Анатомия хруста

Горячая вода должна была смыть это. Должна была содрать, срезать вместе с верхним слоем кожи тошнотворное, липкое ощущение чужого взгляда, застрявшее где-то глубоко между лопатками, словно ржавый хирургический крюк. Кацуки стоял в тесной душевой кабине четвертого этажа, намертво упершись лбом в холодный, скользкий кафель. Густой, обжигающий пар рос из-под пола, мгновенно заполняя замкнутое пространство, оседая на зеркалах плотной молочной пеленой и превращая каждый глоток воздуха в тяжелую, влажную взвесь. Но Бакуго всё равно не мог согреться. Его трясло. Крупная, судорожная дрожь волнами ходила по мокрой спине, заставляя мышцы предплечий каменеть до сухой боли. Он ненавидел свое тело за эту предательскую, неконтролируемую реакцию. Он ненавидел саму воду, которая сейчас безжалостно хлестала его по затылку жесткими, почти болезненными струями, но не приносила ни капли долгожданного очищения. Он стоял так уже тридцать минут. Или сорок. Время внутри этого кафельного гроба потеряло свою привычную, четкую структуру, расплываясь и превращаясь в тягучую массу. Кацуки до хруста в суставах сжал кулаки, упираясь ладонями в стену. На правой руке, прямо у основания большого пальца, кожа до сих пор оставалась мертвенно-белой, сморщенной и пугающе нечувствительной. Тот ледяной газ, который с шипением выплюнули массивные перчатки девицы с общего курса, казалось, проник под саму подкожную клетчатку. Мелкие, выжженные химией поры, обычно источавшие концентрированный, сладковатый нитроглицерин, сейчас были наглухо забиты. Кацуки закрыл глаза, и его сознание с садистской точностью швырнуло его назад, на утренний полигон «Бета». *«Сдохни, массовка!»* — его собственный крик, полный абсолютного, слепого превосходства, до сих пор стоял в ушах позорным эхом. Он ведь помнил каждую долю секунды. Помнил яростный, победный оскал на своих губах. Помнил, как воздух за его спиной послушно разорвался, толкая тело вперед с частотой реактивного снаряда. Он занес руку. Он уже видел, как ударная волна сомнет эту девицу, как она покатится по бетону, ломая свои нелепые железки. Это была математика чистой силы, где он всегда оставался главным уравнением. И этот жуткий, тихий щелчок. В ту микросекунду, когда его ладонь почти коснулась её лица, поршни на её предплечьях сработали в обратную сторону. Давление упало до нуля. Воздух вокруг рук Кацуки просто исчез, втянутый вакуумными насосами, а ледяной концентрат мгновенно кристаллизовал его пот прямо внутри желез. Реакция умерла, не успев начаться. Вместо оглушительного взрыва из его ладоней вырвался лишь жалкий, шипящий свист. Сухой хлопок. И тишина. Кацуки помнил, как у него перехватило дыхание. Помнил эту парализующую, удушливую нехватку кислорода, когда он беспомощно открывал рот, хватая ртом пустоту, пока его собственное тело неслось вперед по инерции. Его причуду не просто заблокировали — её препарировали. Кто-то залез в саму суть его биологии, просчитал химический состав его пота, вычислил критическую температуру замерзания нитроглицерина и создал идеальный, карманный антидот против его величия. *— Траектория твоего замаха всегда отклоняется на три градуса вправо... Ты слишком полагаешься на инерцию... Твой костюм поддержки не защищает предплечья...* — монотонный, лишенный эмоций голос девушки всплывал в памяти, как приговор. Она сделала всего один шаг в сторону. Одно легкое, издевательски простое движение ногой. И Кацуки, потерявший опору, задыхающийся и беспомощный, с размаху рухнул лицом на грязный бетон. Пыль забилась в открытый рот. Зубы звякнули друг о друга с такой силой, что на языке остался металлический привкус крови. И эта гробовая, липкая тишина, повисшая над полигоном. Весь класс 1-А — Киришима, Тодороки, Мидория... нет, Деку там не было, Деку сидел выше. Все они смотрели на своего непобедимого лидера, которого уложили на лопатки без единого удара. Как бракованную куклу. Бакуго резко открыл глаза в душевой, тяжело и хрипло дыша. Вода заливала ресницы, но он яростно схватил грубую мочалку и начал сдирать кожу на правом предплечье. Сильнее. Еще сильнее. До кровавых царапин, до жгучей, живой боли. Он пытался содрать этот холод. Пытался заставить поры ожить, выдавить из себя хотя бы одну гребаную искру, но ладонь лишь беспомощно скользила по мыльной пене. — Сука... Чертов мусор, — хрипел он, чувствуя, как внутри разрастается бессильная, удушливая ярость. Рациональная часть его ума, та самая, что позволяла ему удерживать высшие баллы на письменных экзаменах, отчаянно пыталась возвести логические баррикады. *«Это Юэй, — твердил он себе, стискивая зубы до скрежета. — Здесь лучшие лаборатории в мире. Эта девка с общего курса могла месяцами изучать записи моих боев на Спортивном фестивале. Она могла сама додуматься до вакуумных уловителей. Ей просто повезло. Это технический прогресс, а не мистика, придурок!»