«Игра на два фронта»

Два года — срок достаточно долгий, чтобы трава проросла сквозь асфальт, и достаточно короткий, чтобы глубокие шрамы на человеческой душе продолжали ныть к непогоде. Сеул не заметил отсутствия Ким Сокджина. Город всё так же задыхался в утренних пробках, сверкал неоном Каннама и гнал молодых и амбициозных по карьерным лестницам, безжалостно перемалывая тех, кто давал слабину. Но в той маленькой вселенной, где когда-то существовала сплочённая семёрка друзей, эти два года провели тектонический сдвиг. Прежний карточный домик рухнул в ту самую декабрьскую ночь, и его осколки ранили каждого — даже тех, кто оставался лишь безмолвным зрителем. Ким Намджун окончил университет с отличием. Его прочили в блестящие адвокаты, и он оправдал ожидания: сейчас он работал младшим партнёром в одной из ведущих юридических фирм Сеула. Строгие костюмы-тройки, дорогие очки в тонкой оправе и тяжёлый кожаный портфель сделали его образ безупречным. Он добился успеха, о котором мечтал на первом курсе. Но в его глазах поселилась глухая, взрослая усталость. Намджун больше всех корил себя за случившееся. Его аналитический ум, способный распутать самое сложное судебное дело, пасовал перед простой человеческой слепотой. Он ведь видел, как Чонгук манипулировал Джином. Видел и молчал, считая, что «взрослые люди сами разберутся». Эта интеллигентная трусость теперь стояла у него костью в горле. Каждый раз, подписывая очередные документы, Намджун ловил себя на мысли, что не смог защитить самого близкого человека, когда тот нуждался в защите. Чон Хосок открыл собственную танцевальную студию в престижном районе. Его имя стало брендом в танцевальной индустрии, к нему выстраивались очереди из айдолов-трейни. Он добился финансовой независимости и профессионального признания, но его знаменитый, заливистый смех, который раньше мог поднять на ноги мёртвого, стал тише. Он больше не был «надеждой» компании, потому что самой компании больше не существовало. Хосок отчаянно пытался склеить разбитое. В первые полгода он обрывал телефоны Тэхёна, караулил его у университета, умолял сказать, где Джин. Но Тэхён оставался кремнем. Хосок не был виноват в подлости Чонгука, но он чувствовал свою вину за то, что в тот роковой вечер позвал всех в бар, став невольным режиссёром финала. Теперь Хосок направлял всю свою нерастраченную энергию в танец, выматывая себя до полусмерти, лишь бы не возвращаться в тихую, пустую квартиру. Самым мрачным стал Мин Юнги. Его музыкальный талант наконец заметили: он подписал контракт с крупным лейблом в качестве продюсера. Его треки занимали первые строчки чартов, его студия теперь ломилась от дорогого оборудования. Но сам Юнги, казалось, окончательно ушёл в подполье своей души. Тот удар, который он нанёс Чонгуку в день исчезновения Джина, провёл окончательную черту между ним и младшими. Юнги полностью прекратил общение с Чонгуком и Чимином. Он поддерживал связь только с Намджуном и Хосоком. Иногда они собирались втроём в той самой шашлычной, заказывали соджу, молча смотрели на три пустых стула рядом и пили не чокаясь. Юнги чувствовал глухую, давящую несправедливость: Джин ушёл, оборвав контакты со всеми, наказав невиновных за грехи эгоистов. Юнги не обижался на Джина — он слишком хорошо понимал, что когда человеку снимают кожу, ему больно от любого прикосновения, даже дружеского. Но эта потеря оставила в груди Мин Юнги сквозную дыру, которую не могла заполнить ни одна самая успешная мелодия. А что же Чонгук и Чимин, ради союза которых была принесена столь страшная жертва? Они остались вместе. План Чонгука сработал на сто процентов: Чимин вернулся к нему, осознав, что не может видеть Чонгука с кем-то другим. Чонгук за два года тоже вырос — он стал ведущим спортсменом университета, завоевал несколько престижных медалей по плаванию, его тело возмужало, а черты лица потеряли мальчишескую округлость, став резкими и хищными. Чимин продолжал блистать на сцене, став ведущим сольным танцором академии. Внешне они казались идеальной, красивой парой из студенческих журналов. Но внутри их союза поселился невидимый, удушливый призрак Ким Сокджина. Они никогда не вели долгих разговоров по душам. Стоило Чимину приготовить на завтрак что-то простое, как Чонгук невольно вспоминал изысканные, тёплые обеды Джина. Стоило Чимину закапризничать или потребовать внимания (а Чимин оставался эгоцентричным), как Чонгук