Под слоем идеального льда

Зал моментально взорвался криками и аплодисментами, заполняя всё пространство арены. В воздухе витала энергия поддержки, и едва уловимые крики команды США, которая старалась поддержать его как могла, напоминали Илье о том, что за ним наблюдают, что на него надеются. Они знали, что он способен на всё, что он может выкладываться полностью, но в глубине души они переживали за него. О ситуации с коленом знали лишь Эмбер и его родители — остальные члены сборной оставались в неведении. Перед тем как принять начальную позу, Илья быстрым взглядом пробежался по арене: трибуны, судьи, знакомые лица — отец, Рафаэль. Скорняков пропустил разминку своего сына, но все же пришёл. Их взгляды с отцом столкнулись, Илья уловил едва заметное одобрительное кивание, которое стало крохотной опорой среди внутреннего хаоса. Он заметил команду, которая прыгала, махала, кричала слова поддержки. Эти взгляды и эмоции одновременно вдохновляли и давили на него. Илья отвёл взгляд на лед и прикрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Холодный воздух ударил в лёгкие, выталкивая тревогу наружу вместе с медленным выдохом. Но внутреннее напряжение никуда не ушло — оно разрасталось, обжигало каждую клетку, заставляя сердце колотиться сильнее. Боль в колене отступила на задний план, но страх остался, как скрытый шепот, который постоянно напоминал о себе. «Это для команды. Даже не для себя», — промелькнуло в голове. Первые ноты программы пронеслись по арене, и будто замерло время. Малинин стартанул почти автоматически, тело действовало на уровне инстинкта, но каждый мускул сопротивлялся, каждое движение было одновременно плавным и натянутым до предела. «Не думай об этом», — уговаривал себя Илья, но мысли сыпались лавиной. Скрежет лезвий по льду, холодный ветер бьёт в лицо. Заход на четверной флип. Илья был уверен в прыжке, но внутренний голос шептал: «Осторожно…» Резкое отталкивание — и он уже в воздухе. Четыре оборота, почти невесомое приземление, плавный выезд. Зал взорвался, но Илья не слышал ничего. Он был погружен в себя, в лед, в дыхание, в каждую боль, в каждое движение. Перед первым акселем Илья метался мыслями. Сделать тройной и быть в безопасности? Или рискнуть четверным и войти в историю? Сердце бешено стучало, колено напоминало о себе каждый миллиметр. В голове всплыли слова Петра: «Береги себя». И тут, как удар молнии, — тихий, хриплый голос: — Нет… Илья почувствовал, как внутри всё вздрагивает. В этот момент разум и тело начали бунтовать одновременно. Он уже зашёл на четверной, группировка ослабла, мысли рванулись в разные стороны. Приземление на тройной с перекрутом — лед пытался его сбить, но он удержался. Колено ударило тупой болью, заставляя сморщиться, но он продолжал. «Что это было?..» — эхом прокатилось в голове. Адреналин бьёт в виски, дыхание вырывается, тело словно готово разорваться на части, но Илья знает: программа ещё не закончена. Следующие движения были резкими, почти яростными. Он хотел разрезать лед, вытесать его своим сердцем, своей энергией. Идеальные дуги, сильные линии, выверенные движения. Мысли постепенно затухли, оставив лишь лёд, боль, пульс и внутреннее огненное напряжение. Каскад — чисто, резко, идеально. Выезд плавный, будто перекрученого акселя и не было вовсе. Адреналин заглушает боль, разум затмевает страх. Он краем глаза видит команду — и это дает силы. Остальную часть программы Илья откатал как зверь, резкий, точный, полный энергии. Аплодисменты, крики, восторг — всё это проникало внутрь, обжигая сильнее любого жара. Он закончил, грудь вздымалась, сердце стучало бешено, дыхание неукротимо. Внутри всё кипело, словно вулкан готов был прорваться, обжигая каждый нерв. Аксель, мысли, страхи — всё осталось позади. Илья сделал шаг в конечную позу. Молчание мгновения — и затем взрыв трибун, крики, восторг команды. Он выстоял, прошёл через себя, доказал, что может быть феноменом даже в своей внутренней буре. Петр не сразу начал аплодировать. Он просто сидел и смотрел на Илью. Возможно, с восхищением, а может, с лёгким недоумением: этот парень снова тупо забил на все советы и прыгал сложнейшие