Туманная гора

  «Тогда они, обратившись к Будде, сказали:  

"Мы получаем всё для жизни, питаясь мясом; 

как мы теперь будем поддерживать 

своё существование?"»

(Исин, комментарий к “Махавайрочана-сутре”, VII–VIII вв.)

 

Горы на севере Хонсю

Май 1864 года

元治元年

      Крики. Крики сливались в единый гомон, тонули в вое ветра и треске пламени. Не разобрать, не вычленить ни единого слова. Кто-то хватал её за рукава, тянул назад и просил, просил, — о чём-то просил. Она не вслушивалась. Рванулась вперёд, чувствуя, как тяжёлое учикакэ сползает с плеч, прежде чем так и остаться в чужих руках, что пытались её удержать. Ей даже почудилось, что стало легче дышать, а пропитавшийся кровью, дымом и порохом воздух на миг показался слаще, чем в выхоленном замковом саду после весеннего дождя.        Всего на миг. После едкий дым вновь ударил в нос, выдавливая из лёгких остатки воздуха.        Не выдержав, Саэко зашлась в кашле.       — Ещё раз, — донеслось до неё сквозь толщу боли и звона в ушах.       Саэко выбросило из видения быстрее, чем она успела открыть глаза и почувствовать хоть что-то, кроме едкого привкуса гари на языке. Зато секунды восстановления тянулись так долго, что она чувствовала себя улиткой, на которую наступили и раскрошили раковину вдребезги. Хотелось бежать. Спрятаться в сухой коряге, забиться в любую щель. Но неповоротливый, израненный слизняк сбежать от впившихся в спину остатков собственной раковины не мог.       Изо всех сил стараясь остаться неподвижной, Саэко принялась медленно выдыхать через рот. Собственно, дышать — всё, что было в её силах. Боль приходила и уходила сама. Да, пусть не сразу, уходила. Нужно было только вынести её с достоинством.       Раньше Саэко корчилась в агонии на полу и выла от боли, чем лишь вызывала у тёти ещё большее раздражение. Сейчас же она научилась терпеть молча и не выходя из сэйдза. Хотя требовательная наставница этот прогресс если и приметила, то виду не подавала.       — Тётушка, м-может быть... позволите мне взять небольшой перерыв? — севшим голосом попросила Саэко.       Взгляд тёти Ран, казалось, мог бы запросто вскрыть ей череп и вытащить на свет ту злосчастную натянутую струну, от которой всё ещё так звенело в ушах.       — Перерыв от чего я должна тебе дать? От этих твоих жалких рыбьих трепыханий?       “Но в этот раз у меня получилось лучше!” — вертелось у Саэко на языке.        — Твоя мать даже после смерти умудряется портить нам всем жизнь, — вырвалось у тёти Ран прежде, чем она поморщилась и со вздохом прикрыла глаза, пытаясь подавить накатившее раздражение.        В ответ на очередной комментарий о матери Саэко лишь молча вжала голову в плечи. Тётя припоминала девушке мать, когда злилась или разочаровывалась в ней. И происходило это так часто, что Саэко в конце концов перестала это воспринимать как настоящие нападки. Это превратилось в... просто шум, который нужно было перетерпеть. Молча.       Тётю можно было бы даже назвать красивой. Редкие путники, которым дозволялось переступить порог дома Такаясу, сворачивали себе шеи, глядя ей вслед, и иной раз робели перед тётей Ран даже сильнее, чем перед самой старейшиной. Хотя, может, дело было в её доминирующей ауре. Про себя Саэко шутила, что, когда Такаясу Ранко изволит встать, стоящим полагается сесть, а сидящим распластаться на полу, ведь только из положения как можно более низкого можно в полной мере испытать благоговейный трепет перед сияющей госпожой.       