ловил себя на глухом раздражении, вспоминая абсолютное, жертвенное терпение старшего хёна. Чонгук получил свой приз. Но приз оказался отравленным. Он больше не мог любить Чимина так же слепо, как раньше, потому что цена этой любви теперь исчислялась чужой сломанной жизнью и полным одиночеством. Чонгук стал замкнутым, циничным. Он часто пил по вечерам в одиночку, глядя на экран телефона, где в чёрном списке навечно застрял номер, который больше никогда не ответит. Ким Сокджин исчез из Кореи спустя три месяца после тех событий. Поняв, что даже в Квачхоне воспоминания душат его, он принял радикальное решение — подал документы на программу международного обмена и уехал в Лондон. Великобритания встретила его вечными дождями, серым небом и спасительной анонимностью. Здесь, в огромном мегаполисе, никто не знал Ким Сокджина. Никто не знал, как жестоко его предали, никто не смотрел на него с жалостью. Джин поступил в магистратуру по направлению «Управление в сфере искусства и гостеприимства». Он учился как проклятый, спасаясь от мыслей в бесконечных лекциях и библиотеках. Лондон изменил Джина. Прежний мягкий, домашний парень, который пёк печенье и шутил глупые шутки, остался в сеульском переулке. Новый Сокджин носил строгие длинные пальто, элегантные шарфы, безупречно владел английским и обзавёлся холодным, сдержанным шармом. Он научился держать дистанцию. Он улыбался вежливо, но его глаза оставались спокойными и непроницаемыми, как воды Темзы. Он добился успеха: ещё до окончания магистратуры его пригласили на стажировку в одну из престижных галерей современного искусства в центре Лондона. Его ценили за острый ум, исполнительность и безупречный вкус. Единственным человеком, который связывал его с прошлой жизнью, был Ким Тэхён. Тэхён сдержал своё обещание. За эти два года он превратился из странного студента-художника в многообещающего, востребованного фотографа и живописца. Его выставки собирали критиков, его визуальный стиль называли «болезненно прекрасным». Тэхён стал взрослее, его взгляд притягивал и пугал одновременно. И всё это время он жил на два города. Каждые каникулы, каждые свободные три дня Тэхён покупал билет на самолёт до Лондона. Ему было плевать на цену, плевать на усталость от двенадцатичасовых перелётов. Главное — он летел к Джину. Они проводили эти дни в маленькой квартире Джина в районе Сохо. Тэхён готовил для него (научившись этому специально ради старшего), они гуляли по Гайд-парку под огромным зонтом, молча сидели в уютных пабах. Тэхён ни разу за эти два года не перешёл черту. Он видел, что Джин всё ещё лечит свои раны, что его доверие к миру уничтожено. Тэхён не давил. Он просто был рядом — незыблемый, верный, готовый уничтожить любого, кто посмеет снова обидеть Ким Сокджина. Конечно, Тэхён встречал в Сеуле Намджуна, Юнги и Хосока. Старшие хёны смотрели на него с немой мольбой, пытаясь узнать хоть каплю информации о Джине. Тэхёну бывало чисто по-человечески обидно за них — он понимал, что Юнги и Намджун не виноваты. Но его верность Джину и его тёмная, ревнивая собственническая натура перевешивали всё. Тэхён молчал. Он лишь холодно кивал им при встрече и проходил мимо, унося тайну Джина в своём кармане. — Как там Сеул, Тэхён-а? — спросил Джин в один из дождливых лондонских вечеров, лениво помешивая чай в кружке. Они сидели на широком подоконнике, глядя на размытые огни ночного города. Тэхён, сидевший напротив и набрасывавший портрет Джина в скетчбуке, на секунду замер. Он внимательно посмотрел на старшего. За эти два года Джин впервые сам спросил о родине. — Сеул как Сеул, хён, — тихо ответил Тэхён, возвращаясь к рисунку. — Намджун-хён стал большим юристом. Юнги-хён пишет хиты для всей страны. Хосок открыл студию. Они... они очень скучают по тебе, хён. На самом деле скучают. Намджун каждый раз смотрит на меня так, будто готов на колени встать, лишь бы узнать, что ты жив. Джин промолчал. Он перевёл взгляд на стекло, по которому барабанили капли дождя. В его груди давно не было той разрывающей боли, осталась лишь глухая, светлая грусть. Он понимал, что Намджун, Юнги и Хосок пострадали без вины. Они были хорошими друзьями. Но вернуться к ним тогда означало вернуться в ту среду, где дышал Чонгук, а этого Джин вынести не мог. — Я рад за них, — негромко произнёс Джин, и в его голосе впервые за два года послышались прежние, мягкие нотки. — Они заслужили этот успех. Они хорошие