прыжки, будто ничего не могло его остановить. Гуменник следил за каждым мгновением проката, и сердце будто замерло в груди, особенно на акселе. Перекрут, лицо на выезде — Петр буквально забыл, как дышать. Но Илья отпустил этот момент, катал дальше, будто ничего не случилось. Движения стали резче, чем нужно, и Петя моментально почувствовал внутренний взрыв тревоги и гордости одновременно. «Он разозлился на этот прыжок», — мелькнула мысль, — «поэтому так агрессивно продолжает». Постоянные кивки Гуменника, иногда самому себе, иногда ему, происходили автоматически. Петр замечал это, и гордость распирала его сердце. Он понимал: у Ильи всё получилось. Но эти риски, этот момент с коленом… Гуменник напрягся, словно кто-то взял его за горло. Он знал, что Малинин старается скрыть боль, но понимал, что каждая секунда на льду могла стоить ему дорого. В целом Петр замечал то, чего другие даже не заметили бы: каждое движение Ильи, каждую микровыражение лица, каждый взгляд и малейшую реакцию после прыжка. Он видел и слабости, и силу, и страх, и бесконечное упрямство, которое пряталось под маской чемпиона. Он понимал, что этот парень не подпускает к себе людей, что никто не сможет прорваться в его внутренний мир. И, несмотря на это, Гуменник догадывался, что неприязнь Ильи к нему действительно есть — и это знание жгло его изнутри, оставляя только наблюдать. Даже когда арену заполняли восхищённые крики зрителей, Петр видел больше. Он видел тонкую грань между мастерством и риском, между силой и уязвимостью. Каждый прыжок Ильи давался ему ценой огромного напряжения, и Петя ощущал это всем телом, всем сознанием. Он не мог ничего изменить — только сидеть и наблюдать, ловя каждый всплеск гнева, каждый миг силы и слабости, которые сочетались в этом феноменальном, но хрупком человеке. В это время Илья сделал поклон и направлялся к бортику, где его ждали отец с Рафаэлем. Боль в колене ещё почти не ощущалась. «Адреналин — интересная штука», — усмехнулся про себя Малинин, позволяя лёгкой улыбке пройти по лицу. По пути он подурачился на камеру — привычный жест, который был частью его репертуара. Переступая через порог бортика, его встретил отец. Он выглядел довольным прокатом. Роман протянул кофту и что-то говорил Илье, но слова почти не доходили до сознания фигуриста. Илья всё ещё не мог осознать, как вообще удалось откатать программу. Рафаэль тоже что-то говорил, но ситуация была та же — Илья не слушал ни слова. Всё вокруг скользило мимо, словно в тумане. На лавочке его уже ждала команда. Все тепло улыбались, говорили, какой он молодец. «Ну конечно», — пронеслось в мыслях Ильи. Он улыбнулся в ответ, обнял кого-то из ребят. Но как только сел, тянущая боль в колене дала о себе знать. Адреналин начал медленно отступать, возвращая Илью в суровую реальность. Он напрягся, хотел коснуться колена, но рука застыла в воздухе. Камеры вокруг, и один неверный жест — и это моментально разлетится по интернету. «У Малинина травма?» «Он странно себя ведёт, что-то с коленом…» Ему это не нужно. Никому это не нужно. Илья оставался на месте, стараясь сохранить лицо, поддерживая на губах тёплую улыбку, которая иногда сменялась раздумчивым взглядом. Он ждал оценок, сжимая пальцы в кулаки, ощущая лёгкую дрожь в руках. Отец заметил изменения в поведении сына. Резкое напряжение насторожило его, но, может, это просто из-за ожидания оценок. Он склонился к Илье и тихо прошептал, чтобы микрофоны не зафиксировали голос: — Всё в порядке? Выглядишь напряжённым. — Да, — выдавил Илья, голос твёрдый, как будто сам себе придавал уверенность. — Колено беспокоит? Только не ври, — Роман слегка отстранился, внимательно наблюдая за сыном. — Ну… немного, — опустил голову Илья, сжимая руки. Тревога нарастала, давила изнутри, но он добавил: — Давай об этом потом. — Хорошо, но ты откатал не плохо, — подбадривающе похлопав по плечу, отец посмотрел на монитор, где вот-вот появятся оценки. Илья сделал то же, устремив взгляд на экран. Команда замерла. Все затаили дыхание. Илья всё ещё сжимал пальцы, иногда впиваясь ногтями в ладони, оставляя полумесяцы. Паника постепенно накатывала, дыхание стало тяжёлым, но он не мог показать слабость при всех. Не должен. — The score for Ilia Malinin, — голос из громкоговорителя пронёсся по арене. Наступила гробовая тишина. — In the Short Program is — 98.00. Илья посмотрел на монитор и не мог поверить. «Второе? Серьёзно?» Он проиграл японцу Юме, но согласно кивнул, принимая результат. Аксель всё же дал о себе знать. Зал аплодировал, команда радовалась. Всё это доходило до Ильи отчасти — но не полностью.  — Это хороший результат для тебя, пойдет. — Слева от Малинина прозвучал голос Рафаэля, который в это время все еще смотрел на монитор с оценками. Илья с отцом на это лишь одновременно кивнули. Потом же Малинин выдавил улыбку и помахал камерам. И всё же, как только эмоции улеглись, он тяжело вздохнул. Образ чемпиона держал его на плаву, но боль в колене не обманешь: он вытянул ногу, чтобы облегчить глухую боль, прикрыл на мгновение глаза, ощущая, как адреналин окончательно отступает. Вся команда постепенно возвращалась на свои места. Мужчины катали последними. Отец встал и направился к выходу из арены. Илья проводил его взглядом. Сам он пока не хотел вставать, но понимал — нужно. Медленно, с усилием, он поднялся и направился в ту же сторону, что и Скорняков. Паника отступила, но глубоко внутри всё ещё оставался лёгкий тремор, дрожь в руках выдавалась наружу. Сжав руки в замок, Илья продолжал идти, ощущая ноющую боль в колене. Тейпы натягивали кожу, и это было болезненно, но он шагал, сдерживая себя, сдерживая образ, сдерживая всю внутреннюю бурю, которая всё ещё кипела под поверхностью. Выйдя в коридор, шум арены сразу же стих. Илья тяжело выдохнул, словно скинув с себя груз. Вокруг было не слишком громко, но и не тихо: волонтеры суетились, журналисты перемещались с микрофонами и камерами. Ему нужно было пройти через микс-зону до раздевалки — а это означало разговаривать с журналистами. Он честно не хотел. Сейчас он ничего не хотел. Хотелось просто упасть на кровать и раствориться в тишине, но нельзя. Дойдя до этой злосчастной зоны, на него сразу налетели несколько журналистов с вопросами. Илья остановился и тепло улыбнулся — улыбка была скорее наигранной, но сейчас его это не волновало. — Ilia! How would you rate today’s performance? — прозвучал голос молодой журналистки, поднося микрофон к его лицу. Он ожидал этот вопрос. Но что отвечать? «Нормально»? Нет. Колено болело, мысли путались. Он не мог сказать правду, поэтому ответил: — Hmm… How was my skate today? Pretty good, I’m happy with today’s performance on the ice. — Илья держал улыбку, но она трещала. Он не был удовлетворён прокатом, и это было видно в каждом его движении. — Thanks, Ilia — достаточно быстро отстала от него журналистка, оставив странное чувство пустоты. — What do you think about team events? — раздался новый голос слева. Илья мгновенно повернулся и ответил почти автоматически: — I like everything. I love team competitions for their atmosphere, yeah — кивнул себе, не понимая зачем. — We saw your triple Axel got downgraded. Honestly, were you going for a quad? — снова эти вопросы. Илья замер на секунду. Конечно, хотел, но мысли бежали быстро, а колено напоминало о себе болью. — To be honest… I wanted to, but something didn’t go right. It happens. — он неоднозначно пожал плечами. — Okay, thanks! — журналист ушёл. Ответив ещё на пару вопросов, Илья наконец смог уйти. Он сильно устал. Иногда хочется, чтобы эти микс-зоны просто исчезли, чтобы не показываться этим людям, которые живут только острыми вопросами. Наступила тишина. Лишь где-то вдалеке гудела лампочка, мягко освещая узкий коридор. Илья вышел туда, где не было никого — ни журналистов, ни волонтеров. На душе стало легче, и дышать захотелось полной грудью. Малинин шел, не скрывая, что колено тянет болью. Никто не видит — какая разница? На секунду он остановился по середине коридора, глядя в пол. Медленно повернулся и прислонился спиной к стене. Холодная поверхность отдавалась будто по позвоночнику, но ему было всё равно. Он дотронулся до правого колена и слегка потер ладонью через штаны — тейпы ощущались отчётливо. Он хотел скорее их снять, просто лечь и ничего не делать, но пока