Сборник драблов по ван пису

Когда Белоуса спросили, зачем он отправился в море, он сказал одно слово Семья Не богатство, ни слава, ни власть. Он хотел семью. Своих людей. Того, кого он сможет любить и защищать. И он добился этого. Всего добился. Белоус обожал всех своих сыновей, знал про каждого даже больше, чем нужно, готов был умереть за любого. Каждым гордился, словно действительно был их отцом Белоус ненавидел женщин. При виде него они разбегались, как стая перепуганных рыбок, затихали, опускали взгляд в пол, когда рослая фигура проходила мимо, отбрасывая на землю длинную тень. Женщины его не любили, он не любил их. Всё взаимно. Было. Было, пока он не повстречал ЕЁ – Ты не выглядишь опасным Кендис была первой, кто не замедлился, не опустил взгляд, не убавил тон. Наоборот, она вскидывала голову вверх, пронизывая его пронзительной глубиной мудрых глаз, подходила ближе, сокращала расстояние, балансируя на бортике Моби Дика опасно наклоняясь к воде. – убирайся с моего корабля Она любила алкоголь и сигареты. Любила танцевать под дождём и кружиться в обществе пьяных пиратов, смотря,как за ней на поворотах летит толстая рыжая коса до пояса, в которую дети вплетали цветы. Она была той женщиной, которую Ньюгейт ненавидел больше всего. Потому что такие не забываются Они снятся, мелькают на периферии сознания, приходят в пьяном бреду. Он ненавидел её каждой клеточкой своего тела, потому что теперь глаза сами вылавливали из толпы рыжие косы, пышные белые юбки до колена и чёрные пистолеты. – Какая встреча! Она не искала его намеренно. Не плавала маршрутами, которыми ходил его корабль. Кендис просто появлялась и исчезала, подобно дымке утреннего тумана, оставляя за собой только щемящую сердце свежесть. – проваливай Она смеялась. Громко, задорно и опять неожиданным образом оказывалась на бортике Моби Дика болтая ногами в такт песням. Появлялась и пропадала. Иногда он не видел её месяцами, а иногда она встречалась на нескольких островах подряд, везде махая ему рукой, как старому знакомому – эй, здравствуй, Ньюгейт! – отвалишь ты от меня когда-нибудь или нет? Она всегда была там, где смех и песни. Всеми желанная и никем не полученная. Позволяющая себе лишь изредка долгими вечерами ходить по пустынному пляжу, обращая взгляд в наполненное звёздами небо и думать. Думать о том, на что люди её возраста махают рукой, вновь прижимаясь губами к горлышку бутылки. Он пришёл на этот остров умирать. Белоус знал, что сердце больше не выдержит. Максимум неделя. Возможно, пара часов. Он знал, что умирает. Но ни один врач не смог за столько лет ему помочь. Сердце не работало. Он хотел, чтобы его запомнили сильным. Несущим в одной руке своё знамя, под которым он рассекал море четыре десятилетия. Поэтому он ушёл. – здравствуй, Эдвард, – ты даже перед смертью не оставляешь меня в покое.. Он повернул голову вбок, смотря, как Кендис, ступая босыми ногами по песку, медленно приближается, сжимая в пальцах бутылку с саке. Её глаза блестят, коса, которая теперь дошла почти до середины бедра, перекинута через плечо. Глаза сами собой закрываются. Чёрт возьми. Как же он ненавидел эту женщину – давай поговим, Ньюгейт, – она садится у него в нога, зубами отдирая пробку – мне не о чем с тобой говорить – разве? – женщина поднимает на него задумчивый взгляд. – мне есть о чём с тобой говорить, – пробка летит в море. Она делает глоток. – о жизни, о море. О любви. Из горла пирата вырвался усталый стон – почему ты убегаешь? – чего? – я спрашиваю, почему ты упорно от меня убегаешь? Всегда. Когда бы мы ни встретились. Где бы мы ни встретились. – женщина хмурится, – я не ищу с тобой встречи. Меня направляет провидение. Но ты всегда реагируешь на меня одинаково. – я не убегаю. Я ухожу – почему ты уходишь? Кендис смотрит куда-то внутрь него. Дальше, чем он видит. Дальше, чем чувствует. – ты меня боишься?– спрашивает она, склоняя голову в бок. Ньюгейт уже открыл рот, чтобы возразить, но остановился. – нет. Я не боюсь тебя. Я боюсь того, что остаётся после того, как ты исчезаешь. Ты мне снишься, ты приходишь ко мне в бреду, ты нигде и одновременно повсюду. – он откинулся спиной на пальму, чувствуя, как сердце начинает нехотя стучать, наполняя желудок знакомыми бабочками. – Кенди, – он протягивает ей руку, – если бы я позвал, ты бы пошла? – пошла Женщина не кидается в его объятия, не вскидывает руки, как они любят делать во времена великой радости. Её глаза не туманятся похотью, пальцы не тянутся к его лицу. Она просто тихо согласилась. Почему-то он не мог представить от неё другую реакцию. Но сейчас слишком поздно. Он сдохнет через пару часов или через неделю. А может и нет. Огромадная шестерёнка, застрявшая где-то в механизме, начала нехотя вертеться, разгоняя по телу кровь. Он просто дышит. И слышит, как сбоку она поднимается с песка Кендис молода. Она полна сил, мечт и планов на будущее. Ему почти пятьдесят пять, ей только-только исполнилось тридцать. Он годится ей в отцы. Но кажется, как будто её это не смущает. Как те, кто рано рождается и рано умирает, подобно мотылькам, летящим на пламя свечки, она ступает на его ладонь и улыбается. Она мала. Он без труда может посадить её на плечо, не чувствуя тяжесть тела. Она мала, но далеко не глупа. И не невинна. Кенди как фея из тёмной сказки, повидавшая слишком много. Как забытая кукла, которая сама встала из лужи и пошла к дому. Ему кажется, что сейчас она воплощение ангела на его плече. Хотя, может, и демона. Ещё не разобрался. – со мной у тебя никогда не будет детей, – он предпринимает последнюю попытку её переубедить. Но она упрямая. – у меня будешь ты. Мне достаточно.. Она дожидается, пока Белоус повернёт к ней голову, и осторожно прижимается губами к его пахнущему солью лицу. Они не давали друг другу клятв и обещаний. Не было фальшивых заверений, мол, вдвоём до гроба. Два человека. Два сердца. Два взгляда, направленных на бушующее море. Белоус ненавидел женщин. Всех. Пока не появилась ОНА. Теперь Эдвард знал, отныне Кендис – его любимое имя