люди, Тэхён. Тэхён поднял глаза от блокнота. Сердце забилось быстрее. Он почувствовал, что лед в душе Джина наконец начал таять. — Хён... твоя стажировка заканчивается в следующем месяце, — осторожно начал Тэхён, закрывая скетчбук. — Британский музей и сеульская галерея «Кукхэ» организуют совместную выставку в Корее. Куратор из Лондона летит туда. Они... они ведь предложили эту должность тебе? Джин вздохнул, делая глоток чая. Он посмотрел на Тэхёна — повзрослевшего, преданного, который провёл эти два года, охраняя его покой. Джин понимал, что нельзя бегать всю жизнь. Раны затянулись, оставив плотные, нечувствительные шрамы. Он больше не был тем слабым мальчиком, которого можно было растоптать. Он стал сильнее. — Да, Тэхён-а, — Джин мягко улыбнулся, и эта улыбка была живой. — Они предложили её мне. И я согласился. Через три недели я возвращаюсь в Сеул. Майский Сеул встретил Ким Сокджина ароматом цветущей акации и тёплым, ласковым ветром. Презентация международной выставки в галерее «Кукхэ» была главным культурным событием сезона. Зал был полон высокопоставленных гостей, журналистов и ценителей искусства. Шампанское искрилось в бокалах, свет софитов отражался от глянцевых рам картин и скульптур. Ким Сокджин стоял в центре главного зала, окружённый группой корейских и британских инвесторов. На нём был безупречно скроенный тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука с расстёгнутой верхней пуговицей, а тёмные волосы были аккуратно уложены назад, открывая красивый, волевой лоб. Он уверенно, на безупречном английском общался с иностранными гостями, мягко улыбаясь и жестикулируя. В нём больше не было и следа прежней студенческой простоты — теперь это был состоявшийся, успешный и уверенный в себе мужчина, притягивающий к себе сотни взглядов. Тэхён стоял чуть поодаль, с профессиональной камерой в руках, официально документируя выставку. Но его объектив то и дело ловил только одно лицо. Тэхён гордился. Он знал, сколько сил ушло у Джина на это перерождение. В этот момент массивные стеклянные двери галереи открылись, впуская новую группу посетителей. Намджун, Юнги и Хосок пришли вместе. Юнги пригласили как известного продюсера, написавшего саундтрек для промо-ролика выставки, а Намджун и Хосок пришли поддержать друга. Они медленно шли по залу, рассматривая экспонаты, пока Хосок вдруг резко не замер на месте, едва не выронив бокал из рук. — Ребята... — севшим, дрожащим от шока голосом прошептал Хосок, хватая Намджуна за рукав пиджака. — Посмотрите туда. В центр зала. Это... этого не может быть. Намджун и Юнги синхронно повернули головы в указанном направлении. Время словно остановилось. Гул голосов, музыка, звон бокалов — всё исчезло, превратившись в звенящую тишину. В десяти метрах от них стоял Ким Сокджин. Живой. Настоящий. Ещё более красивый, статный и недосягаемый, чем прежде. У Намджуна перехватило дыхание, очки чуть съехали на переносицу. Юнги, обычно холодный и непроницаемый, замер, его глаза округлились, а бледные щеки тронул едва заметный румянец от переполнявших чувств. Они нашли его. Человек, по которому они тосковали два долгих года, из-за которого разрушилась их юность, стоял прямо перед ними. Джин, словно почувствовав этот тройной, обжигающий взгляд, медленно повернул голову. Его глаза встретились со взглядами Намджуна, Юнги и Хосока. На долю секунды на лице Джина промелькнуло замешательство, а сердце сделало привычный, болезненный удар, напоминая о прошлом. Но броня, выкованная в лондонских туманах, сработала безупречно. Джин не отвёл глаз, не испугался и не побежал. Он мягко извинился перед иностранными коллегами, передал свой бокал официанту и спокойным, размеренным шагом направился прямо к своим старым друзьям. Каждый его шаг отзывался в груди Намджуна, Юнги и Хосока ударом колокола. Они не знали, чего ждать: ледяного презрения, криков или требования уйти. Джин остановился в двух шагах от них. Он внимательно оглядел каждого: строгий костюм Намджуна, уставшие, но такие родные глаза Юнги, поджатые губы Хосока. В его душе больше не было ненависти к ним. Только понимание того, что они тоже были жертвами. — Привет, Намджун-а. Юнги-я. Хосок-а, — тихо, но удивительно мягко произнёс Джин, и на его губах появилась едва заметная, но искренняя улыбка. — Давно не виделись. Вы... очень изменились. Поздравляю с вашими успехами. Я всё знаю. Хосок всхлипнул, быстро отвернувшись и вытирая