Гирлянда

      «Помогите!» — крик разнёсся по городу. Перед Юнги возникла голографическая проекция испуганного омеги — дрожащие губы, расширенные зрачки. Где-то впереди, на освещённом пятаке Пульса, этот же омега стоял вживую.       Юнги перевёл взгляд с проекции на оригинал. Задержал. Сравнил.       «Он использовал Пульс. Но как?» — мысль была вялой, почти ленивой. — «Впрочем, не важно».       Юнги двинулся к центру поля, поигрывая катаной. Рукоять привычно лежала в ладони — сухая, чуть шершавая. Он не торопился. Шаг. Ещё шаг. Пространство между ними сокращалось медленно, как бы неохотно.       Омега замер. Юнги видел, как расширяются его зрачки, как мелко дрожит нижняя губа. Красиво.       — Нет, пожалуйста, не убивайте! — пропищал омега, по его щекам покатились слёзы.       Юнги склонил голову набок, разглядывая его. Мольбы, слёзы, дрожь — стандартный набор. Никакой оригинальности.       Жаль.       Он надеялся, что этот хотя бы попытается драться.       Омега задрожал и упал на колени продолжая бессвязно бормотать мольбу.        «Отлично. Так даже удобнее», — подумал Юнги и замахнулся.        Катана свистнула, разрезая воздух, — чистый, почти музыкальный звук.       Омега дёрнулся.       Лезвие ушло в сторону, мазнуло по плечу. Ткань лопнула, на белом растеклось алое. Промах. Грязный, некрасивый промах.       Юнги отвёл взгляд в сторону, где всё ещё мерцала проекция омеги, и замер.       Рядом с проекцией жертвы сияла его собственная.       Он увидел себя: чёрный плащ, лениво колышущийся от ночного ветра, катана в опущенной руке. С лезвия медленно — капля за каплей — срывалось красное. У его ног, на холодной каменной плитке, рыдал омега, зажимая плечо.       Композиция вышла идеальной. Тёмный силуэт, алая кровь на белой рубашке, свет Пульса, рисующий каждую деталь с беспощадной чёткостью. Он засмотрелся. На секунду дольше, чем следовало.       Где-то вдалеке завыли сирены. Звук резанул по нервам, возвращая в реальность.       «Чёрт. Это представление было не для меня одного», — мысль была кислой, как надкушенный лимон.       Он бросил последний взгляд на омегу — сжавшегося, дрожащего, живого — и развернулся. Подошвы берцев приглушенно ударили по каменной плитке.       «Ладно, омежка. Живи пока. Я тебя обязательно найду».       Фигура в плаще растворилась в лабиринтах тёмных улиц.       

***

      Юнги прошёл вглубь комнаты — туда, куда не добивал свет единственной лампы. Здесь, в полумраке, с потолочной балки свисала гирлянда. Прядки волос — светлые, тёмные, рыжеватые — были связаны между собой простой бечёвкой, как ёлочные бусы. Одиннадцать хвостиков. Одиннадцать омег.       — Мои маленькие сладкие омежки, — голос Юнги дрогнул приторной лаской. Кончики пальцев прошлись по гирлянде, перебирая прядки одну за другой. — Небось заскучали без пополнения?       Он задержался у самой первой — блондинистой, чуть вьющейся. Чонвон. Единственный, кто плакал иначе. Юнги до сих пор помнил вкус тех слёз — солонее обычного. Он тогда слизнул их с пальцев и подумал: «Вот так должна заканчиваться первая любовь».       — Ничего, — прошептал он, поглаживая прядку большим пальцем, — скоро я вас познакомлю кое с кем особенным.       Он отошёл к столу, взял катану. Рукоять легла в ладонь привычной тяжестью. Юнги покрутил её — медленно, почти лениво — и достал мягкую тряпицу. Лезвие поймало тусклый свет, когда он начал полировку. Круговые движения. Мерные, медитативные.       Мысли текли в такт.       «Надо же — взломать Пульс. Устроить шоу на весь город. Я столько лет этим занимаюсь, а ни разу не додумался».       Омега сегодня ускользнул, но именно это делало его ценным. Он был не как остальные. Он был... достойным.       Внутренним взором Юнги уже рисовал картину: цепи в подвале, натянутые до звона, бледное тело в дрожащем свете, расширенные зрачки, в которых плещется ужас пополам с непониманием. Никакой мольбы — только тихий скулёж, когда он наконец осознает, что никто не придёт.       В штанах затвердело.       Юнги медленно выдохнул, не прерывая полировки. Нет. Этого омегу он не убьёт быстро. Быстрая смерть — для безымянных. А этот станет его пятой симфонией. Самой долгой. Самой изысканной.       После такого можно будет и сдаться властям. Известность ему уже обеспечена. Благодаря сегодняшней трансляции его лицо, вероятно, разлетелось по всем новостным каналам. Что-то лучшее вряд ли получится.       Но сначала — узнать о нём всё. Имя. Запах. Привычки. Страхи.       Юнги провёл тряпицей вдоль лезвия в последний раз и отложил катану. Улыбнулся — медленной, вязкой, как патока, улыбкой.       Охота только началась.       

