а оказалось вот это. Тихая квартира, остывший чай, искренность, любовь. Чимин смотрит на мои губы, а потом снова в глаза, и я чувствую, как внутри что-то окончательно ломается. Или наоборот… Срастается? — Я скучал по тебе, — мой голос понижается. Он улыбается. Так мягко, что хочется запомнить этот момент навсегда. — Я знаю. — Нет, не знаешь, — я чувствую себя ребенком, которому жизненно необходимо доказать какую-то сущую глупость. — Ты не представляешь насколько. Он смотрит на меня еще несколько долгих секунд, а потом придвигается ближе. Я почти перестаю дышать. И когда между нами остаются считанные миллиметры, он вдруг шепчет: — Знаешь, что меня бесит больше всего? — М-м? — Что мне хватило одного чертового взгляда на тебя в той кофейне, чтобы понять, что ты изменился, — его щеки алеют, будто он делится каким-то важным секретом, а я думаю, так ли сильно заметны мои изменения? Или это просто какая-то особенная сверхспособность Чимина — читать меня по глазам? Он освобождает свою ладонь из моего захвата, тянет выше и закапывается пальцами в волосах у меня на затылке, принимаясь мягко массировать. Я чувствую бег сотен мурашек, прежде чем он продолжает: — Ты показался таким… Возмужавшим? Не знаю. Ты стал больше, — его глаза темнеют, когда он снова бросает короткий взгляд на мои губы. Я чувствую тепло внизу живота. — Я сразу понял, что теперь у тебя получается справляться со всем, что тяготило тебя раньше. — Так значит, — я перебираю буквы в томном оттягивании того, что неизбежно произойдет через считанные секунды, — ты просто хотел поскорее зажать меня где-нибудь? — Эй! — его голос становится удивленно высоким, а губы надуваются в возмущении. Но, правды ради, всё это нисколько не скрывает смешинки в его глазах. Он становится ужасно игривым, когда наслаждается происходящим. — Скажи честно, Салем был просто предлогом? — Лучше бы тебе замолчать. Что ж, это несложно. Я опускаю ладонь на его затылок, слабо сжимаю и подталкиваю навстречу, чтобы накрыть его губы своими. Ох-х. Это безумно. То, как он срывается на горячий, судорожный выдох. То, как я не могу сдержать низкий стон. То, как правильно перекликаются наши движения. Чимин полностью отдается этому желанию, это читается в его небольших движениях, в том, каким расслабленным и мягким он становится. Словно расплавленный пластилин. И, черт, по этому я тоже скучал. Я целую его влажно и глубоко, а он распахивает губы шире, позволяя нашим языкам столкнуться. Влажные звуки заполняют собой комнату, голова становится тяжелой, взгляд мутным. Я сильнее прижимаю его к своей груди, опускаю ладонь на талию, оглаживаю. Безумно. Это всё еще безумно. — Юнги-и, — тянет он, слабо отстраняясь. Ему не хватает воздуха. Я судорожно осматриваю его лицо, продолжая удерживать за затылок, и тону в его потемневших глазах. Да, в одной вещи Чонгук всё же был прав. У нас есть прошлое, мы уже делали такие вещи много раз, еще больше раз мы делали что-то похуже этого, и я не могу сделать вид, что не помню, какими жадными мы становились, когда загорались. Но сейчас неподходящее время. Я не хочу торопиться. Я не хочу, чтобы мы сгорели. Это не тот случай, в котором возбуждение может помочь нам с чем-то справиться. И я возвращаюсь к его губам, но делаю это совсем по-другому. Мягко, аккуратно. Исследую ладонями его тело, обвожу талию и лопатки, позволяю ему оставлять ласковые прикосновения на своих плечах и груди. Заново изучаю то, что успело забыться в течение времени. И минуты этого поцелуя растягиваются на часы.

