Анатомия хруста

Тяжелый, спертый воздух раздевалки казался Кацуки жидким. Он оседал в легких влажным осадком, мешая сделать полноценный, глубокий вдох. Каждый раз, когда Бакуго пытался расправить грудную клетку, железные пластины тренировочного корсета врезались в ребра, напоминая о том, что он заперт. В ловушке собственного костюма. В ловушке этой комнаты. В ловушке чужого, пугающе точного расчета. Металлическая гайка, каким-то образом попавшая в пазы бегунка, намертво заклинила механизм прямо на уровне ключиц. Кацуки дернул замок один раз — ткань натянулась, удушливо сдавив горло. Дернул второй — металл жалобно звякнул, но не поддался. Снова. И снова. С каждым движением внутри Бакуго поднималась знакомая, горячая волна ярости, но теперь она не находила выхода. Она не превращалась в искры на ладонях. Она оставалась внутри, превращаясь в липкую, горькую желчь, которая медленно растекалась по его нутру, отравляя каждый орган. *«Тебе помочь, Каччан?»* Этот тихий, до тошноты знакомый голос заставил Кацуки замереть. Звук разбился о кафельные стены раздевалки, растягиваясь во времени. Бакуго не оборачивался, но он кожей чувствовал чужое присутствие. Деку стоял сзади. Неподвижно. Беззвучно. Как тень, от которой невозможно избавиться. Раньше Изуку Мидория был понятным. Он был открытой книгой, исписанной жалкими надеждами, слезами и нелепым восхищением. Его можно было пнуть, оттолкнуть, сжечь его дурацкие тетради — и он оставался прежним. Но теперь... теперь перед Кацуки стояло существо. У Изуку не было причуды, не было силы, способной разрушать стены, но от него веяло такой абсолютной, леденящей пустотой, что у Бакуго невольно холодел затылок. Деку больше не плакал. Он вообще ничего не выражал. В его огромных зеленых глазах не осталось ни обиды, ни злости, ни жажды реванша. Там было только холодное, математическое созерцание. Кацуки медленно, через силу перевел взгляд на зеркало перед собой. В отражении он увидел собственное бледное лицо с плотно сжатыми губами и Деку, стоящего чуть позади. Изуку смотрел прямо на заклинивший замок. Мягко, почти бережно, он протянул руку к шее Бакуго. Кожа Кацуки покрылась крупной дрожью. В голове набатом зазвучали утренние слова Айзавы: *«Еще один срыв, Бакуго, и ты вылетаешь»*. Деку просчитал это. Он знал, что Кацуки не сможет ударить. Он лишил его права на защиту, заставив выбирать между собственной гордостью и делом всей жизни. И эта вынужденная покорность оседала в желудке Бакуго тяжелым, свинцовым комком. — Не надо, — процедил Кацуки. Собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и слабым. Метафорический третий палец на его руке хрустнул, готовый сломаться под весом этого удушающего бессилия. — Сам справлюсь. — Но ты ведь не справляешься, Каччан, — Изуку произнес это без издевки, без капли триумфа. Обычная констатация факта. Словно он говорил о погоде или о сломанном стуле. — Позволь мне. Тонкие, бледные пальцы Деку легли на металл замка у самого горла Кацуки. Бакуго почувствовал их неестественный холод даже сквозь плотную ткань. Ему хотелось закричать, разнести эту чертову раздевалку в щепки, но он мог только стоять, превращаясь в каменную статую, пока чудовище, которое он сам породил годами презрения, медленно лишало его последней капли независимости. Тонкие, мозолистые от работы с инструментами пальцы Деку коснулись замка на шее Кацуки. Бакуго непроизвольно сглотнул, чувствуя, как кадык уперся в холодную ткань. Ему казалось, что к его горлу прикоснулся покойник — у Изуку всегда были теплые, вечно дрожащие ладони, но сейчас от них веяло ледяным спокойствием операционной. Мидория не спешил. Он медленно, с хирургической точностью разглядывал заклинивший бегунок. Он ведь был на факультете поддержки. Чертов «мусорный» факультет для тех, у кого нет причуд, чтобы сражаться. Там Деку возился с чертежами, гайками, чужими костюмами. Кацуки сначала думал, что Изуку просто смирился и нашел себе место среди шестеренок. Каким же идиотом он был. На факультете поддержки Деку получил легальный доступ ко всему: к схемам снаряжения Кацуки, к