Ранко была женщиной в самом расцвете сил, с худощавым вытянутым лицом и длинными иссиня-чёрными волосами, едва тронутыми сединой у висков. У неё были яркие янтарные глаза, но она так часто щурила их или держала полуприкрытыми, что об этом можно было легко забыть. Большую часть времени они скорее походили на чёрные бездонные щёлочки маски Но, чем на настоящие глаза. Однако маска по крайней мере улыбалась, а у тёти Ран на лице уже пролегли глубокие носогубные складки оттого, что уголки её губ постоянно стремились вниз к подбородку.       — Старшая госпожа, — послышался мелодичный голос из-за закрытых дверей, — прошу прощения за то, что прерываю урок, но старейшина просит вас явиться в главный зал.       Мысленно благодаря Будду за повод, чтобы тётя Ран наконец перевела своё внимание с Саэко на кого-то другого, девушка взглянула на сёдзи. На их бумажной, просвечивающей от солнца поверхности виднелась тень, согнувшаяся в поклоне.       — В чём дело? — спокойно спросила тётя Ран.       — В резиденции гость, — ответили снаружи.       — Спасибо, Угуйсу, можешь идти.       Гость?       Внутри зашевелился интерес. Гости нечасто посещали резиденцию Такаясу. Об этом месте было сложно узнать и ещё сложнее было сюда добраться. Зато те, кто удостаивались аудиенции у старейшины, всегда были людьми исключительными. Конечно, они приходили с разными проблемами, ведь от хорошей жизни мало кто станет искать лис-предсказательниц. Но для Саэко, что всю жизнь была заперта в четырёх стенах и каждый день видела одни и те же лица, паломники извне были глотком свежего воздуха.       — Слишком радостное лицо, — заметила тётя Ран, и в голосе её зазвенела сталь. — Уже полегчало?        — Простите, — тут же потупилась Саэко.        Тётя взяла со стола коралловую шпильку, по которой незадачливая ученица должна была прочитать прошлое предыдущей хозяйки, и завернула её в шёлковый платок. Откуда Ранко её принесла, Саэко понятия не имела и, судя по тому, что ей удалось разобрать из вороха невнятных видений, не то, чтобы очень хотела знать. Не красивая безделушка, а орудие пыток.        — На сегодня достаточно, — произнесла наставница и с непроницаемым лицом поднялась из-за стола.       Саэко осталась сидеть на месте, провожая взглядом тяжелый, расшитый цветами глицинии подол учикакэ тёти. Не говоря больше ни слова, Ранко вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Несколько мгновений девушка напряженно вслушивалась в удаляющийся шорох тканей за стеной, прежде чем потянуться за лежащим на столе амулетом — тонкой полоской фиолетового шёлка на стальной застёжке. Задрав рукав, Саэко закрепила его на предплечье и лишь тогда, ощутив привычное давление амулета, наконец смогла выдохнуть.       И всё-таки... тётя Ран явно в ней разочарована.        Чувствуя себя всё тем же раздавленным слизняком, Саэко легла на пол и, поджав ноги, с головой укуталась в парчовую накидку.        Да что уж говорить, она и сама в себе разочарована. Наследница лис-предсказательниц, которая вообще не умеет предсказывать. Это же просто смешно. Не было ничего удивительного в том, что тётя Ран не позволяла ей встречать паломников наравне с собой и старейшиной. Должно быть, опасалась, что официальное представление такой наследницы превратит род Такаясу в посмешище.        