Гирлянда

      Стены родной квартиры давили. Ещё вчера это была его крепость — теперь коробка, в которой он ждал смерти.       В сгущающихся тенях, то и дело, мерещился тёмный силуэт в плаще. Чимин моргал — и фигура исчезала. Но через минуту возвращалась.       Красная метка ареста на браслете горела, как клеймо. Он пробовал замотать запястье тканью — не помогло. Свет пробивался даже сквозь плотную шерсть, и веки дёргались, отказываясь смыкаться.       Чимин выглянул в окно и тревожно всмотрелся в тёмную улицу. Порыв ветра всколыхнул кусты, и омега, вздрогнув, резко задёрнул штору.       — Нет, так не может дальше продолжаться, — в пустоту выдохнул Чимин.       Завтра. Завтра он пойдёт в участок и потребует — нет, умолит — чтобы его защитили. Или посадили под стражу. Какая разница? Камера с решёткой на окне и дверью, которая запирается снаружи, сейчас казалась желаннее родной спальни.       Почему-то он не сомневался, что маньяк явится за ним. Это лишь вопрос времени.       Под тусклым светом ночника он лёг в кровать. Уставился в потолок. Перевернулся на бок — и увидел тень в углу. Самую густую. Она не двигалась, но Чимин готов был поклясться, что она дышит.       Пушистое одеяло, которое он купил три года назад на распродаже и считал своим маленьким счастьем, сейчас не давало ничего. Ни тепла. Ни защиты. Только колючий ворс под пальцами.       Где-то наверху хлопнула дверь. Стукнули шаги. Загудел лифт. Многоквартирный дом жил своей ночной жизнью, и каждый звук заставлял Чимина сжиматься, втягивать голову в плечи, задерживать дыхание.       Он заставил себя закрыть глаза. Сделал вдох. Выдох. Ещё один.       И вдруг подумал: если маньяк захочет его убить, он убьёт. Неважно, заперта ли дверь. Неважно, спит ли Чимин или бодрствует. Неважно, боится он или нет.       От этой мысли стало странно спокойно. Как будто страх, достигнув пика, перегорел, оставив после себя холодную золу смирения.       Чимин почти расслабился.       — Ты ждал меня, малыш? — раздался над ухом шепот от которого по всему телу расползлись ледяные мурашки.       «Нет, нет, нет, мне это всё кажется, этого нет на самом деле», — как мантру, про себя повторял Чимин, крепко зажмурившись.       Едва уловимый аромат — резкий, химический — ударил в нос. Чимин с шумом втянул воздух пытаясь понять, что это? Запах больничного антисептика? Или так пахнет альфа, который хочет его убить?        — Что, неужели не рад меня видеть?       Сердце заколотилось в горле, дыхание перехватило. Чимин вцепился в одеяло и замер, боясь открывать глаза.        Он знал кого увидит перед собой.       Продолжать отрицать очевидное было невыносимо, но Чимин позволил себе ещё немного побыть в иллюзии. Ещё один вдох. Ещё одна секунда тишины, в которой нет ничего, кроме грохота его собственного сердца.       Глоток воздуха — как перед прыжком в ледяную воду.       Он открыл глаза.       Перед ним, в лёгком голографическом свечении, стоял альфа. Тот самый. Чимин узнал его мгновенно — по силуэту, по плащу, по тому, как воздух вокруг сгустился в колючий, невыносимый холод.       Секунда ушла на то, чтобы осознать: альфы нет в комнате. Голограмма. Он говорит через Пульс.       И только потом — вторая, более ошеломляющая мысль: он говорит с ним. С омегой. С тем, кто априори не способен держать связь. С тем, кто взломал Пульс случайно, на разрыве аорты, и теперь смотрел на последствия своего срыва — в лицо собственному убийце.       Чимин сел на кровати, судорожно переводя дыхание. Если альфы нет в квартире, прямо сейчас ему ничего не угрожает. Только голос. Только взгляд. Только эта жуткая, невыносимая улыбка, которой не место на человеческом лице.       Он всмотрелся в голограмму. Плащ — всё тот же, неизменный. Но маски нет. Альфа стоял, чуть повернув голову, и тень падала на лицо, но Чимин различал детали — одну за другой. Острые скулы. Твёрдая линия подбородка. Тонкие губы. И шрам — едва заметный, пересекающий верхнюю губу наискосок, как зарубка на дорогой вещи.       Чимин сглотнул. Губы не слушались. Горло сжало спазмом, но он заставил себя:       — Что ты хочешь от меня?       Голос вышел чужим — хриплым, сорванным. Но альфа услышал. Его губы дрогнули в лёгкой, почти ласковой улыбке.       — Ты знаешь.       Чимин замотал головой. Воздуха не хватало.       — Зачем тебе это? Оставь меня в покое, я всё равно не смогу ничего рассказать, — голос дрожал, губы исказились в гримасе, предвещающей слёзы.       Альфа вздохнул — почти сочувственно. Почти по-человечески.       — Ох, Чимини... Наивный ты, глупый омежка. — Он покачал головой, и в этом жесте Чимину почудилась странная, извращённая нежность. — Ты думаешь, так всё устроено? Думаешь, я боюсь разоблачения? Суда? Смертного приговора?       Он засмеялся. Звук был сухим, каркающим — как будто ломали доски. Чимин почувствовал, как по телу, от загривка до самых пят, прокатилась ледяная дрожь.       Ему не спастись. Это не запугивание. Не предупреждение. Это игра. Маньяк играет, растягивая удовольствие, как ребёнок растягивает сладкую тянучку — чем дольше, тем вкуснее. Вопрос лишь в том, когда он решит, что наигрался.       Что-то внутри Чимина надломилось. Страх, достигнув пика, перегорел — и на его место хлынуло отчаяние, чёрное, обжигающее.       — Тогда чего ты хочешь? Что мне сделать? — он вскочил на ноги, уже не контролируя голос. — Хочешь убить меня? Валяй! Вот он я! Приходи и забирай! К чему эти игры? Зачем мучить меня?!       Последние слова сорвались на крик. Чимин стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел в голографическое лицо своей смерти.       Альфа не шелохнулся. Только улыбка стала шире — медленной, вязкой, как патока.       — Наберись терпения, мой сладкий. Я обязательно приду. Скорее, чем ты думаешь.       Голограмма дрогнула и растворилась в воздухе.       Чимин остался один. Тишина ударила по ушам сильнее, чем любой крик.