***

500. Круглые числа являются каким-то отдельным бзиком в сообществах анонимных алкоголиков. Ценность десятков и сотен дней трезвости, сложенных друг с другом, поднимается до небес. И, конечно, мне дают очередной значок, просят толкнуть очередную речь и говорят очередные поздравления. Но этот раз отличается от всех пяти сотен до него. Слова Иджона, легко брошенные на чайной после собрания, без остановки крутятся у меня в голове всё то время, пока я помогаю организаторам разобрать завалы старой рекламной макулатуры. «Невозможно мыслями разрулить мысли. Единственный выход — переключаться на действия». То, как стремительно всё налаживается в моей истории с Чимином, заставляет меня думать. А потом думать о том, что я слишком много думаю. А потом думать, как перестать думать. Я безуспешно пытаюсь разрулить мысли мыслями, и это ни к чему не приводит. Эта дата, действительно, отличается от предыдущих, потому что впервые после собрания на выходе из церкви меня ждет Чимин. Он сидит на лавочке и зависает в телефоне. Рядом с ним стоит стильная картонная упаковка с удобной ручкой и двумя стаканами кофе. Это удивляет, потому что пластик всё еще является его собственной занозой в заднице, и он до смерти обожает просить наливать напитки в свой собственный стакан. — Ты чего здесь? — бросаю я, когда подхожу ближе. Он вздрагивает, поднимает на меня свой взгляд и тут же расплывается в улыбке. На улице потихоньку теплеет, и мне нравится, как небольшие косички в его длинных волосах ложатся на его открытые ключицы. — Хотел поздравить, — он хватает с лавки свою коробку с кофе и поднимает выше, вроде «вот твой подарок». А потом тут же хмурится и начинает мило бухтеть: — Представляешь, они отказались наливать в мой стакан! Придурки. Я посмеиваюсь и думаю, что Чимин определенно точно вытребовал адрес церкви у Иджона, который теперь частенько захаживает в их кофейню, и решил совсем не тонко намекнуть, что ему всё еще интересно узнать, чем мы тут занимаемся. Что ж, это не проблема. Я оставляю короткий поцелуй у него на виске, успевая вдохнуть тонкий аромат духов, и предлагаю пройтись по району, пока яркое солнышко еще не успело скрыться за горизонтом. И я рассказываю. О том, как попал сюда, как проходят собрания и почему это мне помогает. Рассказываю и о любви. И, кажется, эта часть особенно заинтересовывает Чимина. Он задает много вопросов, а потом мы возвращаемся назад к машине, садимся в нее, и меня колет пониманием, что это происходит впервые после аварии, и тема, которая висела в воздухе на протяжении всего нашего общения, сама находит себя. Я испытываю ужаснейшую потребность в том, чтобы задавить то неприятное чувство, которое воспламеняется в моей груди, и я притягиваю Чимина к себе, чтобы сжать в объятиях. Это не очень удобно, рычаг переключения скоростей мешается, вокруг машины то и дело проходят случайные люди, но я не могу заставить себя отстраниться. И Чимин тоже это понимает, а потому оставляет несколько ласковых поцелуев на моей шее. И вопрос становится логичным продолжением этого странного порыва успокоиться и прийти в себя. — Что будет, если тебе опять станет плохо? — Чимин шелестит его прямо рядом с моим ухом, и я прикрываю глаза на несколько секунд, прежде чем отстраниться и собрать свой ответ во что-то цельное. Когда-то мне казалось, что выздоровление выглядит красиво. Что однажды наступит день, когда я проснусь и пойму: всё, я победил. Никакой тяги, никаких мыслей, никаких страхов. Смешно. Это самая большая ложь, которую я выдумал в то время, когда считал, что могу остановиться в любую секунду. — Станет, — отвечаю, перебирая его пальцы в своих ладонях. Чимин молчит. — Конечно, станет. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через пять лет, — я чувствую, как слабое сожаление пробегается по моему телу, и хочу тут же избавиться от него. Нет никакого толка в сожалениях и саможалости. От всего этого до бутылки даже не один шаг. Это всё значит, что бутылка уже стоит на столе. И я не собираюсь держать это в себе. Я больше не хочу убегать от Чимина. Я хочу быть честным. — Иногда я просыпаюсь и хочу выпить еще до того, как успеваю открыть глаза. Даже не знаю, зачем. Как будто моей голове всё еще кажется, что алкоголь что-то решает. Признание выглядит уродливо, но Чимин, кажется, совсем не чувствует отвращение от услышанного. — А он решает? — Конечно, нет, — я усмехаюсь. — Тогда почему тебе так кажется? — Потому что я болен. Потому что это болезнь, Чимин, и она никуда не денется, — я чувствую, как он переплетает свои пальцы с моими. — Я не могу пообещать тебе, что никогда больше не сорвусь. Не могу пообещать, что всегда буду сильным, счастливым, понимающим себя, — я смотрю в его глаза и молюсь единственной целительной силе в своей жизни, чтобы она подарила Чимину веру в то, что я собираюсь сказать дальше. — Но я могу пообещать другое. Я больше не буду оставаться с этим один. Да. Потому что это именно то, что всегда меня убивало. Не алкоголь, не неудачи, не тревога. Одиночество. Убежденность в том, что я должен со всем справляться самостоятельно. — Но ты никогда не был один. — Я немного о другом, — я слабо улыбаюсь и принимаюсь поглаживать его ладони в своих руках. — Физически кто-то всегда был поблизости, но я был идиотом. Проживал всё у себя в голове, скрывал чувства и проблемы. И я обещаю, что больше такого не произойдет. Если мне станет плохо, я скажу. Если захочу выпить, скажу. Если начну тонуть, скажу. Даже если буду выглядеть, как полный кретин. — Это не сложно представить, — он нагло усмехается, и я хочу укусить его за нос. Но проходит несколько секунд, и он оставляет на лице ласковую улыбку. И я не могу не улыбнуться в ответ, когда рассматриваю его шоколадные глаза в этой спокойной тишине. Впервые этот разговор не похож на споры о выживании. Он похож на рассказ о жизни. Долгой, настоящей, местами скучной и сложной. Человеческой. — А ты? — спрашиваю я. — Что я? — Что будешь делать ты? Он задумывается, но на его лице нет тяжести выбора. — Наверное, жить. Тц. Еще раз, и я точно укушу его. — Очень информативно. — Я серьезно, — он пожимает плечами. — Я больше не собираюсь спасать тебя, Юнги. Неожиданно. Я пару раз моргаю, а потом слабо усмехаюсь: — Это прозвучало немного грубо. — Но это правда, — его голос остается мягким, и он ловит мой взгляд и добавляет то, что, кажется, хотел сказать уже давно: — Я люблю тебя, но я не буду жить вместо тебя. Не буду прикрывать и делать вид, что всё нормально, если это не так. Я не хочу быть твоим врачом или спасателем. Я хочу просто быть человеком, которого ты любишь. И любишь достаточно сильно, чтобы не разрушать его вместе с собой. Понимаешь? О, я понимаю. Я чертовски хорошо это понимаю. И мне чертовски сильно было необходимо это услышать. Я всё-таки нападаю на его нос, но вместо укуса оставляю несколько мягких поцелуев. Он прав. Любовь не должна лечить меня. Она должна быть тем, ради чего я продолжаю лечиться сам.

***

581. Океан шумит даже через закрытые окна. Это может раздражать, но второй месяц жизни на побережье заставляет привыкнуть. Со временем этот настырный звук становится стандартным фоновым шумом или чем-то вроде собственного дыхания. Чимин решил уйти из кофейни, и это удачно совпало с моим небольшим отпуском перед публикацией новой книги. «Чистый». Я решил назвать ее именно так, потому что это слово много раз ломало меня на части. Я долгое время пытался казаться всем вокруг чистым, но на деле это не было правдой. Оно стало ей только теперь. Физическая чистота зависимого человека не имеет ничего общего с духовной чистотой. Чистые кроссовки не исправят грязные мысли. Я написал историю о себе. О себе и Чимине, потому что вся моя жизнь, так или иначе, связана с его. А его с моей. Иджон может сколько угодно раз хвалиться тем, как удачно он вытащил меня в самый дерьмовый момент, Чонгук с Хосоком тоже могут доказывать, какую большую роль сыграли в моей истории, но на самом деле единственный человек, ради