Не зная куда себя деть, Саэко вылезла из-под учикакэ и бросила взгляд на токоному, где на небольшой платформе стояла изящная бива с двумя серебряными полумесяцами на корпусе. Недолго думая, девушка подползла ближе и, взяв с музыкальный инструмент с подставки, села. Пальцы привычно проверили струны.       На полке лежала нотная тетрадь “Повести о доме Тайра”, но настроения сыграть что-то конкретное не было. Саэко бессмысленно дёрнула струны, позволив короткой вибрации заполнить комнату.       Бива была подарком отца. И, пожалуй, единственным вещественным напоминанием, что отец у неё всё же был.       Тётя Ран часто сетовала на её родителей. Немудрено: младшая госпожа Такаясу и... óни. Демон.        Такой позор, такая досада. Наследница-то уродилась с поломанным даром.       Струны возмущённо взвизгнули под её рукой.        А ведь отец был знатным они, не каким-то проходимцем. Его род владел землями в южных провинциях и жил в роскоши. Как глава, отец не раз обращался к старейшине, бабушке Саэко, с просьбой отдать им её. Такаясу не подпускали мужчин к воспитанию наследниц, однако маленькой Саэко в качестве исключения позволили гостить в резиденции отца.       Но чем старше она становилась, тем с меньшей охотой её отпускали. Пока однажды старейшина не вынесла окончательное решение — больше никаких поездок к отцу. И как бы Саэко не упрашивала, уговорить бабушку пересмотреть своё мнение или хотя бы узнать причину у неё не получилось.       Она потянулась за плектром бачи и перехватила биву поудобнее.       Последний раз она была у них... о, так давно, что даже образ отца начал стираться из её памяти. Саэко помнила те поездки обрывочно, словно порванную на множество маленьких кусочков гравюру: залитую солнцем веранду и сад, бамбуковый лес, выглядывающий из-за изгороди, развлекающие её старшие братья, раскатистый смех отца и его игра на биве. У него было много бив, но особенно любимой была статная чёрная, с нарисованным на корпусе золотым павлином. Маленькой Саэко нравилось подбираться поближе к отцу, когда он играл. Из-за дрожащих от ударов струн ей казалось, что перья павлина развевает ветер.       Она с силой ударила плектром по корпусу, зацепляя струны, и от звука удара, казалось, задрожали стены. Затем ещё раз и ещё.        У Саэко никогда не было учителя игры на биве. Она училась сама и лишь пыталась подражать стилю отца, такому, каким его помнила: жесткому, сильному, порой даже агрессивному. Воинственному. Тётя Ран никогда не одобряла её привязанность к подарку отца. На что Саэко отвечала:       — Заберите.        Это была единственная дерзость, которую она когда-либо себе позволяла высказать тёте в лицо. И биву Ранко у неё так и не забрала.        — Я так погляжу, занятие было не особо удачным?        От неожиданности Саэко чуть не выронила бачи. Поглощённая игрой, она совсем не заметила, что в дверях, плечом облокотившись на одну из сёдзи, стоял юноша и неотрывно смотрел на неё.       — Каору, — она вернула биву и бачи на место и поднялась на ноги, — прости, я не слышала, что ты зашёл. Давно тут стоишь?       — Да вот как вибрацию почувствовал, так и прибежал, — он кивнул на дверную перекладину над своей головой. — Подумал, что землетрясение началось. А это, оказывается, драгоценная госпожа пытается сравнять резиденцию с землёй.        