*. Наверное, Хацумэ Мэй помогла ей с чертежами. Или погрузочные роботы выдали не те параметры. Это было логично. Это было объяснимо. В этом мире сильные причуды всегда пытались скопировать или подавить, это обычная тактика злодеев, к которой их готовили с первого дня. *Но почему Деку улыбался?* Этот вопрос ворочался в его голове как осколок грязного зеркала, который невозможно вытащить. Изуку Мидория сидел на самом верхнем ряду трибун. На нем был этот убогий, пахнущий машинным маслом комбинезон Факультета Поддержки. Он не кричал от радости, не тыкал пальцем, не злорадствовал, как сделал бы любой на его месте. Он просто сидел. Лениво, почти скучающе подперев щеку кулаком, и смотрел сквозь толстое стекло вниз, на бетон, где Бакуго хрипел от нехватки воздуха. Как ученый на лягушку в банке. А потом... эта мягкая, едва заметная улыбка. И сухой, едва различимый через гул вентиляции шелест перелистываемой страницы его неизменного блокнота. Кацуки резко крутанул кран до упора. Вода оборвалась с глухим, хлюпающим звуком, оставив его один на один с давящей тишиной душевой. Пар начал медленно таять, оседая на кафеле холодными каплями, похожими на слезы. Он грубо, до багровых пятен вытерся полотенцем, не заботясь о том, что сухая ткань раздражает содранную кожу на руках. Натянул домашние штаны, свободную черную футболку и шагнул во влажный коридор общежития. Ему нужно было вернуться в свою комнату. Срочно. Его комната на четвертом этаже мужского крыла «Альянса Высот» была единственным местом, где этот удушливый, фантомный запах бергамота и чужого присутствия не мог его достать. Там всё подчинялось его строгому, безупречному порядку. Каждая вещь лежала под выверенным углом, книги на полке стояли строго по алфавиту, а тяжелая дубовая дверь была заперта на сложный кодовый замок, комбинацию которого он менял каждые две недели. Там никто не мог до него добраться. Там он снова станет королем своей маленькой, безопасной вселенной. Бакуго шел по полутемному коридору, наступая на пятки с глухим, тяжелым стуком. Время близилось к десяти вечера. Из-за приоткрытой двери общей гостиной на первом этаже доносились глухие обрывки чужого смеха — Каминари опять что-то бурно обсуждал с Киришимой, Серо лениво поддакивал. Кацуки замер на секунду у перил, впиваясь пальцами в деревянные поручни. *Они смеются надо мной?* Эта мысль ядовитой каплей прожгла его мозг. Они ведь видели его позор. Видели, как «непобедимый Бакуго» рухнул от одной подножки беспричудной девки. Киришима сегодня за ужином пытался положить руку ему на плечо, что-то ободряюще лепетал про «следующий раз», но Кацуки просто швырнул в него тарелку и ушел. Ему казалось, что в каждом взгляде, в каждом тихом шепоте одноклассников теперь сквозит эта невыносимая, липкая, душная эмоция. Жалость. Они начали смотреть на него так, словно Король потерял свою корону. Словно его великая причуда — это просто временная игрушка, которую можно сломать щелчком правильного тумблера. Кацуки резко развернулся и почти бегом направился к своей двери в конце коридора. Его сердце стучало в ребра как сумасшедшее, выбивая рваный, панический ритм. Пальцы рефлекторно, на чистой мышечной памяти отстучали шестизначный цифровой код на матовой панели. Раздался тяжелый, глубокий металлический щелчок. Внутренние ригели замка послушно убрались в пазы. Дверь была открыта. Бакуго толкнул её плечом, шагнул внутрь и привычным, резким движением руки хлопнул по выключателю. Яркий, хирургически белый свет мгновенно залил комнату, выхватывая из темноты безупречные, прямые линии его мебели. Кацуки замер на пороге, его взгляд привычно, за доли секунды отсканировал пространство. Постель заправлена идеально, без единой складки. На рабочем столе у стены — идеальный, почти стерильный порядок: стопка чистых тетрадей, закрытый матовый ноутбук, подставка для ручек, где каждый предмет стоял колпачком вниз. Кацуки сделал глубокий, судорожный вдох, собираясь закрыть дверь и наконец-то выдохнуть, но его