Заштопаем сердце красными нитями

      Путешествие растянулось на семь дней, которые для Леви превратились в сущий ад и самый худший кошмар.       На второй день травмированная нога напомнила о себе с новой силой, будто и не было этих лет восстановления и смирения с болью. Таблетки не помогали — то ли из-за погоды, то ли из-за качки, то ли из-за нового слишком мягкого матраса.       Леви делил каюту с Конни, поэтому сохранять свои мучения в тайне не удавалось. Если в первую ночь Аккерман мог спрятать стоны, сжимая зубами подушку, то во вторую боль достигла своего пика, и тело сковал озноб, кожа покрылась холодным потом, а сознание помутнело.       Когда Леви постепенно вышел из бреда, он был окружён ребятами. Жан растирал больную ногу каким-то ребристым мячиком, Микаса заботливо промакивала лоб холодным мокрым платком, а Конни кружил у стола, заваривая травяной чай с мёдом. Сил стыдиться и сожалеть не было, поэтому Аккерман расслабился, грудь наполнило чувство благодарности и нужности. Одинокая слезинка, не удержавшись, покатилась по щеке, но на полпути была остановлена уголком платка.       Он приоткрыл веки. На него мягко смотрела Микаса и обтирала холодной тканью горячую кожу на его шее. Леви потянул вверх уголки губ, но слабость не позволила даже этого, и он провалился в сон.       Через три дня Леви окончательно пришёл в себя. Оказывается, на корабле в медицинском кабинете ему выписали уколы, которые не только снимают боль, но и расслабляют жуткие мышечные спазмы.       Конни не отходил от Аккермана ни на шаг. Каждое утро он выкатывал его на палубу, делал вместе с ним необходимую разминку, возил на завтраки, обеды и ужины, помогал в душевых, хоть первые два раза Леви активно сопротивлялся. Спрингер бесконечно болтал, рассказывая истории из жизни или новости, которые капитан пропустил за эти три года. К ним постоянно присоединялась Микаса. Помимо того, что она с радостью участвовала в разговорах, она также стала личным врачом Леви, взяв на себя ответственность измерять температуру его тела и ставя утром и вечером обезболивающие уколы. Несколько раз за неделю Микаса ловила их в моменты, когда Конни помогал Аккерману подняться с коляски и они вдвоём ходили по палубе. Замечая убийственный взгляд подруги, Спрингер тут же бежал за креслом, виновато оглядываясь. Жан присоединялся к ним реже — разгребал какие-то рабочие бумаги, чтобы не погрязнуть в них по возвращении на Парадис.       Сегодня последний их день в пути, и уже завтра утром паром пришвартуется у причала родного острова. Там их встретит группа солдат полиции и отвезёт к дому Микасы. Они отдохнут, приведут себя в порядок, поспят, а затем должны будут явиться во дворец. Леви очень сильно не хотел видеть Хисторию. Не как человека — как королеву. К ней нужно было явиться в официальных одеждах, следить за речью и говорить, соблюдая субординацию. От всего этого официоза у Аккермана мурашки по коже. Он просто надеется, что болтовню на себя возьмет Кирштейн, а Леви просто поздоровается и скажет, что дела у него — ничего.       На улице уже смеркается, и небо постепенно заполняется россыпью сияющих звёзд. Через открытый иллюминатор в комнату проникает свежий морской воздух и тихий шум волн.       Леви решил к завтрашнему дню привести в порядок свою пыльную обувь. Он одолжил у матросов губку и специальный крем, поэтому сейчас сидит на краю кушетки, старательно натирая потасканные туфли.       — Смотри, что я раздобыл!       Конни, словно ураган, врывается в каюту, широко улыбаясь и размахивая в воздухе зелёной бутылкой.       Аккерман ставит под койку чистый ботинок, берёт второй и поднимает голову на Спрингера.       — Что это?       — Вино! Хорошее — Марлийское! Давай свою кружку.       Леви отшатывается, как от огня. Память подкидывает картинки пьющих вино солдат, грёбаного Зика Йегера и кровавую резню в лесу гигантских деревьев. К горлу подступает большой плотный ком, наполненный сожалением и чувством вины. Аккерман сглатывает, морщится.       — Спасибо, откажусь. — И он снова концентрируется на пыльном ботинке, яростно водя губкой из стороны в сторону.       Спрингер пожимает плечами, берёт первый попавшийся под руку стакан и заполняет его бордовой жидкостью. Плюхается на койку рядом с Леви и с громким «за тебя» делает большой глоток. Вино щиплет язык, оставляя яркий привкус спелой сладкой сливы, и Конни с наслаждением причмокивает.       — Хорошо-о! Зря отказываешься!       Леви не успевает ответить, как дверь в каюту со скрипом приоткрывается, и в ней появляется взлохмаченная голова Жана.       — Тук-тук, заместитель главного врача пришёл на помощь!       Он проходит к столу и выкладывает на него всё необходимое для процедуры обезболивания.       — А где Микаса? — Леви хмурится — доверять Кирштейну тыкать в ногу иглу не очень хочется.       — Она… — Жан запинается, трёт ладонью затылок. — Она не очень хорошо себя чувствует, решила поспать.       — В семь часов вечера?       — Она не очень хорошо себя чувствует! — слишком резко повторяет Жан и отводит взгляд. — Давай сюда свою ногу.       Аккерман не спорит. Кирштейн выглядит слишком измученным и уставшим. Волосы растрёпаны, под глазами большие тёмные круги от недосыпа. Докапываться с вопросами сейчас дело лишнее. Леви стягивает брюки и двигается ближе к краю койки.       Жан аккуратно надламывает пузырёк с лекарством, снимает с иглы колпачок, опускает кончик в прозрачную жидкость и набирает в шприц препарат.       — Только не дёргайся.       Он опускается на колени рядом с ногой капитана, несколько раз проходит проспиртованной ватой по коже.       — Не волнуйся… — Жан медленно вдыхает носом воздух и выдыхает через рот.       — Это ты мне или себе? — нервно усмехается Леви.       — Конечно, себе. Вам-то это не в первый раз терпеть.       — Коли уже.       Аккерман отворачивается. Не столько пугает болезненный укол, сколько трясущийся Кирштейн.       Нужно просто отвлечься. Представлять что-то хорошее, расслабляющее.       Например, тихие морские волны, россыпи звёзд на тёмно-синем небе. Ещё можно подумать о тёплой постели, освежающем весеннем ветре. О друзьях и совместных уютных посиделках в кабинете Эрвина. О людях, которые сейчас остались в его жизни и всеми силами её скрашивают. О том, как Жан берёт на себя всю мороку с бумагами, как Конни заваривает вкусный крепкий чай. О том, как мягкие руки Микасы касаются его бедра, а потом…       — Блять!       Леви дёргается и вскрикивает от резкого спазма в мышце.       — Простите, капитан! — нервно тараторит Кирштейн, вгоняя в ногу остатки лекарства. — Ну никогда я этим не занимался! Микаса сказала в бедро, я и воткнул!       — Колоть надо, а не втыкать, Кирштейн! — Аккерман стискивает зубы до скрипа. — Больше я тебя ни на шаг не подпущу с этой грёбаной иглой.       Леви морщится, прикрывает глаза и откидывается на койке, опираясь спиной о стену. Жан весь трясётся от страха и неожиданного крика капитана. Он быстро встаёт на ноги, складывает все инструменты обратно в коробочку, тихо ругаясь себе под нос, затем хватает со стола бутылку и прямо из горла делает пять больших глотков.       — Эй-эй! Не налегай! — Конни подскакивает, вырывает из рук друга вино. — Иди и для себя сам воруй!       — Идиот…       Жан направляется к выходу, останавливается в дверях, поворачивается к Леви.       — Простите, капитан. Спокойной ночи.       И быстро покидает каюту.       Аккерман смотрит ему вслед и тихо цыкает. Место укола пульсирует жгучей болью, и он аккуратно растирает его ладонью.       — И какого хера Микаса меня бросила на эти кривые руки?       Конни не отвечает. Леви переводит на него взгляд — он заметно поник и, не моргая, смотрит в одну точку. Аккерман хмурится. Что с ним? Только что же был полон веселья — и на тебе. Перепил уже, что ли?       — Эй, ты как?       — Нормально, — тихо отвечает Спрингер.       Леви сводит брови ещё сильнее и чувствует, как между рёбер скребётся наружу странное ощущение.       — Я говорю, какого хрена мне сегодня криворукого Кирштейна подкинули?       — Он же сказал, что Микасе снова плохо, — задумчиво бубнит Спрингер и делает очередной глоток вина.       — Снова? — Дискомфорт в груди нарастает. — Она болеет?       — Нет… Ну, точнее, да. Ну не прям болезнью. — Он запинается, прокашливается. — В общем, там длинная история, не бери в голову.       Аккерман показательно оглядывает комнату, смотрит на настенные часы, а затем поворачивается обратно к Спрингеру.       — Ты куда-то опаздываешь?       Конни вздыхает, поднимается с койки, опустошает до дна бутылку и ставит её на стол. Тыльной стороной ладони вытирает губы, а затем возвращается и усаживается лицом к капитану.       — В общем, я тебе расскажу как есть, но прошу не перебивать. — Спрингер трёт запястьями глаза, и Леви подозревает, что там он прячет выступившие слёзы. — А то я забуду. Ну и лучше, чтобы Жан не знал о том, что я проболтался.       — А это такой важный секрет? — Аккерман также садится вполоборота, чтобы не коситься здоровым глазом.       — Не знаю, наверное. Но Жан сказал, что это тебя расстроит или типа того.       — Выкладывай уже.       — Короче. — Конни прочищает горло и смачивает языком обветренные губы. — Микаса на самом деле очень долго восстанавливалась после… всего. Ей выписывали какие-то успокаивающие таблетки, но они совсем не помогали. Мы всеми силами старались как можно чаще быть рядом, но сами понимаете. Она не ела по несколько дней, а то и недель. Совсем не вставала с постели — Жан еле уговаривал её выходить вечерами на воздух. Когда он занял руководящую должность в полиции, ситуация ухудшилась. Мы по приезде стали замечать на теле Микасы ссадины и синяки — как потом выяснилось, она намеренно себя калечила. Нам объяснили, что так она выпускала негативные эмоции. Не буду вдаваться в подробности, но то, что мы видели на протяжении двух лет, вгоняло нас в ужас. Очень тяжело видеть, как твой близкий человек страдает, и не иметь возможности помочь.       Конни поднимается, берёт со стола графин с водой и, сделав два глотка, возвращается к Леви.       Взгляд Аккермана темнеет. Все эти дни Микаса словно светится изнутри, и он надеялся, это потому, что она справилась со всем, что им пришлось пережить.       — Так вот, когда всё зашло слишком далеко, — продолжил Спрингер, — Армин не выдержал и поднял на уши всю королевскую верхушку. И знаешь что? Всего за пару дней было принято решение срочно привезти на Парадис лекаря с Хизуру! Конечно, когда там узнали, что помощь нужна самой наследнице клана Азумабито, госпожа Киёми лично явилась на остров в сопровождении двух врачей и пожилой бабушки — сиделки.       — И что? — перебил Леви.       — Не поверишь! — всплеснул руками Конни. — Микасу за пару недель на ноги поставили!       Аккерман вскинул брови.       — Как?       — Этого я не знаю. Сказали, врачебная тайна. Но ей выписали новые препараты, а ещё каждую неделю к ней приходил один из врачей, и они часа по два разговаривали о чём-то. Микасе сейчас гораздо легче! Она чаще улыбается и смеётся, стала активнее и даже нашла хобби! — Он громко усмехнулся. — Но не думаю, что оно тебе понравится. В целом, сейчас всё прекрасно, но иногда у неё случаются… Как их там… А! Откаты! Она замыкается и долго надрывно плачет. Врач говорит, что это вполне нормально, но мы с Жаном каждый раз боимся снова потерять нашу новую Микасу. Как-то так.       Леви вздыхает, прикрывает глаза и сжимает пальцами переносицу. В груди словно образовался вакуум, который стискивает все органы, вызывая тошноту. Ему за Микасу страшно — вот что это за чувство. Теперь они разделяют его вместе с Конни и Жаном. Они привыкли видеть, как близких сжирают титаны. Тяжело, больно, но чувство смирения постепенно въедается в кожу вместе с кровью. Наблюдать за тем, как близкий человек изнутри сжирает сам себя, — невыносимо. До трясучки не хочется видеть её слёз, страданий и боли. Хватит, натерпелась. Теперь мысль о том, что придётся жить с Микасой под одной крышей, не тревожит. Наоборот, Леви словно обретает крылья. Появляется жгучее желание уберечь Микасу. Укрыть плотным мягким одеялом, ограждая от проблем и страхов. Он не сберёг Ханджи, Сашу, Эрена. Но соберёт все остатки былой силы, чтобы не упустить свой шанс и дать Микасе возможность жить, не оглядываясь назад.

***

      Жан тихонько открывает дверь и беззвучно проскальзывает в тёмную каюту. Аккуратно ставит вещи на стол. Сбрасывает обувь, заталкивает её под свою койку, затем подходит к противоположной и присаживается на колени.       — Как ты? — Он тихо шепчет, поднимает руку и проводит пальцами по лбу Микасы, убирая за ухо спадающую прядь волос.       — Хорошо. — Она слабо улыбается. — Как капитан?       — Орал, как будто его режут.       Микаса делает попытку рассмеяться, но сил на это не хватает, и выходит лишь тихий хрюк, который, как обычно, забавляет Жана.       — Обожаю этот звук. — Он мягко усмехается.       — Дурак. — Она снова тянет вверх уголки губ.       — Сама такая. — Кирштейн подаётся вперёд и оставляет быстрый поцелуй на её макушке. — Спокойной ночи.       — И тебе, — шепчет Микаса и, расслабившись, закрывает глаза.