Губы дрогнули в улыбке. Едва ли ей бы хватило сил разрушить дом Такаясу. Нет, этот дом стоял задолго до рождения Саэко... и рухнет, верно, только если упадёт сама гора, на которой он стоял.       Подобрав длинный подол учикакэ, Саэко подошла к Каору и с усталым вздохом уткнулась лбом ему в плечо. — Всё прошло настолько плохо?        Почти не отстраняясь, Каору потянулся к двери и поспешил её закрыть. Сёдзи отозвались тихим дребезжанием, скрывая их от бдительных взглядов слуг.        — Нет, — коротко пробурчала Саэко ему в грудь, — как обычно.        Тёплые руки мягко коснулись её плеч, и девушка впервые за сегодня наконец-то почувствовала, что может немного выдохнуть.       — Тётка твоя совсем не жалеет тебя.       — Она никого не жале...       — Чего-чего? — переспросил Каору, слегка посмеиваясь.        — Никого не жалеет, говорю!        — Ну это правда. Но мне в последнее время везёт, она меня сейчас просто игнорирует.       — Я бы тоже хотела, чтобы она меня игнорировала...       — Для этого, боюсь, придётся стать мужчиной.        Саэко тихонько прыснула. Да уж, непосильная задачка. Сложнее было разве что заслужить одобрение Ранко.        В доме Такаясу мужчин не было. Ну, кроме Каору. И хотя он и одевался в одежду слуг, и даже подбирал волосы лентой на их манер, он никогда не стоял вровень с множеством бесшумных кицунэ, снующих по поручениям туда-сюда, следящих за порядком или готовящих обед. Поэтому если бы у Саэко спросили, кем же Каору был в доме Такаясу, она бы не смогла с ходу ответить.        Каору был... Каору?        Пожалуй, его “должность” можно было так и назвать. И обязанность у него была одна единственная: быть Каору.        Формально единственными мужчинами, которым официально дозволялось переступить порог резиденции белых лис, были паломники и гости, надеявшиеся получить аудиенцию у старейшины. Но даже они не оставались здесь надолго. На памяти Саэко, гость, задержавшийся дольше всех, провёл у них две недели — и то лишь потому, что разбойники на горной дороге пырнули его ножом, и обитательницам дома Такаясу пришлось его выхаживать, пока он не смог встать на ноги.        Словом, для Каору было сделано исключение. И именно это исключение стало камнем преткновения между тётей и старейшиной, бабушкой Саэко. Девушка не раз слышала, как обычно во всём подчиняющаяся старейшине тётя Ран раздражённым шёпотом, больше напоминающим кошачье шипение, вопрошала, когда же “этот щенок” уйдёт отсюда прочь. Но сколько бы Ранко ни напоминала бабушке о негласных правилах дома Такаясу, которые всегда соблюдались безукоризненно, Каору вот уже много лет оставался в резиденции. Саэко даже толком и не помнила, когда именно и почему он оказался здесь. Ей казалось, что он был с ней почти всю жизнь.       — Ты, кстати, слышал, что у нас гость? — спросила вдруг Саэко, отстранившись.        — Да, старейшина уже принимает его в главном зале. Хочешь пойти посмотреть?        — Хочу, — оживилась девушка и тут же поспешила выйти на веранду.       — Стой, — остановил её Каору.       Саэко замерла, не успев коснуться дверей, и вопросительно посмотрела на юношу. Каору захватил пальцами прядь волос у её лица и проскользил ими ниже. Выглядел, при этом, он очень сосредоточенным.        — Соломинка, — пояснил он, показывая зажатую между пальцев тростниковую волосинку. — А то все узнают про твою привычку валяться на полу.        Ничуть не смущаясь, девушка показала ему язык. 

