Том 3: «Наследие Клауса: Арканзас. Где умирает герой и рождается психопат»

Разбитые стены нового дома Прошла ровно неделя с того момента, как Майклсоны спешно, под покровом ночи, покинули дождливый Вашингтон. Теперь они обживали новый, угрюмый и глухой дом, затерянный в бесконечных, сырых лесах Арканзаса. Атмосфера внутри здания была наэлектризована до предела. Восемнадцатилетний Максим полностью отдалился от семьи. Парень наотрез отказывался разговаривать с Клаусом, демонстративно игнорируя любые его приказы. В один из вечеров Макс не выдержал и при всей семье швырнул тарелку в стену, прямо обвинив Клауса в том, что тот трусливо сбежал, поджав хвост, и бросил Ллойда на растерзание Охотнику, даже не попытавшись по-человечески разобраться в причинах его внезапного «предательства». Клаус лишь сильнее сжал зубы, подавляя гибридный рык, но спорить с внуком не стал. Заговор за спиной Альфы Пока Клаус топил свою паранойю в яростных тренировках на заднем дворе, Элайджа, немного придя в себя после страшного ранения в отеле, тайно вызвал Кола на серьёзный разговор. Они встретились на кромке леса, скрытые густыми кронами деревьев. Элайджа, всё ещё придерживая рукой ноющую грудь, тихим, но предельно серьёзным голосом пересказал брату тот самый предсмертный шёпот Ллойда на ухо в номере отеля. Он до единого слова передал его манифест о «тринадцати годах ада» и о том, что парень сознательно уводит удары Майкла мимо их сердец. Кол застыл, а затем в потрясении прикрыл глаза рукой. К нему пришло леденящее осознание того, какую страшную, не подъёмную и благородную жертву прямо сейчас приносит юный трибрид ради их спасения. Понимая, что Клаус в своей ослепляющей ярости и паранойе сейчас никого не услышит, братья приняли роковое решение: отныне они будут тайно, за спиной своего Альфы, собирать информацию и искать способ помочь Ллойду уничтожить Майкла изнутри. Кровавое крещение Форкса А в это время в самом Форксе разверзся настоящий, первозданный ад, который методично и хладнокровно устраивал новый тиран — Ллойд Майклсон. Город буквально задыхался от ужаса. Поняв, что правила игры изменились, древний вампирский клан Калленов, наплевав на свои вековые устои, поспешно собрал вещи, забрал с собой Чарли Свона под внушением и навсегда уехал из штата. Дальше — больше: даже стая Квилетов под предводительством Джейкоба Блэка полностью покинула свои исконные леса и резервацию Ла-Пуш, спасаясь бегством от безжалостной трибридной магии. По ночам в опустевших лесах Форкса больше не было слышно шелеста листвы — только нескончаемые, разрывающие душу крики случайных жертв и жуткий, безумный, раскатистый смех Ллойда, от которого кровь стыла в жилах. Старому Охотнику Майклу это зрелище было абсолютно по душе: он видел в Ллойде своё идеальное, бездушное творение. А вот Финн, наблюдая за кровавой резнёй племянника со стороны, впервые почувствовал, как по его спине пробежал смертный холод. Глядя в пустые, горящие изумрудным пламенем глаза парня, Финн с ужасом начал осознавать, какого именно монстра они своими руками выпустили на этот свет.

***

«Пепел и триумф»