которого я добрался до той точки, в которой нахожусь сейчас, это Чимин. Это всегда он. Всегда для него. — Серьезно, как вы тут спите? — спрашивает Хосок уже третий раз за вечер. Я понимаю его невероятные страдания. Дома, которые мы любили раньше снимать на побережье, совсем отличаются от того, в котором мы остановились с Чимином. Он лишен вычурных размеров и какого-то полюбившегося всем шика. Он простой, но такой душевный, что мы могли бы остаться в нем на целые года, но, к сожалению, совсем скоро нам придется вернуться в Сеул. — Так же, как ты спишь рядом со своим кондиционером и воздухоувлажнителем, — отвечает Чимин, выкладывая на стол коробки со свежими фруктами. — Кондиционер не пытается изображать конец света каждую гребаную ночь. — В тебе ноль романтики, — закатывает глаза Наён, откинувшись спиной на грудь Чонгука. Это было желанием Чимина. Когда он узнал о том, что выход книги в продажи попадает на дни нашего отпуска на побережье, то сразу же предложил собрать всех наших друзей, чтобы вместе отметить это событие. Я сразу подумал, что он скорее хочет показать всем, что мы снова вместе и что у нас всё хорошо, но промолчал и согласился. И теперь меня поражает странность нахождения кого-то вроде Тэхена в одном месте с кем-то вроде Иджона. Джиён, приехавшая самой последней, суетливо раскладывает на столе морепродукты. Хосок тут же хватает из тарелки креветку, и она шлепает его по ладони, заставляя дождаться всех. Все смеются. Я тоже. Дом залит мягким летним светом, распахнутые двери на небольшой террасе доносят до кухни тихую музыку. Кто-то просто болтает, кто-то спорит. Чонгук уже минут десять доказывает Иджону какую-то очередную космическую теорию. Иджон безуспешно доказывает обратное. Чистый. На кухонной столешнице лежит несколько версий моей книги. Издательство в очередной раз настояло на том, чтобы сделать вариант обложки с фото. Я тянусь к одной из них и беру в руки. Провожу пальцами по гладкой обложке. Чимин замечает это и подходит сзади, опуская руки на мои плечи и мягко сжимая. Тэхен бросает на нас короткие взгляды, но я не вижу в них неприятия. Он будто просто проверяет, что всё нормально, просто убеждается. Всю жизнь я писал о себе через других людей, через чужие судьбы и бесконечные метафоры. А про себя никогда не говорил честно. Наверное, именно поэтому появилась эта книга. Не про алкоголизм, не про потерю памяти, не про аварию, и даже не про Чимина. Хотя, его имя там появляется столько раз, что он точно мог бы получить главную роль в экранизации. Она про отвественность. Про перелом, который произошел со мной, когда я перестал спрашивать жизнь: «За что?». — Продолжишь так много думать, состаришься в два раза быстрее, — Чимин склоняется ко мне со спины и говорит на самое ухо. Я чувствую бег мурашек от его теплого дыхания. Поднимаюсь со стула, чтобы вернуть книгу на место и взять себе только-только заваренный чай. И не могу отказать себе в том, чтобы по пути склониться к Чимину в ответ и бросить тихое: — По-моему, тебе казалось сексуальным мое взросление. Он испускает резкий вздох и быстро проверяет, услышал ли хоть кто-нибудь эти слова. Но нет. Все заняты своими разговорами, а на кухню заходит Намджун, привлекая к себе внимание остальных. И я почти успеваю вернуться на свое место, прежде чем слышу басистое «Хён». Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Тэхеном. Он стоит у выхода на террасу, засунув руки в карманы брюк. Такой же нарочито красивый и такой же раздражающий. Всё как раньше. Кажется, я даже когда-то назвал его настоящей заебой. Ха. — Выйдем? — добавляет он, вздергивая подбородок. Правды ради, я больше не чувствую к нему раздражения. И я киваю, пытаясь не обращать особого внимания на взволнованные взгляды Чимина и Чонгука. Океан встречает нас влажным ветром и свежим запахом. Неподалеку волны разбиваются о берег. Начинает темнеть. Несколько минут мы просто стоим рядом, а потом Тэхен как-то кривовато усмехается: — Если честно, книга