***

      Одинокое и прежде облезлое дерево сакуры в их саду наконец-то зацвело, распушилось. Сюда, на север империи, весна приходила гораздо позже, чем в южные провинции, отчего взгляд Саэко нет-нет да замирал на бело-розоватом облаке. Вот и в этот раз по пути в главный зал она задержалась на веранде, борясь с желанием спуститься в сад. Ведь для этого пришлось бы просить Каору сбегать ей за дзори.       — Ветер поднимается, — заметил юноша, — быстро все лепестки опадут в этот раз.       — Внутренний сад защищен стенами, — возразила Саэко.       Каору пожал плечами.       — Это же не крепостные стены. Если я через них легко перепрыгиваю, то и ветру они не помеха.       Словно в подтверждение его словам послышался звон медного колокольчика, свисающего с навеса веранды. Саэко подняла глаза на небо. Оно было затянуто серыми облаками и, казалось, вот-вот должно разразиться моросью. Ветер пробрался в прорезь рукава и засел под рёбрами странной тревогой.       Девушка замерла, пытаясь понять в чём дело.       — Что-то не так? — спросил Каору.       Что-то как будто и в самом деле было не так. Но что?       Взгляд блуждал по саду в поисках хоть какого-то несоответствия, что так взбудоражило её лисье чутьё. Тот же сад, те же волнистые линии на белом гравии, подражающие водной глади, те же камни и те же сакура в центре. Даже следов не было видно. Если бы кто-то побывал в саду, он бы непременно нарушил узоры на гравии, так что было непохоже, что хоть чья-то нога недавно ступала здесь. Если только слуги спешно всё не поправили...       — Нет, — Саэко растерянно покачала головой. — Хотя... не знаю.       Ошиблась?       Наверное, не до конца восстановилась после занятия с тётей. Её всё ещё слегка потряхивало.       Обычно сад её успокаивал, но в этот раз девушке уже не хотелось задерживаться здесь. Она поспешила к главному залу.       Главный зал находился в центре резиденции, в отдалении от северной части дома, где жила Саэко. Можно было подумать: не специально ли её поселили так далеко от места, где принимали гостей, чтобы она к ним даже не приближалась? Наверное, да. Это же старейшина. Она ничего не делала просто так. Но в одном бабушка ошиблась: расстояние не могло остановить Саэко от попыток подглядеть за происходящим в главном зале.       В отличии от большинства других комнат, в главном зале сёдзи не было. Вместо них передняя часть комнаты, выходящая на веранду, прикрывалась бамбуковыми занавесями сударэ. Это была прихоть бабушки, любившей старые порядки — ещё более старые, чем стремление угрюмой тёти Ран закрыться плотными ширмами со всех четырёх сторон. Но именно эти самые сударэ с цветными шелковыми лентами придавали залу изящный и торжественный вид, особенно если смотреть на него с подножья ведущей к нему лестницы.       Со знанием дела Саэко проскользнула в узкий неприметный коридорчик, ведущий вдоль правой стены главного зала. Обычно его использовали слуги, бегающие по поручениям. Отсюда было сложно разглядеть то, что происходило в зале, зато хорошо слышно. Посмотреть на гостя можно было уже когда он выйдет — в такие моменты Саэко всегда делала вид, что оказывалась за углом совершенно случайно, и заводила разговор.       Глядя на то, как Каору прислонился ухом к стене, она молча кивнула в сторону зала: мол, ну что? Юноша неопределенно пожал плечами.       Ничего не слышно?       Тут Саэко и сама прильнула к стене.       И в самом деле: ухо уловило тихий голос старейшины, но различить слова никак не получалось.       Подумав, что надо найти место получше, девушка прошла чуть дальше по коридору. Воображение мигом нарисовало в голове образ светлого зала, в глубине которого, за ещё одним слоем сударэ сидела на возвышении бабушка. Тётя Ран, как следующая по старшинству, располагалась чуть ниже и ближе к стене. Во время аудиенций она должна была играть роль посредницы между старейшиной и посетителем. Угуйсу упомянула, что гость был один — значит, он должен был сидеть в центре зала, примерно... здесь. Отмеряя пространство шагами, Саэко встала так, чтобы, основываясь на своём ощущении, оказаться с гостем на одной линии и снова прижалась к стене.       — Я понимаю, что моё предложение может звучать странно, — послышался из-за стены мужской голос. — Но если вы дадите мне объяснить подробнее...       Саэко чуть не подпрыгнула от радости, что наконец-то смогла различить хоть что-то, и тут же поманила рукой Каору, чтобы тот подошёл ближе.       — Старейшине достаточно того, что вы уже сообщили, — с нажимом прервала его Ранко. — Мы не желаем больше ничего слышать о ваших экспериментах.       Экспериментах? Каких ещё экспериментах?       