Ллойд не спешил. В ту ночь он превратил всё, что знали жители Форкса, в пепел. Его облик был воплощением того самого ада, о котором шептали легенды: пропитанные кровью руки, безумная улыбка, отражающаяся в расширенных от ужаса глазах жертв. Он пил их жизнь, доминируя над ними не только силой, но и полным подчинением их разума. Он наслаждался этим моментом полного краха человеческого достоинства. Его смех, леденящий и уверенный, был последним звуком, который они слышали. В этом хаосе Ллойд чувствовал себя единственным живым существом, а всё остальное вокруг — лишь инструментом для того, чтобы закрепить свою власть над миром. В центре городской площади, среди разбросанных тел, он выглядел как оживший кошмар. Капли крови медленно стекали с его подбородка, смешиваясь с грязью на его одежде. Ллойд сделал шаг, и тишина, воцарившаяся вокруг, казалась густой, как смола. Он поднял взгляд — его изумрудные глаза светились неестественным, ядовитым светом, в котором больше не осталось ни грамма сострадания. — Смотрите, — прошептал он, и его голос разнёсся по пустым улицам, проникая в каждый дом, в каждую щель, где дрожали выжившие. — Это цена вашего спокойствия. Он остановился возле одной из своих последних жертв, чье сознание было сломлено настолько, что та даже не пыталась бежать. Ллойд опустился перед ней, его рука, испачканная в чужой крови, грубо сжала её подбородок, заставляя смотреть прямо в бездну своих глаз. Он видел её страх, видел, как её реальность рушится под тяжестью его присутствия, и этот вид приносил ему извращённое наслаждение. — Не умоляй, — усмехнулся он, и в этом звуке не было ничего человеческого. — Тираны не прощают. Они лишь забирают то, что им причитается. Одним резким движением он оборвал её мучения, и в ту же секунду на Форкс опустилась мертвая, звенящая тишина. Ллойд расправил плечи. Он чувствовал, как сила, выпитая из этих людей, разливается внутри, подпитывая его собственную тьму. Он больше не был ничьим сыном, ничьим братом или наследником. В эту ночь он стал законом. И этот закон был написан кровью.

***

«Игры тирана»

Ллойд не просил — он брал, и в этот момент вся его тьма была направлена на неё одну. Он накрыл её своим весом, пригвождая к матрасу, который жалобно взвизгнул, протестуя против такой яростной нагрузки. Темп был неистовым, почти разрушительным; дерево стонало, превращая спальню в эпицентр стихийного бедствия. Ллойд смотрел на неё сверху вниз — в его изумрудных глазах читалось полное, безраздельное обладание. Внезапно он подался вперед, и его клыки вошли в нежную кожу её шеи. Он пил жадно, глубокими влажными глотками, словно вытягивая из неё последние остатки воли. Луна уже смирилась со своей участью — она была последней выжившей в этом городе-призраке. Ллойд отстранился, оставляя на её коже рваный след, и криво усмехнулся: — Тебе нравится, когда с тобой грубо, верно? Но меня раздражает твоё молчание. Где твой характер, а? Девушка, тяжело дыша, посмотрела ему прямо в глаза: — А какой смысл бороться, если меня всё равно ждёт смерть? Ллойд пожал плечами, насмешливо щурясь: — Если ты мне понравишься, смерти точно не будет. Как тебя зовут? — Его ладонь легла на её горло, пальцы лишь слегка касались кожи, но угроза была ощутимой. — Это был не вопрос, а приказ. — Луна, — едва слышно выдохнула она. — Ясно, — прошептал Ллойд, глядя на неё с хищным интересом. — Тогда ночь продолжается. Он снова задал бешеный темп, от которого кровать ходила ходуном. Луна не выдержала, уткнувшись носом в его шею и до крови царапая его спину. И тут в сознании Ллойда раздался ледяной голос Пустого, полный яда: «Ты тварь, мелкий. У тебя жена дома страдает, а ты трахаешься с какой-то девкой? Я разочарован в тебе». Ллойд усмехнулся — как на зло Пустому, как на зло всему миру. Он резко сбросил бешеный ритм. Его движения сменились на вкрадчивые, плавные, точно морская волна. Поясница двигалась размеренно и тягуче. Луна вздрогнула от такой резкой смены ощущений, её тело мелко задрожало. Это была уже не дрожь страха — в ней проснулся неутолимый голод. Она сама того не осознавая, вцепилась в него, притягивая ближе, жаждая продолжения этой пугающей, нежной пытки.