легкие внезапно заполнил чужой, до ужаса, до тошноты знакомый аромат. Воздух в комнате едва заметно, тонко пах дешевым, копеечным мылом с резкой, приторной нотой бергамота... Этот запах ударил по мозгам Кацуки сильнее любого физического взрыва, сильнее направленной звуковой волны. Так пахло в тесной, вечно сырой ванной комнате дома Мидории. Этим копеечным, въедливым мылом Деку пользовался всю среднюю школу — приторным, удушливым химическим ароматом, от которого Кацуки всегда брезгливо воротил нос, когда зажимал беспричудного ублюдка в углах школьных коридоров. Запах въедался в одежду Изуку, в его волосы, в его обгоревшие тетради. И сейчас этот призрак прошлого стоял посреди стерильной, закрытой комнаты Бакуго, словно невидимый, издевающийся свидетель. Кацуки медленно, словно двигаясь сквозь толщу густого, ледяного сиропа, перевел остекленевший взгляд на письменный стол. Рядом с аккуратной, выровненной по линейке стопкой тетрадей, строго параллельно краю полированной столешницы, лежал предмет, которого там физически быть не должно. Простой деревянный карандаш, выкрашенный в блекло-зеленый цвет. Его грифель был заточен с маниакальной, почти хирургической точностью — острый, как кончик медицинского скальпеля. На мягком дереве у основания отчетливо виднелись мелкие, полукруглые вмятины от зубов. Это была давняя, мерзкая привычка Деку — грызть канцелярию, когда он судорожно, до боли в пальцах записывал свои анализы. Мир вокруг Кацуки на секунду качнулся и поплыл, теряя четкие контуры. — Нет... — вырвалось из его пересохшей груди сухим, рваным шепотом. — Нет, бред. Чертов бред. Этого не может быть. Он рванулся к столу, сгребая карандаш пальцами. Руки Бакуго дрожали так крупно и сильно, что граненый кусок дерева едва не выскользнул из ладони. Он поднес его к самому лицу, почти вжимая в кожу. Запах бергамота исходил именно от него — концентрированный, свежий, будто карандаш только что вынули из мыльной воды. Кацуки дико, затравленно огляделся вокруг. В глазах пульсировали темные круги. Комната была пуста. Тяжелые створки шкафа-купе закрыты. Под низкой кроватью — только ровный слой линолеума. Узкое окно было наглухо заперто на металлическую защелку изнутри: четвертый этаж, забраться сюда по отвесной стене здания общежития без причуды полета или альпинистского снаряжения было невозможно. Никаких следов взлома. Кодовая панель снаружи тускло горела зеленым, замок работал исправно. Комбинацию цифр знал только он сам. Ни Айзава-сенсей, ни директор Незу не выдавали дубликатов кодов студентам, заботясь о приватности будущих героев. Кацуки почувствовал, как к горлу подступает острая, липкая паника, пережимая дыхательные пути. Он начал задыхаться, точно так же, как утором на полигоне. *«Я сам его притащил? — безумная, отвратительная мысль забилась в его черепной коробке, как пойманная в силки птица. — Да, точно. Из старого школьного хлама. Может, он завалился за подкладку моей старой сумки Оридера? Может, я случайно вытащил его, когда перебирал коробки при переезде, положил на стол и просто... забыл? Да. Это логично. Я просто переутомился после нокаута. У меня легкое сотрясение. Мозг со мной играет. Галлюцинации»*. Он швырнул карандаш на пол, бросился к шкафу и с корнем вырвал оттуда старый школьный рюкзак. Кацуки рвал ткань руками, с треском расстегивал молнии, вытряхивал на пол содержимое ящиков, сдирал со стен немногочисленные плакаты. Он перевернул матрас, выпотрошил подушку, дыша как загнанный, раненый зверь. Книги с полки полетели на пол, теряя свой безупречный алфавитный порядок. Комната, его идеальная, стерильная крепость, за несколько минут превратилась в руины, разгромленные его собственной паникой. Ничего. Ни единого следа зеленого цвета. Никаких обломков старых карандашей. Никаких источников бергамотового мыла среди его вещей не было и быть не могло. Кацуки ненавидел этот запах всей душой, он никогда бы не привез его сюда добровольно. Бакуго замер посреди этого хаоса. Его лоб был покрыт каплями холодного пота. Взгляд упал на зеленый карандаш, одиноко лежащий на ковре. Деревяшка словно издевалась над ним своей неподвижностью. Кацуки выскочил в коридор, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь. Металлический щелчок замка показался ему выстрелом. Его тяжелое, свистящее дыхание эхом разносилось по полутемному этажу. Паника требовала действия. Ему нужно было физическое, осязаемое доказательство того, что мир