уязвимостям его костюма, к расписанию тренировок. Изуку не просто чинил железяки. Он изучал анатомию героев. Он препарировал Бакуго на бумаге, прежде чем подойти к нему в реальности. Взгляд Кацуки намертво прирос к отражению в зеркале. Перед глазами удушливой волной понеслись воспоминания из детства. Вот маленький Деку падает в речку, протягивает руку и жалобно смотрит снизу вверх. Тогда Кацуки казалось, что эта рука — оскорбление. Что этот беспричудный червяк смеет смотреть на него, будущего Героя Номер Один, с жалостью. Кацуки пинал его. Сжигал его тетради. Втаптывал его в грязь, выжигая на коже Изуку клеймо «бесполезного». Кацуки думал, что ломает его. Он был уверен, что каждый его удар забивает Деку глубже в землю, заставляя признать свое ничтожество. Но в какой именно момент сломалось что-то в самом Деку? Когда именно из этих заплаканных, испуганных зеленых глаз исчез свет, оставив лишь эту жуткую, бездонную, математическую пустоту? Кацуки смотрел в зеркало на лицо парня, которого он создал своими собственными руками. Это не Деку изменился. Это Кацуки годами, удар за ударом, выбивал из него человеческие эмоции, слезы и слабость, пока не выковал идеальное, безжалостное чудовище. Чудовище, у которого не осталось чувств — только чистый, холодный интеллект, направленный на одну цель. На месть. И теперь это чудовище стояло сзади, бережно, почти ласково перебирая звенья замка на его шее. Деку был так близко. Бакуго чувствовал его ровное, пугающе спокойное дыхание. Ему хотелось закричать, ударить локтем назад, размозжить этот хрупкий нос, но перед глазами стояло лицо Айзавы. Одно движение — и Кацуки исключат из UA. Его мечта умрет, не успев начаться. Деку просчитал этот страх. Он знал, что Бакуго вцепится зубами в свое будущее, а значит — будет стоять смирно и терпеть любое унижение. С каждым бесшумным движением пальцев Деку, с каждым едва слышным шелестом ткани, Бакуго чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно сминается. Это было физическое, липкое ощущение беспомощности, которое медленно, дюйм за дюймом, поднималось от желудка к груди, затапливая легкие. Он был сильнее. Он мог стереть Мидорию в порошок одним миганием причуды. Но сейчас, в этой тихой раздевалке, беспричудный Деку обладал над ним абсолютной, безграничной властью. Он заставил великого Кацуки Бакуго замереть, подчиниться и покорно ждать. Изуку чуть потянул бегунок вниз, и замок с тихим, зловещим щелчком поддался на пару миллиметров. Деку поднял глаза, встречаясь с яростным, полным скрытого ужаса взглядом Кацуки в зеркале. На губах Мидории не было улыбки. Было лишь легкое, едва заметное понимание. Вода продолжала прибывать, заполняя нутро Кацуки тяжелым, парализующим холодом. Это был только самый канун финала, но невидимый, метафорический третий палец на его руке, отвечающий за гордость и независимость, уже дал первую глубокую, трещащую трещину. Металл коротко звякнул. Бегунок сдвинулся ровно на два миллиметра, приоткрывая полоску бледной кожи на шее Кацуки, и замер. Бакуго ждал продолжения. Он затаил дыхание, готовый вытерпеть эти несколько секунд позорной близости, лишь бы вернуть себе свободу движений, лишь бы Изуку убрал от него свои мертвенно-холодные руки. Но продолжения не последовало. Пальцы Деку соскользнули с замка, оставив на металле едва заметное влажное тепло. Кацуки замер, глядя в зеркало. Мелкая щель в ткани костюма теперь казалась ему открытой раной. Воротник всё еще удушающе давил на горло, железные пластины корсета по-прежнему намертво сковывали ребра, но Деку просто отступил на шаг назад. Спокойно. Размеренно. Будто его работа здесь была окончена. — Ой, — тихо, без единой живой эмоции произнес Изуку. Он слегка наклонил голову набок, разглядывая затылок Бакуго. — Похоже, там внутри сорвалась резьба. Извини, Каччан. Боюсь, на сегодня моих инструментов с факультета поддержки не хватит. Нужно полностью срезать крепления в мастерской. Слова Деку падали в тишину раздевалки, как тяжелые, грязные капли. Они растекались по полу, поднимались выше, заполняя комнату невидимой, душной