***

«Симфония распада»

Луна, сначала парализованная ледяным ужасом, постепенно начала терять связь с реальностью. Его прикосновения были двойственными: карающими, оставляющими синяки, и одновременно дарующими ей острую, почти невыносимую жажду жизни. Она отвечала на его движения не из любви — в этом не было ничего святого, — а из жуткого, животного желания чувствовать пульсацию крови в своих венах, даже если каждый новый толчок приближал её к неминуемому концу. Ллойду нравилось, как её стоны менялись: от испуганных, надрывных всхлипов до требовательных, хриплых вздохов, когда он брал её особенно грубо. Он намеренно делал паузу на самом пике, замирая и наслаждаясь её жалобным шепотом, умоляющим о продолжении. Эта безграничная власть над её нервной системой возбуждала его сильнее любого физического акта. «Посмотри на себя, — голос Пустого в его голове звучал как скрежет камня по стеклу. — Ты тратишь свою вечность на девку, которая через час станет просто трупом. Ты так долго боролся за то, чтобы стать богом, а теперь ведешь себя как похотливый мальчишка, забывший о своей истинной цели. Это жалко, Ллойд». Ллойд отстранился, чтобы посмотреть на неё сверху. Луна впилась взглядом в его глаза — там не было мужчины, не было того Ллойда, о котором слагали легенды. Там была только бездонная, холодная тьма. Она дрожащими пальцами коснулась его лица, пытаясь отыскать хоть каплю тепла, но наткнулась на невидимую, ледяную броню тирана. Она осознала, что стала лишь временной игрушкой, но в глубине души, вопреки всему, почувствовала извращённую гордость: в эту ночь, в этом проклятом доме, она была единственной, кто касался его. Он внезапно переключился на медленный, изматывающий темп. Ллойд наблюдал, как её тело выгибается в мучительном ожидании, как она кусает губы до крови, чтобы не закричать, как её стоны превращаются в рваные, тихие звуки, пока он намеренно затягивал её путь к краю бездны. «Твоя жена там рыдает, считая тебя героем, — продолжал травить Пустой, — а ты здесь — в грязи, с чужой кровью на руках и с чужой женщиной. Ты предал не её. Ты предал ту идею величия, которую я в тебя вложил. Ты просто стал ещё одним грязным вампиром, застрявшим в своих низменных инстинктах». Луна понимала: её жизнь висит на волоске. Инстинкт самосохранения заставил её подстраиваться под его ритм, надеясь, что через эту близость она укротит его ярость. Она прижалась к нему, целуя плечи, вдыхая тяжелый, дурманящий запах крови и тьмы, становясь лишь послушной тенью своего тирана. Ллойд играл с ней, как с совершенным инструментом. То ускорял темп до предела, заставляя её стонать от шока, то резко замирал, наблюдая за тем, как она дрожит в пустоте. Его заводил не столько сам акт, сколько осознание того, что он — единственный композитор этой боли. Он видел, как его ритм полностью подчиняет её сознание, превращая её в послушную марионетку. «Ты думаешь, что эта имитация страсти делает тебя свободным? — прошептал Пустой, вгрызаясь в само его нутро. — Она лишь доказывает, как сильно ты боишься остаться наедине со своей пустотой. Каждый твой стон, каждый толчок — это жалкая попытка убежать от правды: ты уже не тот Ллойд, которого любили. Ты просто пустое место, заполненное чужой кровью».

***

«Вкус пепла, пугающая улыбка Ллойда и свидетель с небес»