стоял, сгорбившись, держась за колено. Дыхание было ровным, но напряжение тянуло каждую мышцу. И вдруг он почувствовал взгляд. Медленно повернул голову вправо, думая, что там отец. Но нет. В конце коридора стоял темный силуэт — черный, высокий, неподвижный, выжидающий. Воспоминания о первом сне в деревне вспыхнули ярко. Этот силуэт… теперь он был здесь, прямо перед ним, не на льду, а в коридоре. Просто стоял и молчал, но все также внимательно смотрел на Малинина Дыхание Ильи стало рваным, сердце забилось быстрее. Он не мог отвести взгляд. Кто это? Почему он здесь? Страх, усталость и боль смешались, делая каждое движение почти невозможным. Он стоял, прижавшись к стене, ощущая колено и холод вокруг, словно весь мир сжался в этом узком коридоре, где свет и тьма сталкивались прямо перед ним. «Сон. Сон. Сон.» — эта строка непрерывно бежала в голове, как тревожный ритм. Он отводит взгляд в пол, дотрагивается до груди и сжимает её, ощущая, как сердце бешено колотится, будто хочет вырваться наружу. Ноги стали ватными, едва держали, но он цеплялся за стену, словно за спасательный круг, за который можно ухватиться, чтобы не рухнуть. Илья снова направил взгляд на силуэт, который медленно приближался к нему, и увидел… Это был Гуменник. — Боже, нет… — тихо вырвалось у Ильи. Он пытался собрать себя в кучу, отталкивался от стены и пошел в противоположную сторону от Петра, словно убегая как девчонка. Дыхание было тяжелым, каждый шаг давался с усилием, ноги подкашивались, но он пытался придать себе хоть видимую уверенность. Силуэт. Сон. Гуменник. Всё слилось в одну плотную, тяжёлую массу, которую не хотелось разрывать, которой не хотелось дышать. Малинин успел скрыться за углом, будто растворяясь в коридоре, направляясь к раздевалкам. Петя остался стоять, наблюдая за Ильей. Он хотел подойти после проката, что-то сказать, но увидев состояние Ильи, замер. «Что вызвало такую реакцию?» — мелькнула мысль. Взгляд бегал то к полу, то к нему, дыхание учащалось, колено дрожало под весом тела. Он видел, как Илья держался, как среагировал на Гуменника — будто кто-то нажал на невидимую кнопку, открыв давно спрятанный триггер. Петр понял, что вмешиваться сейчас — значит только усугубить ситуацию, и не стал идти за ним. В это время Илья уже сидел на лавочке в раздевалке. Никого рядом не было, и тишина казалась настоящей наградой. Он оперся локтями на колени, руки сомкнуты в замок, взгляд устремлён на них. Внешне спокойный, но внутри он был в полном хаосе, который вот-вот мог прорваться наружу. Мысли крутились и терзали его изнутри, ругали, стыдили. Всё, что произошло пару минут назад в узком коридоре, не отпускало. Он показал слабость и не смог её контролировать, будто был приклеен к стене, а ноги — к полу. Опять этот сон, воспоминания, давящие на больное. Чертов Гуменник. И Илья был уверен: тот силуэт с сна — это определённо Петя. Эта мысль жгла и напрягала его ещё больше. Колено тянуло тупой болью, не желая отпускать. Он впрымился, упёрся спиной в стенку, проводя руками по волосам, оттягивая пряди назад. Взгляд устремился в потолок — белый, безжизненный, с яркой лампочкой, бьющей в глаза. Илья тяжело прикрыл глаза, откинув голову назад. Он честно устал. Злился на себя, ругал за тот эпизод, но время уже не повернуть. Этот Петя. Его слова — как клей, остаются в голове, цепляются и не отпускают. «Береги себя» Илья запомнит до конца Олимпиады. Его присутствие всегда неожиданное, всегда не в тот момент, когда хотелось бы. Малинин не понимал своей реакции на него: вроде обычный человек, а вроде и нет. После слов Пети разливалось странное тепло по телу, но одновременно росло раздражение, едва сдерживаемое. Петр как будто читал Илью, видел каждую клетку, будто раскрытую книгу. И это бесило Малинина сильнее всего. Петр влезал в его укромный мир, где существовал только он и его переживания. Лишних людей не должно быть. Малинин это понял давно. Но Петр делал это не резко — медленно, постепенно, и именно это раздражало сильнее всего. Илья тяжело выдохнул, сжав кулаки на коленях, ощущая, как весь мир внутри и вокруг него дрожит. Дверь скрипнула, но не сильно, осторожно. Будто кто-то