жижей. Кацуки почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Срезать в мастерской? Это значило, что он должен будет в таком виде — полузадохнувшийся, скованный, неспособный даже нормально повернуть голову — покорно идти за Деку через половину академии. Идти туда, где Изуку полноправный хозяин среди своих станков и чертежей. Идти, зная, что каждый встречный студент будет провожать взглядом великого Бакуго Кацуки, который не может справиться с собственным снаряжением без помощи беспричудного сокурсника. Деку намеренно остановился на половине пути. Это не было случайностью. Это был чистый, извращенный расчет. Он дал Кацуки глоток надежды, сдвинув замок на эти жалкие два миллиметра, а затем захлопнул ловушку еще сильнее. Он заставлял Бакуго выбирать: либо остаться здесь, в пустой раздевалке, медленно задыхаясь под тяжестью брони и пропуская вечернее построение (что тоже вело к выговору от Айзавы), либо сломать остатки своего «я» и пойти за ним. В зеркале Кацуки видел, как Деку медленно закидывает на плечо свою невзрачную сумку. На его лице не было триумфа. Не было злорадства, которое Кацуки мог бы понять и на которое мог бы разозлиться. Изуку выглядел пугающе обыденно. Будто он просто переставил фигуру на шахматной доске и теперь ждал, пока соперник признает очевидный мат. Бакуго открыл рот, чтобы выплюнуть проклятие, чтобы сказать этому ублюдку, куда ему пойти со своей мастерской. Но воздух застрял в легких. Гордость, которая годами служила ему броней, сейчас превратилась в тяжелый, неподъемный камень, утягивающий его на самое дно. Металлическая пластина корсета при каждом вздохе напоминала: ты не контролируешь ситуацию. Ты слаб. Ты зависим. Жидкость внутри Бакуго поднялась до самого подбородка, удушливая, липкая, пахнущая машинным маслом и старыми обидами. Кацуки медленно опустил голову, избегая собственного взгляда в отражении. Невидимый, метафорический третий палец на его руке, отвечающий за его абсолютную, неприкасаемую независимость, с сухим, едва слышным треском надломился еще сильнее, оставляя от прежнего Бакуго лишь кровоточащую тень. Изуку закинул лямку сумки на плечо, и этот обыденный, глухой звук ткани послужил финальным аккордом. Мидория развернулся к выходу. Он не стал ждать ответа, не стал уговаривать или давить. Он просто пошел к двери, оставляя Кацуки право выбора, которое на самом деле было лишь иллюзией. Бакуго смотрел в спину удаляющегося беспричудного ублюдка, и внутри него, где-то глубоко под ребрами, разливался настоящий, осязаемый холод. Воздуха в легких почти не осталось. Железный корсет костюма, казалось, стал весить тонну, сжимая грудную клетку до хруста. Каждый вдох давался с таким трудом, словно Кацуки пытался дышать жидким цементом. «Ударь его», — шептал внутренний голос, привыкший решать любые проблемы силой и взрывами. «Ударь, и ты вылетишь из UA до захода солнца», — отзывалась эхом леденящая реальность, просчитанная Деку до единого шага. Кацуки сжал кулаки так сильно, что ногти до крови вонзились в ладони. Его причуда, его великая, сокрушительная сила сейчас была абсолютно бесполезна. Ей некого было взрывать. Перед ним была не физическая угроза, а невидимая паутина из правил, чужого ума и его собственного страха потерять мечту. Мидория уже взялся за ручку двери, когда Бакуго, наконец, заставил свое одеревеневшее тело сдвинуться с места. Это не был шаг вперед — это было падение. Падение на самое дно удушающего болота, которое Деку бережно взращивал для него все эти недели. Кацуки переступил через себя. Он сдвинул ногу, подчиняясь негласному приказу беспричудного существа. В этот момент тишину раздевалки прорезал тонкий, фантомный звук. В сознании Кацуки он прозвучал отчетливо и жутко — как сухой, глубокий хруст ломающейся кости. Третий палец на его руке, отвечающий за неприкасаемую, дикую гордость и абсолютную независимость, окончательно сломался, оставляя внутри лишь липкую, парализующую пустоту. Деку приоткрыл дверь в коридор, даже не обернувшись на звук его шагов. Он знал, что Каччан пойдет следом. У него просто не было другого выбора.