Трусливый заговор Масштабы безумия, которое Ллойд устроил на улицах и в лесах Форкса, начали всерьёз пугать даже тех, кто изначально стоял у истоков этого плана. Финн Майклсон, наблюдая за нескончаемой, хладнокровной резнёй, которую вершил его племянник, понял, что ситуация стремительно выходит из-под контроля Охотников. Испытывая липкий, первобытный страх перед силой трибрида, Финн решился на отчаянный шаг. Тайком от Майкла он раздобыл смертоносную смесь — концентрированный сок редкого аконита, смешанный с прахом священного пепла, способный за секунды парализовать даже Первородного вампира. Финн подгадал момент, когда Ллойд вернулся в лагерь после очередного рейда, и подлил яд в его кубок. Древний надеялся вернуть себе контроль над ситуацией, ослабить парня и сделать его покорной марионеткой. Пытка для Древнего Ллойд без колебаний сделал глоток. Финн затаил дыхание, ожидая, когда трибрид рухнет на колени, захлёбываясь кровью. Но ничего не произошло. Древний яд, попав в организм парня, мгновенно столкнулся с первозданной, антрацитово-чёрной магией демона. Пустой внутри подсознания Ллойда лишь яростно взревел, и демоническая скверна в секунду сожгла, растворила токсины без остатка. Ллойд медленно опустил кубок и повернул голову к застывшему от ужаса дяде. На его бледном лице расплылась та самая — самая пугающая, безумная и ломаная улыбка из-за красной двери, от которой кровь стыла в жилах. Парень не стал бить Финна физически. Вместо этого он обрушил на разум Древнего всю мощь своей трибридной магии, устраивая ему жестокую, разрывающую сознание ментальную пытку. Финн рухнул на землю, обхватив голову руками и истошно крича от невыносимой боли — Ллойд заставил его разум гореть в иллюзиях вечного ада, наглядно и безжалостно показывая, кто теперь является настоящим, полноправным хозяином в их кровавом тандеме. Демоническое пламя и небесная грусть Ллойд сделал медленный шаг вперёд, возвышаясь над скулящим у его ног Древним вампиром. Правая рука трибрида внезапно окуталась и полыхнула зловещим, густым чёрным демоническим пламенем Пустого. Огонь лениво облизывал его пальцы, готовый в любую секунду испепелить Финна, если тот посмеет дёрнуться. Ллойд смотрел на дядю сверху вниз мёртвым, торжествующим взглядом тирана, полностью принимая свою новую, страшную роль. А далеко за пределами лесной поляны, скрытый густым туманом и пеленой непрекращающегося дождя, за этой сценой внимательно наблюдал Кастиэль. Небесный воин стоял неподвижно, сложив руки, и его вековые синие глаза были переполнены глубокой, невыразимой грустью. Ангел издалека смотрел на Ллойда, видя, как чистая и благородная душа мальчика медленно, дюйм за дюймом, добровольно тонет в беспросветной тьме ради спасения своей семьи. Кастиэль знал, что не имеет права вмешиваться в этот земной ад, но его сердце разрывалось от боли за обречённого трибрида.

***

«Раскол среди Охотников, безумный план Ллойда и роковая встреча на улицах Форкса»