хорошая. О, интересно, ему понравились части про себя? — Если честно, от тебя это звучит как оскорбление, — бросаю я. Он смеется, и я вдруг понимаю, что не слышал его смеха уже очень давно. Как будто все последние разы, когда мы случайно пересекались то тут, то там, он был в пристальном ожидании того, что я непременно точно оступлюсь. — Я серьезно, — добавляет он, успокоившись. — Я тоже, — я пожимаю плечами и думаю, что похвала книги вообще не является причиной того, почему он позвал меня сюда. И я решаю начать первым: — Знаешь, я ненавидел тебя. Очень, блять, сильно, — мой голос остается спокойным, потому что больше я этого не испытываю. А он кивает, и я решаю, что, наверное, он не до конца понял, о чем я говорю. — Иногда мне хотелось тебя придушить. — Охотно верю, — и он снова смеется. Я смотрю на него острым прищуром несколько долгих секунд, а потом закатываю глаза и расслабляюсь. Напряжение удивительным образом начинает таять под теплыми лучами закатного солнца. — Я был уверен, что однажды ты его уничтожишь. Что ж, это ожидаемо. Я знаю, что он обо мне думал, знаю, как пытался избавить Чимина от меня, но у всего этого была веская причина, так что черт бы со всем этим. — Охотно верю, — вторю с показательной ухмылкой. — Сейчас я так не думаю, — он делает короткий шаг ближе ко мне и кладет на мое плечо свою ладонь, слабо похлопывая в каком-то дурацком жесте знакомых, которые вынуждены сосуществовать в одном пространстве. — Он счастлив рядом с тобой. В груди что-то болезненно сжимается. Я почти сразу ищу подвох, но его нет. Тэхен просто смотрит на меня со спокойным переливом солнечного блеска в своих глазах. Ему больше не нужно охранять своего драгоценного друга, не нужно бороться со мной. Но даже при всем при этом мы не обязаны вдруг стать лучшими друзьями, и мы оба это понимаем. — Я тоже счастлив рядом с ним. — Вы стали такими скучными, — он закатывает глаза. — Да пошел ты, — почти рыкаю я, но странным образом не испытываю никакой злости. Это становится похожим на что-то придурковатое, когда он вместо ответа, толкает меня в плечо, и на террасу тут же вылетает Чимин, влезая между нами. Это смешит. Так сильно, что я почти перестаю видеть происходящее вокруг, и это кажется еще одним шагом исцеления.

***

583. Океан оказывается холоднее, чем я ожидал. Я хожу босиком по берегу, позволяя воде добраться до моих щиколоток. Чимин стягивает с себя одежду, оставаясь в одних боксерах. Слабое желание прикрыть его от чужих глаз напоминает мне о том, что единственный из всех присутствующих, кого реально может соблазнить что-то подобное, это я сам. Я тихо посмеиваюсь себе под нос и продолжаю ходить из стороны в сторону. — Ты идешь или нет? — кричит Чонгук откуда-то из темноты. — Да вы ебанулись в такую темень в воду лезть! — на террасе появляется недовольный Иджон. Наён и Джиён звонко хихикают, наблюдая за всем этим с нескольких плетеных кресел неподалеку от воды. Волны лениво накатывают на берег, с каждом разом воруя в свои объятия сотни мелких песчинок. Солнце уже почти утонуло за горизонтом, оставив после себя длинную полосу оранжевого света, размазанного по воде. Воздух пахнет солью и свежестью. Из дома доносится музыка. Чонгук несется в воду с разбега и громко плюхается в шипящие волны. Я не купался днем, не хочу купаться и сейчас, но кто-то настырно толкает меня в плечо, и я даже не оборачиваюсь, чтобы узнать виновника. Всё и так понятно. — Нет, Чимин. — Да! — Нет. Он хватает полы моей футболки и тянет вверх. — Да! — У меня больная нога. — Уже три года прошло. — Она всё еще болит. — Врун. Самый настоящий врун. Я начинаю морщиться и шипеть в максимально гиперболизированном недовольстве, но всё же позволяю стянуть с себя футболку. Он смеется, и, боже, как же я люблю этот звук. — Юнги, — настаивает Чимин, когда я отхожу от него на несколько шагов. — М-м? — Иди сюда. — Ну, серьезно? — я почти ною. — Я взрослый человек. — Именно поэтому тебя приходится тащить силой? Он резко дергает меня за