вокруг него еще реален, что он не сошел с ума. Он почти побежал по ковровой дорожке к комнате старосты, наступая на пятки с глухим, пугающим стуком. Он не постучал. Он с размаху ударил в дверь Ииды Теньи ногой, едва не выбивая пластиковую обшивку. Дверь распахнулась через две секунды. Иида стоял на пороге в своей идеальной, наглухо застегнутой синей пижаме, удивленно моргая из-под очков. — Бакуго-кун?! Что случилось в такой поздний час? Нарушение режима общежития карается... — Кто заходил в мою комнату?! — Кацуки перебил его яростным, сорванным рыком. Он рванулся вперед, мертвой хваткой вцепляясь в воротник пижамы старосты и с силой вжимая его в косяк двери. Его глаза были налиты кровью, на губах выступила горькая, сухая слюна. — Отвечай, четырехглазый! Живо! Кто крутился возле моей двери, пока я был в душе?! Кто подбирал код?! У кого есть гребаный дубликат?! Иида от неожиданности вздрогнул, но тут же среагировал по-геройски: его руки жестко, но аккуратно перехватили запястья Кацуки, пытаясь разжать его побелевшие пальцы. — Успокойся, Бакуго-кун! Немедленно отпусти меня! Никто не подходил к твоей комнате! Я последний час сидел прямо здесь, у открытой двери, за своим рабочим столом — составлял график дежурств на следующую неделю. Мой обзор полностью перекрывает весь коридор четвертого этажа! Ни одна живая душа не поднималась сюда по лестнице и не вызывала лифт. Все ребята из 1-А либо уже спят, либо сидят внизу в гостиной. Главный сервер безопасности Юэй зафиксировал бы любое несанкционированное движение или попытку взлома цифровой панели! Кацуки медленно, пальчик за пальчиком, разжал хватку. Руки бессильно упали вдоль тела. Он смотрел на правильное, до чертиков честное и возмущенное лицо Ииды и понимал: очкарик не врет. Иида физически не умел лгать, его лицо сразу же выдало бы любую фальшь. И система Юэй действительно была лучшей в стране. Пробраться сквозь её датчики, не оставив следов в логах компьютера, беспричудный подросток просто не мог. Это было невозможно. — Бакуго-кун... ты в порядке? — голос Ииды внезапно изменился, в нем проступила неподдельная, глубокая тревога. Староста внимательно разглядывал бледное, осунувшееся, покрытое испариной лицо одноклассника. — Ты выглядишь... очень плохо. Возможно, утренний инцидент на полигоне с Факультетом Поддержки вызвал скрытую травму или контузию? Тебе необходимо прямо сейчас пойти в медпункт к Исцеляющей Девочке, я могу проводить... — Отвали от меня, — глухо, почти неслышно вытолкнул из себя Кацуки. Он развернулся на пятках и медленно, волоча ноги, поплелся обратно по коридору к своей двери. Каждый шаг давался ему с колоссальным трудом, словно к его лодыжкам привязали бетонные блоки с полигона. Он вернулся в свою разоренную «крепость». Шагнул через порог, закрыл дверь и на автомате дернул ручку три раза вверх-вниз. Старая привычка. Металлический засов встал на место, окончательно отрезая его от внешнего мира, но это больше не приносило желанного чувства безопасности. Пространство, которое годами защищало его эго, превратилось в извращенную ментальную ловушку. Кацуки прошел мимо разбросанных книг и одежды, сел на край кровати и уставился на зеленый карандаш, по-прежнему неподвижно лежащий на ковре под светом ламп. В комнате было душно и тепло, но Бакуго с головой укутался в тяжелое, плотное одеяло, сжимаясь в комок. Его пальцы — те самые, которыми он всю жизнь выжигал чужие мечты, — мелко и непрерывно дрожали под тканью, стираясь друг о друга. Запах бергамота больше не казался слабым; он словно въелся в саму обшивку стен, пропитал матрас, забился глубоко в легкие, вытесняя запах его собственного карамельного пота. Кацуки закрыл глаза, но сна не было. В удушливой, давящей темноте перед его внутренним взором снова и снова, с пугающей четкостью всплывало лицо Деку на застекленных трибунах. Мягкая, безмятежная улыбка. Спокойное перелистывание страницы. *«Он здесь, — билась в его сознании ледяная, параноидальная мысль, от которой по коже бежали мурашки. — Он не заходил в эту комнату. Он беспричудный мусор, он не мог взломать код. Но он как-то это сделал. Он заставил меня сомневаться в моих собственных глазах. Он заставил меня сомневаться во мне самом»*. Самый первый, крошечный палец его безупречной, идеальной жизни был перехвачен невидимой, стальной хваткой. И Кацуки, глядя в темный потолок общежития, с ужасом осознавал, что этот тихий хруст его реальности только начинается.