Гнев Древнего Охотника Когда Майкл вернулся в лесной лагерь, перед ним предстала жалкая картина: Финн лежал у костра, скорчившись от боли и задыхаясь в полубезумном состоянии после жестокой ментальной пытки Ллойда. Рядом валялся разбитый кубок со следами аконита и пепла. Старому Охотнику не составило труда мгновенно сложить общую картину воедино. Узнав о трусливой попытке отравления, Майкл пришёл в неописуемое бешенство. Не сдерживая своей пугающей силы, он наотмашь ударил собственного сына, повалив его на землю, и принялся жестоко, безжалостно избивать Финна ногами. Древний вампир лишь глухо стонал, принимая удары отца. Наклонившись к самому его окровавленному лицу, Майкл яростно прошипел: — Мой внук — лучшее моё творение! И никто, слышишь меня, никто не смеет трогать трибрида без моего личного приказа! Это избиение навсегда изменило атмосферу в лагере. Финн, утирая кровь с лица и глядя на отца волком, затаил глубокую обиду. Между Охотниками наметился серьёзный, необратимый раскол. Под маской покорности Ллойд со стороны безучастно наблюдал за тем, как дед ломает кости его собственному дяде. Его лицо оставалось бледным, холодным и абсолютно равнодушным, словно его это никак не касалось. Майкл, тяжело дыша, посмотрел на внука с гордостью, уверенный, что парень полностью предан их общему делу. Но внутри подсознания Ллойда, прямо за тяжёлой красной дверью, кипела совершенно иная реальность. Парень мысленно, с глухой и смертоносной яростью процедил, глядя на спину деда: «Ублюдок... Творение, ага, конечно. Наслаждайся своей властью, пока можешь, дед. Очень скоро ты захлебнёшься мной так, что не сможешь дышать». Побег из Арканзаса Тем временем в глуши Арканзаса обстановка накалилась до предела. Клаус, ослеплённый паранойей и яростью, буквально запер семью в стенах дома, маниакально контролируя каждый их шаг и проверяя периметр. Но Кол Майклсон всегда славился своим умением обходить любые запреты. Используя редкий, древний артефакт ведьм Нового Орлеана, который полностью скрывал его магическую ауру и присутствие от чуткого слуха Клауса, Кол под покровом ночи тайно покинул особняк. Он держал путь обратно в Вашингтон, в самый эпицентр устроенного Ллойдом ада. Кол рисковал собственной головой, но он должен был лично, наедине встретиться с племянником, чтобы своими глазами увидеть и понять, насколько сильно Пустой успел завладеть разумом парня. Незваный гость Когда Кол наконец добрался до опустевшего, мрачного Форкса, город встретил его зловещей тишиной. Долго искать не пришлось — Древний вампир практически сразу наткнулся на медленно гуляющего среди туманных улиц племянника. Ллойд шёл, погружённый в свои мысли, окутанный тяжёлой тёмной энергией. Уловив краем глаза чьё-то присутствие, Ллойд резко вздрогнул. Его голова молниеносно повернулась в сторону Кола, а изумрудные глаза на секунду вспыхнули опасным огнём. Увидев дядю, трибрид не обрадовался. Напротив, его лицо исказилось от дикого страха за жизнь Кола и ярости от того, что его план под угрозой. Подскочив к нему, Ллойд гневно проговорил: — Ты дебил?! Я же ясно сказал, чтобы вас всех здесь не было! Какого чёрта ты вернулся?!

***

«Цена тайны и стальные пальцы на горле Финна»

Союзник из Арканзаса Кол даже не шелохнулся под яростным, испепеляющим взглядом племянника. Гнев и магия трибрида, заставлявшие содрогаться весь город, не напугали Древнего вампира. Напротив, Кол уверенно сделал широкий шаг навстречу, крепко, до хруста перехватил Ллойда за плечи и, заглядывая прямо в его безумные изумрудные глаза, твёрдо произнёс: — Элайджа всё рассказал мне. Я знаю про твои тринадцать лет ада. Я пришёл не воевать с тобой, Ллойд, а помочь тебе уничтожить Майкла изнутри. Ллойд, который месяцами в одиночку нёс не подъёмное клеймо предателя и монстра, впервые за очень долгое время полностью потерял дар речи. Его маска жестокого тирана на мгновение дала трещину, обнажая растерянного подростка. Он не ожидал, что кто-то из семьи сможет разглядеть его истинный мотив за этой кровавой завесой. Крыса в тени Однако момент откровения был жестоко прерван. Оказалось, что Финн, всё ещё испытывая жгучую обиду на Майкла за недавнее избиение, тайно следил за каждым шагом Ллойда. Зафиксировав внезапное появление Кола в туманных переулках Форкса, побитый Древний мгновенно сообразил, как обернуть эту ситуацию в свою пользу. Финн решил сдать беглого брата отцу, чтобы вернуть пошатнувшееся расположение Майкла и одновременно с этим полностью уничтожить Ллойда, обвинив его в тайном сговоре с врагом. Финн уже злорадно предвкушал свой триумф, прячась за углом старого кирпичного здания, но он слишком недооценил чуткие инстинкты и обострившиеся до предела органы чувств трибрида. Семейные узы ничего не значат Внезапно Ллойд резко оскалился, его ноздри затрепетали, уловив знакомый запах крови Древнего вампира. Поняв, что их разговор подслушивают и жизнь Кола висит на волоске, парень безумно, пугающе посмотрел на дядю и яростно прошипел ему прямо в лицо: — Вали нахрен назад! Живо! В ту же микросекунду Ллойд молниеносно, зелёной вспышкой растворился в воздухе. Финн даже не успел сообразить, что его раскрыли, как мощный, сокрушительный удар впечатал его спиной в кирпичную стену. Ллойд железной хваткой вцепился в горло Финна, приподнимая его над землей. Камни под затылком Древнего треснули, а из груди вырвался хрип. Ллойд наклонил голову набок, его глаза потемнели от магии Пустого, и он могильным голосом процедил: — Если ты, скотина, хочешь жить — ты будешь молчать. До конца своих дней. Парень зловеще, безумно усмехнулся, сильнее сдавливая трахею Первородного и давая ему чётко понять: если Финн пикнет хоть слово Майклу, Ллойд убьёт его прямо здесь, разорвёт на куски и даже не посмотрит на их кровное родство.