Девушка растерянно повернулась к Каору, тот с таким же непонимающим видом. Похоже, они пришли слишком поздно... и упустили контекст. Но тётя звучала уж очень раздражённо. Обычно на аудиенциях она не демонстрировала своё недовольство так явно. — Угуйсу, проводи гостя, — безмятежный, как и всегда, голос старейшины ознаменовал конец приёма.       Послышался шорох ткани. Гость что-то пытался её возразить, но, судя по звукам, бабушка уже встала и в сопровождении двух своих любимых служанок вышла из зала через заднюю дверь.       Не желая быть застигнутой за подслушиванием в коридоре, Саэко не раздумывая поспешила к веранде и замерла у самого угла.       Безмолвно поднялись сударэ главного зала, и на веранду вышел раздосадованный мужчина. Саэко плохо разбиралась в человеческих годах, поэтому с первого взгляда так и не смогла понять, сколько ему было лет. Он выглядел взросло, и на лице его уже виднелись морщины, но назвать его стариком она бы не решилась. В простой дорожной одежде и с гладко выбритой головой незнакомец выглядел как странствующий монах или паломник.       Вдруг, гость повернул в её сторону голову.       О...       Нет.       Это не человек.       Незнакомец несколько секунд разглядывал Саэко, и досада на его лица сменилась заинтересованностью.       — Здравствуйте, — коротко поприветствовала его девушка.       Да, ей не полагалось с ним говорить, но... всё лучше, чем молча стоять столбом. Она бы не хотела, чтобы он счёл её грубиянкой.       — Здравствуйте, молодая госпожа, — с легким поклоном произнес гость в ответ, и взгляд его поднялся выше, куда-то за спину Саэко. — Я думал, в доме Такаясу запрещено жить мужчинам.       Саэко мельком обернулась на стоящего позади Каору.       — Так и есть, — не нашёл лучшего ответа юноша.       — Очень интересно, — заметил гость, не сводя с Каору глаз.       Из зала вышла Ранко, а следом, опустив занавески, выскользнула всегда невозмутимая служанка Угуйсу.       О нет. О нет-нет-нет, им нужно было уйти отсюда до того, как тётя Ран бы их заметила!       — Прошу вас, — обратилась к гостю Угуйсу и указала ему в сторону лестницы.       Тот не стал противиться и, напоследок слегка поклонившись Саэко, последовал за служанкой.       — Здесь вам не на что смотреть, — холодно заметила Ранко, загородив незнакомца от них.       Саэко растерянно моргнула.       — Тётушка, он ведь не человек?       Ранко одарила её таким красноречивым взглядом, что сковавший девушку ужас мигом вышиб из головы любые мысли о том, чтобы продолжить расспросы. Саэко робко глянула в сторону опустившихся сударэ. Затем взгляд невольно вернулся к удаляющемуся незнакомцу. Из-за плеча тёти она смогла разглядеть только его выбритую голову.       — Что именно в моих словах тебе не понятно? — спросила тётя Ран.       — Мне всё понятно, простите, — прошептала Саэко, невольно отступая назад.       Она наткнулась спиной на Каору и едва не упала, запутавшись в длинном подоле учикакэ, но тот вовремя придержал её за плечи. Взгляд Ранко тут же переменился.       — Мы уже уходим, — смиренно произнес Каору и потянул Саэко за собой.       — Ты, — в голосе женщины зазвенела сталь, — задержись.        Саэко с беспокойством бросила взгляд на Каору и попыталась сделать шаг вперёд, огородив его от тёти.       — Тётушка, может быть...       — Я обращаюсь не к тебе, — с нажимом произнесла Ранко, и от тона её голоса у Саэко ноги словно приросли к полу. — Иди к себе. Живо.       — Тётя, пожалуйста, он...       — Пошла вон!        Саэко вздрогнула, нервно стискивая пальцы. Казалось, вся её лисья душонка в этот момент выскочила из собственной шкуры и бросилась прочь, оставив замершее от ужаса тело.       — Иди, — шепнул ей Каору и едва подтолкнул в плечо.       И лишь после этого, словно очнувшись, она начала медленно пятиться назад. Взгляд её метался то на тётю, то на Каору. Тот ободряюще кивнул, но этот маленький жест нисколько не успокоил девушку.       — У вас ко мне какой-то разговор?.. — спросил юноша, когда Саэко наконец скрылась за поворотом.       — О, ты прекрасно знаешь, что это за разговор, — глаза Ранко сузились. — Я говорила тебе держаться от неё подальше.        — Я делаю то, что от меня ожидает старейшина, — попытался оправдаться Каору.       — Не смей прикрываться старейшиной. Ты пользуешься её добротой, но я прекрасно вижу, что у тебя на уме.        — Я ничего не...       Ранко не дала ему договорить. Будучи выше его на полголовы, она сомкнула пальцы на лице юноши и резко дернула на себя, вынуждая его встать на носочки.        — Ещё раз коснёшься её, и я лично оторву тебе руки и брошу их в пруд на корм карпам. Мои слова достаточно ясны?       Каору стиснул зубы.       — ...д-да.