***

      Белая стена больничной палаты была бесконечной. Чимин смотрел в неё — не моргая, не фокусируясь — и не помнил, как здесь оказался. Не помнил, как накладывали швы. Не чувствовал ни боли в стянутом швами плече, ни едкого запаха антисептиков.       Перед глазами — как заевшая голограмма — стояла одна и та же картина: чёрный плащ, занесённая катана. Свист лезвия. Вспышка света от Пульса. И тишина. Густая, ватная тишина, в которой не было мыслей. Только этот кадр — снова и снова.       В голове пульсацией отдались три коротких стука. Дверь распахнулась — резче, чем следовало бы в больничной палате. Чимин не шелохнулся. Вошедший замер на пороге, и в наступившей тишине стало слышно, как поскрипывают его новые кожаные туфли.       — Пак Чимин? Я следователь Ким Сынмин. Мне поручено расследовать покушение на вашу жизнь. Вы можете ответить на пару вопросов?       Голос был ровным, даже скучающим — как будто перед ним лежал не пострадавший, а стопка бумаг, которую нужно побыстрее разобрать. Чимин не ответил. Не смог. Язык прилип к нёбу, губы спеклись.       Следователь выдержал паузу — короткую, чисто формальную. Затем, не дожидаясь приглашения, шагнул вглубь палаты и застучал по голографическому планшету.       — Скажите, вы были знакомы с нападавшим? Видели его лицо? Сможете составить фото-робот?       Чимин молчал. Альфа не поднял на него глаз — сверялся с какими-то данными на планшете, кивал сам себе и продолжал, не сбавляя темпа. Вопросы были не для Чимина. Они были для протокола.       — Господин Пак, я вынужден наложить на вас арест за непредумышленный взлом станции Серебряного Пульса и нарушение общественного порядка.       Его пальцы пробежались по голографическому планшету — быстро, привычно. Через минуту над идентификационным браслетом Чимина вспыхнула красная голограмма: «АРЕСТ. ЗАПРЕТ НА ВЫЕЗД ИЗ ГОРОДА».       «Арест? Я жертва, а не преступник!» — мысль полоснула изнутри, и от вспышки злости пальцы на секунду сжались в кулаки.       Следователь этого не заметил. Он уже развернулся к двери, на ходу выключая планшет. У порога остановился, перекатился с пятки на носок — будто хотел что-то добавить. Не добавил. Вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.       Злость схлынула, оставив после себя холод. Он растёкся от груди к животу, сковал рёбра ледяной коркой. Чимин вдруг осознал — отчётливо, тошнотворно ясно: никто не поможет. Никто не защитит.       Маньяк его найдёт.       Раненое плечо дёрнуло болью — резко, будто в ответ на мысль. Чимин зажмурился, но за веками была всё та же картина. Только теперь чёрная фигура не замахивалась. Она ждала.