***

«Новая марионетка трибрида, ложь Клаусу и печальное пророчество Диамоны»

Моя личная марионетка Финн, чьё горло Ллойд продолжал сдавливать своими стальными пальцами, судорожно закивал, хрипя и задыхаясь от сковавшего его первобытного ужаса. Убедившись, что дядя полностью сломлен и готов на всё ради спасения своей шкуры, трибрид слегка ослабил хватку, но не выпустил Древнего. Ллойд наклонился к самому его уху и могильным, обжигающим шёпотом процедил: — Давай, дядюшка... Отныне ты будешь пахать на меня. Будешь шпионить за Майклом в лагере и докладывать мне о каждом его шаге, о каждом грёбаном плане деда. И тогда... может, я оставлю тебя в живых. Может. Финн судорожно сглотнул, понимая, что теперь он зажат между двух огней — безжалостным отцом и куда более пугающим, безумным племянником. У него не оставалось выбора, кроме как стать верным шпионом нового тирана. Вынужденная ложь и удушающая тишина Тем временем Кол вернулся в Арканзас. Прямо на пороге дома его встретил разъярённый, готовый рвать и метать Клаус, который мгновенно заметил долгое отсутствие брата. Едва сдерживая внутреннее напряжение, Кол хладнокровно соврал Клаусу прямо в лицо, заявив, что пропадал в окрестных лесах в поисках скрытых ведьмовских артефактов для защиты их нового убежища. Параноидальный Альфа поверил, но остался недоволен. Чуть позже, улучив момент, Кол тайно встретился с Элайджей наедине. Опасаясь слежки Клауса, он коротко, используя их секретный код, передал брату горькую весть: «Ллойд не принял нашу помощь». Кол решил скрыть, что Ллойд защищает их, чтобы уберечь Элайджу от глупых рисков. А в самом доме Майклсонов царила удушающая атмосфера медленного увядания. Эмили за целую неделю не проронила ни единого слова, полностью замкнувшись в себе от горя. Маленькая пятилетняя Диана, предоставленная самой себе, уже сама научилась читать, листая старые книги в углу. Семилетняя Хоуп, как всегда, прилежно и молча сидела за уроками, стараясь не привлекать внимания. Ансель часами сидел у камина, мучительно обдумывая, как достучаться до разума старшего внука. Восемнадцатилетний Макс буквально кипел от злости — он был зол не только на депрессивного Клауса, но и на своего отца Ллойда, искренне считая, что тот трусливо предал их семью ради союза с Охотником. Пророчество из глубин разума Восемнадцатилетняя Миа сидела на подоконнике у окна, отрешённо глядя на верхушки арканзасских сосен. Внезапно внутри её сознания раздался тихий, до боли знакомый голос. Диамона, её внутренняя тёмная сущность, грустно опустила голову и с глубокой печалью прошептала: «Миа... мне так жаль. Но мой отец, Пустой, просил передать, что обстановка с твоим отцом Ллойдом становится всё хуже и хуже. Магия Пустого и безумие за красной дверью выжигают его душу. Походу... этот тиран больше никогда не вернётся тем прежним, любящим отцом, которого ты знала». Миа тихо закусила губу, сдерживая подступающие слёзы. Мир вокруг неё окончательно рушился. Подозрения Охотника В это же время в лесном лагере под Форксом Майкл, обладавший колоссальным вековым опытом, начал замечать неладное. Он обратил внимание, что Финн при каждом, даже случайном появлении Ллойда начинает заметно бледнеть, втягивать голову в плечи и испуганно отводить взгляд. Подозревая, что за его спиной назревает заговор или предательство со стороны сына, старый Древний Охотник зловеще прищурился. Чтобы расставить все точки над «и», Майкл решил устроить внуку и сыну жёсткую совместную проверку на верность. Он вызвал их к себе и ледяным тоном приказал прямо сегодня ночью отправиться на новое, особо кровавое задание по зачистке выживших ведьм. Майкл собирался лично наблюдать, как они будут действовать в паре.