глаза ладонью. Намджун сделал шаг вперёд, его голос сорвался: — Хён... Боже, хён... Прости нас. Прости, что мы тогда... — Не надо, Джун-а, — Джин мягко положил руку на плечо Намджуна, прерывая его. Его прикосновение было тёплым. — Вы ни в чём не виноваты. Я слишком поздно это понял, но... я не держу на вас зла. Всё в порядке. Правда. Юнги медленно выдохнул, чувствуя, как огромная, двухлетняя плита вины наконец сползает с его плеч. Он посмотрел на Джина с глубоким, бесконечным уважением. Джин простил их. Не устроив драмы, просто принял обратно в свою жизнь. Но эта идиллия длилась недолго. Сзади, со стороны входа, послышались новые шаги. На выставку, опоздав из-за пробок, приехали те, кого здесь никто не ждал. Чонгук шёл, держа Чимина за руку, лениво оглядываясь по сторонам. Он пришёл сюда только потому, что Чимин очень хотел посмотреть на британскую экспозицию. Чонгук выглядел великолепно: чёрная рубашка, дорогие часы, уверенная походка успешного спортсмена. Но его лицо оставалось привычно скучающим. До тех пор, пока он не посмотрел в центр зала. Чонгук замер как вкопанный. Его рука, державшая ладонь Чимина, мгновенно ослабла, и пальцы Чимина выскользнули из его хватки. Вся его напускная уверенность, его цинизм и спортивная выдержка испарились в одну секунду. Зрачки Чонгука расширились, а лицо стало бледнее холстов на стенах. Перед ним, в окружении Намджуна, Юнги и Хосока, стоял Ким Сокджин. Но это был не его Джин. Не тот мягкий, влюблённый мальчик, который плакал от его поцелуев и заглядывал в глаза, прощая любую холодность. Перед Чонгуком стоял шикарный, уверенный в себе, холёный мужчина, от которого веяло недосягаемым лондонским лоском и ледяным спокойствием. Чимин рядом тоже замер, прикрыв рот ладонью от шока. Чонгук сделал нерешительный шаг вперёд, его сердце колотилось так, словно готово было пробить рёбра. Два года серой пустоты, два года позднего, удушающего раскаяния хлынули наружу. Ему хотелось подбежать, упасть на колени, схватить эти длинные пальцы и кричать: «Хён, прости меня! Я был дураком, я всё понял, я задыхался без тебя!» Джин почувствовал это приближение. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на Чонгука. Взгляд Джина был абсолютно пустым. В нём не было боли, не было злости, не было той яростной ненависти, на которую Чонгук хотя бы надеялся (ведь ненависть — это тоже чувство). В глазах Ким Сокджина отражалось лишь вежливое, ледяное безразличие к абсолютно чужому человеку. Словно Чонгук был просто деталью интерьера. Прохожим на улице. Никем. В этот момент между Джином и Чонгуком бесшумно выросла высокая фигура. Ким Тэхён сделал шаг вперёд, закрывая Джина своим телом от взгляда младшего. Тэхён опустил камеру, его лицо превратилось в каменную маску, а взгляд, устремлённый на Чонгука, был полон торжествующего, жестокого превосходства. Тэхён не произнёс ни слова, но весь его вид говорил: «Я предупреждал тебя, Чонгук. Ты потерял его навсегда. И теперь он мой». Джин мягко коснулся локтя Тэхёна, возвращая его внимание к себе, и снова повернулся к Намджуну, Юнги и Хосоку, полностью игнорируя застывшего вдали Чонгука. — Ребята, выставка скоро заканчивается, — мягко сказал Джин рарням. — Как насчёт того, чтобы поехать в ту нашу старую шашлычную? Я угощаю. Нам нужно многое обсудить. — Да, хён... Конечно! — Хосок радостно закивал, вытирая последние слёзы. Намджун и Юнги улыбнулись — открыто и облегчённо. Они двинулись к выходу всей группой: Джин, Тэхён, Намджун, Юнги и Хосок. Они шли вместе, громко разговаривая, восстанавливая разрушенные связи, возвращая свою законную дружбу. Они прошли мимо Чонгука и Чимина. Джин даже не повернул головы в их сторону, продолжая слушать, что ему говорил Юнги. Он прошёл мимо Чонгука так близко, что его пальто мазнуло по куртке младшего, обдав его тем самым шлейфом лондонского парфюма — холодного, дорогого и абсолютно чужого. Чонгук остался стоять посреди шумного, сверкающего зала галереи. Его трясло. В горле застрял невысказанный, удушливый крик. Он вернул Чимина, он добился успеха в спорте, у него было всё, о чём он мечтал два года назад. Но сейчас, глядя на уходящую спину Ким Сокджина, окружённого их старыми друзьями и преданным Тэхёном, Чонгук окончательно понял: он проиграл свою главную битву. Он остался один в своей вечной, выжженной зиме, в то время как Ким Сокджин уходил в своё новое, счастливое лето. И пути назад больше не было.