боялся спугнуть Илью. Сам же Малинин никак не среагировал на этот звук — он был настолько погружён в свои мысли, что мир вокруг перестал существовать. Чья-то большая тёплая рука дотронулась до плеча Ильи. Парень вздрогнул, будто током ударило, и распахнул глаза. В голове мелькнула мысль: «Гуменник?» — и Илья уже мысленно готовился сбегать. Но перед ним сгорбленно стоял его отец, и смотрел прямо в глаза, осторожно и мягко. — Ты как? — мягкий голос моментально прорезал тишину раздевалки. Илья просто смотрел на него, потерянно. Слова не шли, мысли рассыпались, как песок сквозь пальцы. Его мозг пытался выстроить оправдание, но всё внутри протестовало: «Не сейчас. Не с ним». Роман слегка потряс его за плечо, возвращая к реальности, но не слишком сильно, будто боялся сломать что-то внутри него. — Илья? Ты выглядишь каким-то потеряным… что-то случилось? Колено? — беспокойство в голосе отца звучало прямо, но Илья чувствовал его как эхо чужого мира, в котором он не готов участвовать. Парень потерял взгляд в пол. Мир казался слишком громким, слишком быстрым, чтобы его осознать. Он произнёс почти шепотом: — Всё хорошо… Звучало это, конечно, не убедительно, но дурак не заметит. Он сам это знал. Роман тяжело вздохнул и сел рядом на скамейку, рука скользнула по спине Ильи, слегка поглаживая. Это движение должно было успокаивать, но внутри Илья чувствовал ещё большую тревогу. — Илья… Если честно? Я ж вижу, что что-то не так. Илья молчал. Смотрел в пол. Слова никак не формировались. Он не мог сказать, что его мысли о Петре не дают ему покоя. Не сейчас. Не с отцом. Он лишь сделал глубокий вдох и выдох, и тихо произнёс: — Колено ноет. Правда. Лучшая правда, которая в этот момент могла пройти. Роман направил взгляд на колено. Прошло несколько секунд, прежде чем прозвучали следующие слова: — Тебя оно сильно беспокоит? Я ж надеюсь, ты тейп клеил перед прокатом. — Ну, не сильно… и конечно клеил. Без него я бы не смог откатать, — Илья выпрямился, но мысли всё ещё путались, создавая ощущение, что он не полностью здесь. — Твой перекрученный аксель. Это должен был быть четверной? — осторожный вопрос, и Илья почувствовал напряжение внутри себя, но рядом с отцом можно было немного расслабиться. — Да, я хотел сделать четверной… но… — он резко запнулся. Не мог сказать, что мысли его расфокусировали до такой степени, что он просто не успел раскрыться раньше. — Но что? — подтолкнул отец, мягко, но с заботой. — Но что-то помешало… Честно, не знаю что именно. Но такого не повторится больше. Я обещаю. — Он наконец посмотрел отцу в глаза. Не увидел ни раздражения, ни недовольства, только мягкое беспокойство. — Ладно, — Роман медленно встал со скамейки. — У нас автобус сборной уезжает через 20 минут, поэтому тебе стоит поторопиться. И про колено… я в номере его посмотрю. Я просто не хочу, чтобы что-то случилось с ним. Поэтому береги себя, пожалуйста. Отец уже тянулся к ручке двери. Скрип, потом хлопок. Илья остался один. Слова «береги себя» повторялись в голове, точно как утреннее предупреждение Петра. Стоп. Нет. Опять он. Мысль врезалась в голову, и Илья моментально мотнул головой, пытаясь отогнать её прочь. Сейчас нужно было собираться, он не хотел сильно опаздывать. Он вновь шёл по узкому коридору, выскочил на улицу, сел в автобус, дорога до деревни пролетела мимо, словно в тумане. Голоса Эмбер и Изабо доносились до него, но Илья почти не слышал слов, не мог сосредоточиться. Он уже был в олимпийской деревне, а казалось, будто пролетел мимо всего мира. Всё происходящее не касалось его, он был здесь телом, а душой — где-то далеко, в лабиринте своих мыслей и тревог. Стоя на улице, Илья ощущал достаточно сильный ветер. Волосы хаотично развевались, запутываясь всё сильнее, и создавали ощущение, что сам воздух будто сопротивляется ему. Малинин сщурился, рядом стояли Алиса Лью с Эмбер. Изабо уже убежала в свой номер, видимо, они куда-то с девочками собрались пойти. И Илья вдруг понял: сейчас он узнает, куда именно. — Iliaaa, we’ve got a very tempting offer for you) — раздался голос рядом. Это была Алиса. Она широко улыбалась, что-то явно задумав. — Yeah? — отозвался Илья, слегка