***

«Экзамен на палача, побег из Арканзаса и ангел на пути в ад»

Кровавый экзамен Ночной туман окутал заброшенный ведьмовский склеп на окраине Форкса. Финн Майклсон шёл вперёд, но его руки дрожали. Из тени за ним пристально наблюдал Майкл, а рядом бесшумной леденящей тенью ступал Ллойд. Когда ковен ведьм резко пошёл в атаку, вскидывая руки для смертоносного заклинания, Финн от дикого страха перед стоящим рядом племянником замешкался и едва не провалил всю операцию. Направленная в него магия едва не выжгла ему сердце. — Слабак! — рявкнул Ллойд, чьи глаза вспыхнули изумрудным пламенем Пустого. Трибрид молниеносно ворвался в центр склепа. За считанные секунды он жестоко, с механической безжалостностью перебил почти весь ковен, вырывая сердца и сжигая ведьм заживо тёмной магией. В живых осталась лишь верховная ведьма, истекающая кровью на алтаре. Ллойд резко обернулся, схватил Финна за грудки и силой швырнул его к алтарю, вкладывая в его руку окровавленный нож. — Добивай её, дядюшка! Живо! — безумно оскалился Ллойд, краем глаза косясь на силуэт Майкла в темноте. — Докажи нашему любимому деду, как хорошо мы работаем в паре. Или мне помочь тебе?! Финн, тяжело дыша и бледнея от ужаса, вонзил нож в ведьму. Из тени медленно вышел Майкл, довольно ухмыляясь. Экзамен на сплочённость был сдан, а легенда — спасена. Бунт в Арканзасе В это же время в глухом доме Арканзаса Максим, окончательно доведённый до отчаяния тиранией Клауса и пугающими словами Мии о том, что разум Ллойда выгорает, яростно заталкивал вещи в дорожную сумку. Миа стояла у двери, со слезами на глазах наблюдая за братом. — Макс, ты с ума сошёл? Дедушка запрёт нас в подвале, если узнает! — испуганно прошептала Миа. — Мне плевать на Клауса! — резко отрезал восемнадцатилетний Макс, застёгивая куртку. — Я возвращаюсь в Форкс. Я лично посмотрю в глаза этому отцу-тирану. Я либо верну его обратно в семью, либо убью собственными руками, если он окончательно стал монстром! — Я не отпущу тебя одного, — Миа решительно вытерла слёзы и подхватила свой рюкзак. — Я иду с тобой. Мы должны узнать правду. Подростки тихо выскользнули через чёрный ход и бросились к машине. Но стоило Максу вставить ключ в зажигание, как на заднем сиденье автомобиля из ниоткуда соткался высокий силуэт в бежевом плаще. В салоне повеяло озоном и небесной прохладой. — Ваша дорога ведёт в могилу, — раздался глубокий, леденящий душу голос Кастиэля. Ангел печально посмотрел на детей через зеркало заднего вида. — Если вы сделаете этот шаг, вы разрушите всё, ради чего Ллойд прямо сейчас горит в адском пламени. Я не позволю вам умереть. Возвращайтесь в дом. Тайное оружие Охотника Поздней ночью, вернувшись в лесной лагерь после кровавой бойни, Финн, всё ещё содрогаясь от пережитого страха, тайно проскользнул в палатку к Ллойду. Древний вампир выглядел бледным и измождённым, его голос дрожал, когда он передавал племяннику первую важную информацию, добытую из личных записей Охотника. — Я узнал то, что тебе точно не понравится, Ллойд... — шёпотом проговорил Финн, нервно оглядываясь на выход. — Майкл не доверяет тебе до конца. Он тайно ищет древний клинок ведьм Полумесяца. Этот артефакт способен полностью заблокировать трибридную силу и силу Пустого внутри тебя, превратив в обычного смертного. Если он найдёт его — ты труп. Ллойд медленно повернулся к шпиону. На его лице снова проступила жуткая, ломаная ухмылка из-за красной двери, но в глазах зажёгся холодный, расчётливый блеск. Парень понял: дед ведёт двойную игру. — Древний клинок, значит?.. — тихо, зловеще протянул Ллойд, разминая пальцы, которые тут же окутались лёгким чёрным дымом. — Что ж, спасибо за службу, дядюшка. Старик думает, что он самый умный. Но этот клинок окажется в его собственной глотке раньше, чем он успеет поднять его против меня. Я приготовлю ему такой контрудар, от которого его хвалёный лагерь взлетит на воздух.