руку, и я теряю равновесие, падая в мелкие волны. Прохладная вода мгновенно опаляет кожу и, продолжая удерживать небольшую ладонь Чимина в своей, я дергаю его навстречу, и он с громким смехом валится на меня. Где-то неподалеку Чонгук аплодирует, выходя из воды. Предатель. — Я тебя ненавижу, — тяну я, когда нам приходится подняться и зайти глубже. Раз уж я мокрый, то и пошло всё к черту. — Ты врешь, — отвечает Чимин, когда вода доходит до плеч. Волны планомерно раскачивают нас на своей глади. Первые звезды слабо мерцают в небе. Я смотрю на него, он смотрит в ответ, схватившись за мои плечи, и я понимаю, что, конечно же, я вру. Потому что даже в самые худшие времена я не смог его ненавидеть. — Не так страшно, правда? — мычит он, когда я начинаю оглаживать его мокрое тело под водой. Дом на берегу зажигается теплыми огнями, вода отражает их дрожащими золотыми дорожками. Океан шумит, проживая свою бесконечную цикличность жизни. Чимин двигается ближе. Настолько близко, что я перестаю слышать остальных, перестаю видеть хоть что-то кроме его лица. Его глаза, его улыбка. — Почему так смотришь? — спрашиваю, опуская ладони на его талию. — Как? — его шоколадные радужки тонут в игривых искорках. — Будто мир сейчас взорвется. Он замирает на считанные мгновения, а потом касается моей щеки мокрой ладонью, и я наклоняюсь вперед раньше, чем успеваю подумать. Наши губы мягко сталкиваются, и я чувствую привычное тепло внизу живота. Как же мало ему нужно сделать, чтобы утопить меня в бесконечной любви. Как же мало. Я посасываю его нижнюю губу, слабо прикусываю, а он издает высокий стон. — Эй! Вам вообще не стыдно? — крик Чонгука доносится с берега. — Я всё видел. Мы разрываем поцелуй, и я падаю головой на плечо Чимина, тихо посмеиваясь. Дыхание медленно выравнивается, кто-то еще успевает постыдить нас с берега, и Чимин вдруг резко хватает меня за плечи. Я даже не успеваю понять зачем, только вижу в его глазах знакомый блеск и невероятное желание сотворить какую-нибудь глупость. — Даже не думай. — Поздно. И в следующую секунду мы оба оказываемся под водой. Мир исчезает. Полностью. Звук пропадает первым. Потом свет. Потом всё остальное. Остается только давление чего-то похожего на вакуум вокруг и странная невесомость. Я на короткое мгновение открываю глаза, и силуэт Чимина расплывается передо мной. Его длинные светлые волосы колышутся в воде, ладони всё еще держат меня за плечи. И вдруг происходит что-то настолько знакомое, что сердце пропускает удар. Вода. Тишина. Отсутствие веса. Темнота вокруг. Я снова оказываюсь там, в том месте, где-то между жизнью и смертью, между сном и пробуждением. В том бесконечном мутном пространстве, где я не чувствовал собственного тела, где пытался открыть глаза и вспомнить, что со мной случилось. Похоже. Это так похоже. Тогда я тоже будто куда-то плыл, только разница была настолько огромная, что, если бы я не был в воде, мои глаза бы точно заслезились. Тогда я был один, а сейчас нет. Я снова коротко моргаю и убеждаюсь в том, что Чимин рядом. Что он в моих руках, а я в его. Что он настоящий, живой, теплый. Любимый. Мы выныриваем на жалкую секунду, чтобы сделать вдох, а потом снова погружаемся под воду. Он улыбается. Так счастливо, боже. И я чувствую такую огромную благодарность за всё, что произошло со мной. За больницу, трезвость, собрания, за Хосока и Чонгука, за Иджона, даже за Тэхена, черт бы его побрал. За книгу, за каждый день и каждую секунду, которые привели меня сюда. К этому человеку, к этой жизни. Мы снова выныриваем и жадно хватаем прохладный воздух. С берега слышно шум разговоров. Небо окончательно темнеет. Я срываюсь навстречу Чимину, обхватываю ладонями его лицо и шепчу прямо в губы: — Люблю, люблю, люблю. И именно в этот момент, именно тогда, когда Чимин в ответ покрывает мое лицо короткими поцелуями, я понимаю одну простую вещь. В тот день, когда я открыл глаза после комы, мне казалось, что жизнь закончилась. Но на самом деле только тогда она началась.