прищурив глаза, не сразу понимая, стоит ли ему включаться в разговор. — Me and the girls are planning to go out and walk around Milan to celebrate the start of the team event. We’d love to invite you. You’ve been pretty tense—you could relax a bit. — Немного толкнув его в плечо, произнесла Алиса. Она была как солнце в человеческом облике: честная, яркая, заразительная. Илья всё ещё смотрел на неё, мысленно взвешивая. Он реально устал после проката, силы на прогулку почти иссякли. Но часть его всё же шептала: может, стоит выйти? А другая — более настойчивая — кричала, что лучше идти в номер и просто уснуть, не думая ни о ком, максимум — об одном дне. Тем более, отец хотел заглянуть… — I’ll probably pass… I’m really tired, honestly. — выдавил Илья. Алиса слегка огорчилась, но кто она, чтобы заставлять его? Сегодня он катался, а девочки — нет. Всё логично. — Oh, okay. Just get some good rest! — сказала Алиса, похлопав по плечу, и вместе с Эмбер отошла в сторону корпуса сборной США. Илья просто стоял и смотрел им вслед. Ветер продолжал путать волосы, превращая их в хаотичное гнездо. Сердце немного успокаивалось, но в груди оставалась тяжесть, будто весь день навалился одним грузом. Все остальные с командой США расходились кто куда. Кто-то в столовую, кто-то в номера. Илья присоединился ко второму лагерю. Тяжело вздохнув, он прикрыл глаза, постоял немного в этом состоянии, и медленно, словно в замедленной съёмке, направился к корпусу своей сборной. В ушах ещё гудел шум, голоса смешивались в одну далёкую массу, словно за стеклом, и он не мог сосредоточиться на них. Скрипнув дверью, он перешагнул порог своего излюбленного номера. Здесь было спокойно, привычные белые стены и мягкий свет создавали ощущение безопасности, почти домашнего уюта. Сил у Ильи не было ни на что. Он лениво шагал по короткому коридорчику, сумку бросил куда-то в сторону, дошёл до кровати и просто плюхнулся лицом вперед. Глухой звук прикосновения к покрывалу отозвался в комнате, как будто подтвердил: он наконец в безопасности. Окна были закрыты, комната душная, но Илья почти не замечал этого — утренний холод остался где-то за пределами его головы. Прошла, казалось, вечность. Илья лежал, колено ныло после проката, но это уже не имело значения. Ткань покрывала приятно удерживала тело, словно сама комната не хотела отпускать его в реальный мир. Он лежал, почти растворяясь, наслаждаясь безвременьем, в котором не нужно ничего, кроме просто быть. Медленно перевернувшись на спину, Илья чувствовал, как каждое движение требует усилий. Он был как ленивец на дереве, который не спешит никуда. Глаза закрыты, дыхание размеренное, почти успокаивающее… но внезапный стук в дверь нарушил идиллию. — Кто это… — раздражённо выдохнул Илья, открывая глаза. Вставать не хотелось от слова совсем, как будто приклеили к кровати. Он устало протер лицо руками и сгорблено сел. Стук не прекращался. Кто-то, похоже, очень хотел войти. Илья пытался вспомнить — вроде кто-то обещал заглянуть вечером, но кто именно… память упорно молчала. — Входите! — крикнул он. У него в комнате  дома не было замков, двери открывались легко, но кто-то попытался открыть дверь и  ручка не поддалась. — Точно… — тихо пробормотал Илья, вспоминая, что в номере двери закрываются на замок, и придётся встать. Собрав остатки сил, он поднялся. Тянущая боль в колене напомнила о себе с резкостью, которую он уже почти забыл. Дойдя до двери, в которую всё ещё настойчиво стучали, Илья повернул замок и дернул ручку. Дверь медленно отворилась, впуская немного прохладного воздуха из коридора. Илья даже не дрогнул — он был слишком уставшим, чтобы реагировать мгновенно. В проёме оказался его отец. В руках у него был какой-то пакет. Илья тихо прислонился к стене, впуская Романа в комнату. Тот же без суеты прошёл внутрь. Илья наблюдал за каждым движением отца, сердце слегка сжалось, будто он боялся лишнего движения или слова. — Я подумал, что ты в столовую уже не пойдёшь. Поэтому принес тебе немного еды оттуда, — спокойно произнёс Скорняков, ставя тот самый белый пакет на маленький столик возле ноутбука Ильи. Малинин закрыл дверь и медленно прошёл