Пока не погаснут звёзды

      Утро встретило его неизменной для середины зимы Лондонской погодой, мелкой серой моросью, которая словно висела в воздухе между небом и землёй, не решаясь окончательно стать ни снегом, ни полноценным дождём.       Так и не решившись вечером зайти ни в одну из крошечных спален, проснувшись Гарри ещё несколько минут лежал на потертом диванчике в гостиной, глядя в потолок. Одна нога сползла на пол, шея затекла, но это всё казалось таким незначительным.              Чужой потолок.       Чужой дом.       Чужая жизнь.       Странно, но именно к этому он привыкал тяжелее всего. Не к тому, что он в прошлом. Не к тому что, это не его тело. Не к тому, что вчера вновь разговаривал со Смертью. А к тому, что вокруг него повсюду были следы человека, которым он никогда не был и не станет.       Вчера ему казалось, что дом пуст. Сегодня он понимал, насколько ошибался. Дом был наполнен Альтаиром и Элизой. В каждой книге. В каждом скрипе половиц. В старой чашке возле раковины. В поношенном пальто, которое всё ещё сохло возле двери после вчерашнего возвращения из больницы. Будто хозяин ненадолго отлучился и скоро вернётся.       Гарри резко сел на кровати. Голова пошла кругом, он ухватился за простенькую деревянную резьбу на спинке дивана.       Мысль о том, что этот дом, да и он сам, ждут возвращения Альтаира ему не понравилась. Потому что слишком напоминала прошлую жизнь. После войны он ещё долго ловил себя на том, что ждёт. Что сейчас откроется дверь. Что сейчас войдёт Сириус. Или Ремус. Или Фред. Хоть кто-нибудь. Что всё это окажется ошибкой. Человеческий разум удивительно плохо принимает окончательность. Даже спустя годы.       Особенно спустя годы.       Завтрак нашёлся в шкафу. Половина буханки хлеба. Немного масла. Банка дешёвого джема. Судя по всему, Альтаир и Элиза никогда не голодали по-настоящему, но и богато не жили. Каждая вещь в доме словно говорила об этом. Осторожность. Экономия. Привычка считать деньги. Гарри поймал себя на мысли, что совершенно не представляет, сколько стоила жизнь такого человека.       В его мире всё давно измерялось иначе. Министерскими бюджетами. Расходами Аврората. Грандиозными цифрами, которые перестают что-либо значить. А здесь целая неделя могла зависеть от стоимости свечей. От этой мысли стало неловко.       Письма он достал после полудня. Не потому что собирался читать чужое. Просто снова открыл коробку. Зачем? Он сам не знал, наверное вина за то, что он украл чужую жизнь толкала его на то, чтоб попытаться хоть как-то оправдать своё нынешнее положение. Отвратительная, постыдная надежда на то, что смерть для этого парня была не лишением, а освобождением.       Бумага пахла пылью и временем. Некоторые письма были настолько старыми, что уголки начали крошиться под пальцами. Большинство принадлежали Мариусу. Короткие записки. Смешные зарисовки. Списки покупок. Обрывки бытовой жизни двух молодых людей, которые отчаянно пытались построить своё счастье там, где никто не хотел его видеть. Элли, Я всё-таки купил тот шкаф. Да, именно тот ужасный шкаф, над которым ты смеялась. Нет, я не передумал. Да, он кривой. Нет, мне не стыдно.       На обратной стороне было приписано другим почерком: Тебе должно быть стыдно.       Ниже: Никогда.       Гарри поймал себя на том, что улыбается. Улыбка исчезла в это же мгновение, потому что дальше пошли другие письма. Первое было написано строгим женским почерком. Без подписи. Она и не требовалась. Некоторые люди умеют превращать бумагу в обвинение. Элиза. Отец готов сделать вид, что произошедшего никогда не было. Ты всё ещё можешь вернуться домой. Ты молода. Никто не станет напоминать об этой ошибке. Ребёнка можно будет устроить.       Всего одна строчка. «Ребёнка можно будет устроить»       Гарри перечитал её дважды. Медленно положил письмо обратно. Он, к сожалению, прекрасно понимал, что скрывается за этими словами. Слишком хорошо понимал.       Следующее письмо было написано спустя несколько лет. Почерк тот же, но тон уже другой. Усталый. Безнадёжный. Как выглядит мальчик? У него твои глаза? Иногда мне кажется, что мама тайком хранит твою школьную колдографию. Она думает, что никто не знает.       Ниже шла ещё одна строчка.       Нерешительная.       Будто её добавили в последний момент. Я скучаю по тебе.       На этом письмо заканчивалось.       Последний лист оказался даже не письмом. Скорее черновиком. Сложенным много раз. Исправленным. Перечеркнутым. Переписанным. Гарри сам когда-то писал похожие письма. Тем, кому не хотел писать, но избежать этого возможности не было. Лорд Арктурус Блэк,       Первая строка была перечёркнута. Вторая тоже. Третья осталась. Я понимаю, что не имею права просить, но Альтаир является сыном Мариуса Блэка. Если со мной что-либо случится, я прошу лишь об одном. Не оставляйте его одного.       Дальше шло ещё несколько строк. Зачёркнутых настолько яростно, что разобрать их было невозможно. Только в самом низу оставалась подпись. Элиза Розье.       Не Блэк.       Никогда не Блэк.       Ответ лежал рядом. Короткий. На дорогой бумаге. Написанный уверенной рукой человека, который привык, что его слова не оспаривают. Мисс Розье, Ваше письмо получено. Пока мальчик находится под вашей опекой, вопрос не имеет значения. Если обстоятельства изменятся, род рассмотрит ситуацию в соответствии со своими обязанностями. А. Блэк       Ни одного лишнего слова.       Ни одного обещания.       Ни одного отказа.              Гарри отвел взгляд от подписи и аккуратно сложил письмо обратно.       Странно.       Он ожидал большего.       Большей жестокости.       Большего безразличия.       Чего угодно.       Но не этого.       Это был ответ человека, который не хотел брать ответственность за чужую жизнь. Но и полностью отвернуться не смог. Наверное, именно поэтому он раздражал сильнее.