вслед за отцом, наблюдая за его движениями. Столовая… Он уже почти забыл о её существовании, и теперь всё выглядело чужим и неясным. Время потеряло свои очертания, казалось, что он дрейфует в потоке, где секунды и минуты слились в одну длинную, тяжёлую линию. Будто бы после того узкого коридора, или даже проката время будто изчезло — Ты поешь обязательно, не забудь только, — повернулся лицом к Илье Роман. — Если честно, я не особо хочу, — тихо отозвался Илья, уводя взгляд в пол. Внутри него всё было тяжело и скованно: желание есть почти растворилось в усталости. — Илья… Я тебя, конечно, не заставляю есть, но не будь ребёнком, пожалуйста. Ты сам знаешь, что на твое здоровье это не совсем хорошо повлияет. К тому же, я тебя не видел в столовой ни разу за этот день, — отец смотрел в глаза Илье. Илья пытался отвести взгляд, ощущая, как напряжение медленно расползается по телу, будто мышцы заполняются тяжестью. — Мгм, — хрипло прозвучал голос Ильи, чужой даже самому себе. — Садись, чего стоишь, — мягко улыбнулся отец, указывая на кровать. Илья послушно присел на край кровати, вытягивая правую ногу, потому что колено всё ещё отдавалось тянущей болью. Внутри всё сжималось, как будто каждая клетка предупреждала о новой боли, но он старался не сопротивляться. Роман присел тоже и внимательно посмотрел на ногу Малинина. — Можно? — осторожно спросил Скорняков взглядом. Илья ничего не ответил, просто сидел с закрытыми глазами. Он чувствовал, как усталость и тревога смешались, делая мысли туманными, каждое движение воспринималось слишком остро. Он замер на пару секунд, будто собираясь с мыслями, и аккуратно положил ногу рядом с отцом, не отрывая глаз. Скорняков ещё пару секунд просто смотрел на ногу, а затем осторожно взял её в две руки, приподняв, чтобы положить себе на колени для удобства. Он закатил штанину чуть выше колена. Перед ним открылась картина: ярко-синий тейп, который Илья клеил ещё перед короткой, немного перетягивал кожу, в некоторых местах даже отставал. Илья почти не двигался, глаза всё ещё закрыты, дыхание прерывистое. Ему казалось, что наблюдать за коленом — значит наблюдать за собственной уязвимостью. Роман аккуратно подцепил пальцами край тейпа и очень медленными движениями начал снимать его с кожи. Илья чуть поморщился, тихо проскулил сквозь зубы, сжимая простынь. Каждый дюйм кожи, от которого уходил тейп, отдавался в теле болью и тревогой, а сила контроля над телом казалась зыбкой. — Больно? — осторожно спросил отец, замечая реакцию тела Ильи. Илья слабо кивнул, глаза всё ещё закрыты, будто мир слишком ярко вторгся в него. — Ещё чуть-чуть осталось, я осторожно, — заверял Скорняков, продолжая процедуру. Когда все полоски тейпа были сняты, на коже остались красные полоски, колено слегка опухло, но покраснений не было. Илья расслабленно выдохнул. Несмотря на это, ощущение уязвимости и странной боли сохранялось: когда другой человек делает то, что обычно делает он сам, всё воспринимается иначе. — У тебя оно немного опухло, но не критично, — произнёс отец, осматривая колено. Внутри Ильи снова вспыхнула тревога: «немного опухло» звучало слишком грозно. Его тело напряглось, сердце подскакивало, а мысли кружились. Роман дотронулся пальцами чуть ниже колена и провел в верх вдоль сустава, почувствовав, как мышцы Ильи напряжены, будто каменные. — Расслабь ногу, — сказал отец, поднимая взгляд. Малинин попытался расслабиться, и через несколько секунд тело немного податливо откликнулось. Он осмелился открыть глаза и осторожно взглянул на колено. Оно было немного опухшим, выглядело не слишком плохо, но тревога не отпускала. Илья сжал губы в тонкую линию, стараясь удержать дыхание и мысли под контролем, ощущая одновременно усталость, боль и странное облегчение. Скорняков почувствовав, что сын наконец-то смог расслабить ногу, начал мини-осмотр. Поначалу он просто легонько надавливал на разные участки колена, пытаясь понять, где именно болит у Ильи. Малинин же реагировал на каждое движение, на каждое надавливание — взгляд ускользал в потолок, глаза сжимались, будто внутренняя боль пыталась вырваться наружу, а он старался ее заглушить. Скорняков стал более внимательно надавливать на определенные точки сустава и связок. Он осторожно дотронулся до левой стороны колена и слегка надавил, наблюдая за реакцией сына. Илья немного дернул ногу, словно внутренне протестуя, но внешне старался держаться спокойно. Скорняков сразу это заметил и убрал руку. — Тут? — тихо, но внимательно спросил он, смотря прямо в глаза Илье. — Мгм… — едва слышно отозвался Илья, внутренняя тревога от боли переплеталась с чувством вины: «я же сам перегрузил себя». Роман кивнул, будто подтверждая свои догадки, и продолжил аккуратно прощупывать колено. Каждый раз, когда надавливалось новое место, тело Ильи будто вибрировало от боли. Он сжимал пальцы простыни, стараясь не выдать, что каждая точка колена словно острая вспышка электричества. Но это не скрыть — его тело говорило за него. — Ты сегодня сильно перегрузил колено, — произнес отец тихо, почти как констатацию факта. — Думаю, ты и сам это понимаешь. Илья кивнул. Он понимал. Знал. Чувствовал в каждом сухожилии и связке. Олимпиада ждала, но колено — его тело — могло его подвести. И внутренний конфликт бился в груди: «Нельзя просто остановиться… но… боже, как больно». Скорняков осторожно подхватил ногу одной рукой под коленом, другой чуть выше, и медленно начал сгибать её. Илья выдохнул, пытаясь не сопротивляться. Сначала всё было терпимо, но потом тянущая боль внутри будто разлилась по всему суставу, и пальцы снова сжали простыню. Внутри него словно возникла стена из сопротивления — тело хотело защититься, ум хотел идти дальше. Роман заметил напряжение сразу и остановился. — Дальше неприятно? — спокойно спросил он, не давя дальше. — Тянет… — Илья сжал челюсть, и хватка пальцев на простыне чуть ослабла, словно маленькое признание собственной слабости. Отец не стал дальше сгибать ногу, и вернул ногу в исходное положение. Илья облегченно выдохнул, закрывая глаза на мгновение, позволяя себе почувствовать ноющую боль, которая разливалась по всему колену  — Ничего критичного, просто перегрузил знатно. Колено щас такого прощать не будет, ты знаешь, — сказал Скорняков, смотря в глаза сыну с тихой уверенностью и заботой. — Сегодня намажешь мазью и отдых. Завтра — лёгкая тренировка, а дальше решим. Илья смотрел на него, и взгляд его отца вселял странное, почти болезненное чувство: доверие, которое шло вразрез с его внутренним протестом. Он не хотел «лайт режима». Не хотел быть слабым. Но слушаться пришлось. Он кивнул, и это кивок был одновременно и принятием, и внутренним сопротивлением. — Вот и хорошо, — Скорняков аккуратно расправил штанину, медленно встал, опершись руками о кровать. — Ты только поешь, слышишь? А то сил не будет. Илья устало посмотрел на еду. Аппетита не было вообще. Но тело понимало: чтобы не потерять форму, нужно есть. Он заставил себя взять вилку. Несколько кусочков курицы, немного риса — и всё. Дальше ничего не лезло. Скорняков бросил на него теплый взгляд и направился к двери. — Еще хорошо отдохни. Ты сегодня и так устал, — прозвучало тепло и заботливо. Дверь закрылась тихо, оставив Илью одного. Тишина комнаты стала давящей, как будто каждый звук сердца усиливал чувство усталости. Он смотрел на пакет, потом на колено. Аппетита нет, сил нет, но сознание продолжало шептать: «нужно». Он наклонился к сумке, достал мазь. Колено от движения вновь напомнило о себе тянущей болью, но Илья не обратил внимания. Он выдавил на палец нужное количество, и распределил мазь мягкими, аккуратными движениями. Холодок пробежал по суставу, и на секунду показалось, что боль чуть уходит. Он задержался на этом ощущении, но потом снова посмотрел на еду,  и на усталость в своих руках. — Надо… — пробормотал он, словно напоминая себе о долге перед телом, перед собой. С усилием откусил пару кусочков курицы,  и немного риса. Дальше просто ментально не лезло. Илья не стал заставлять себя есть дальше, поэтому просто плюхнулся на кровать. Лёжа на кровати, руки сомкнуты на груди, он смотрел на потолок. Согнув ногу, почувствовал тянущую боль и услышал в подсознании чужие слова: «Береги себя». Он резко выдохнул, устало усмехнувшись: — Да знаю я… Но от этого легче никак не становилось