***

      Когда старые настенные часы пробили семь вечера, Гарри уже стоял возле двери. На нём было единственное приличное пальто Альтаира. Оно у Альтаира в принципе было единственное. В кармане брюк лежала старая фотография. Сам не зная зачем, он забрал её с собой.       Хлопок аппарации прозвучал в доме неожиданно громко. Кричер появился посреди комнаты точно так же, как вчера.       Старый.       Недовольный.       Похожий на ожившую претензию ко всему миру.       — Время пришло.       Ни приветствия.       Ни объяснений.       Гарри почти почувствовал облегчение. Некоторые вещи действительно не меняются.       — Тогда идём.       Кричер посмотрел на него долгим пристальным взглядом, будто снова пытался понять, кто перед ним стоит. Потом протянул тонкую узловатую ручку.       — Держитесь.       Гарри коснулся его плеча.       Мир дёрнулся.       Сложился.       Рассыпался.       И через мгновение под ногами оказался чёрный камень.       Площадь Гриммо встретила его тишиной. Высокие тёмные дома поджимались друг к другу, словно прятались от мира, а прямо перед ним возвышался дом номер двенадцать.       Старый.       Мрачный.       И почему-то живой.       Не буквально.       Хуже.       Как живыми бывают очень старые леса. Очень старые замки. Очень старые семейные тайны. Дом смотрел на него. Оценивал. Запоминал.       Кричер уже открывал дверь. Из глубины коридора тянуло старым деревом, магией и чем-то неуловимо знакомым. Чем-то, что Гарри не мог определить.       — Мистер Альтаир Блэк прибыл, хозяин, — объявил домовик в темноту.       Где-то впереди едва слышно перевернулась страница. Закрылась книга. И только тогда до Гарри окончательно дошло – дороги назад действительно больше нет.