***

«Слепота Первородного отца, ангельский заслон и капля жалости трибрида»

Бунт в салоне автомобиля Максим тяжело дышал, его грудь вздымалась от ярости. Слова ангела не только не успокоили его, а напротив — разозлили ещё сильнее. В один миг парень выхватил из-за пояса фамильный клинок из чистого серебра и резко развернулся к заднему сиденью, направляя остриё на Кастиэля. — Убирайся с дороги, пернатый! — выплюнул Макс, его голос сорвался на крик. — Мне плевать на твои высшие замыслы, это мой отец, и я не брошу его, даже если он стал дьяволом! Кастиэль даже не моргнул. С молниеносной, но мягкой грацией его пальцы сомкнулись на запястье подростка, мягко, но непреклонно опуская клинок вниз. По салону разлилось слабое небесное сияние. — Твой гнев ослепляет тебя, Максим, — спокойно перехватывая его руку, произнёс Кастиэль. Его глубокий взгляд был полон вековой печали. — Ллойд отдал свою душу Майклу не для того, чтобы ты пришёл в Форкс и глупо погиб от его руки ради проверки. Не обесценивай его жертву. Отречение Альфы В этот момент дверца машины резко распахнулась. На пороге стоял Клаус, чьё лицо перекосилось от бешенства. Он сразу заметил и собранные сумки, и чужую ангельскую благодать внутри салона. — Что здесь происходит?! — громогласно рявкнул Клаус, обнажая гибридные клыки, пока по его щекам поползли тёмные вены. — Макс, Миа, живо марш в дом! А ты... небесный приблуда, что ты забыл возле моей семьи?! Кастиэль медленно вышел из машины, расправляя плечи и вставая между разъярённым гибридом и напуганными детьми. — Я спасаю твоих внуков от твоей собственной слепоты, Никлаус, — поворачиваясь к Клаусу, ровным тоном ответил ангел. — Пока ты злишься здесь, твой сын строит эшафот для Охотника. Он защищает вас. Клаус горько и злобно усмехнулся, его взгляд стал абсолютно ледяным, выжигая любые остатки отцовской любви: — Он не мой сын. Ллойд — мой враг. И если он встанет у меня на пути, я уничтожу его так же, как и Майкла. В дом! Оба! Сети для Охотника Тем временем в Форксе Ллойд расхаживал по тёмной комнате, выстраивая шахматную партию, где ставкой были их жизни. Финн стоял перед ним, бледный, словно полотно, едва смея дышать. — Ты пойдёшь к Майклу и скажешь, что ведьмы перед смертью успели проболтаться о тайнике в склепе Нового Орлеана, — ледяным тоном приказал Ллойд, глядя сквозь дядю. — Пусть старик потешит свои иллюзии. Скажи, что клинок ведьм Полумесяца там. — А если он поймёт, что это ловушка? — Финн судорожно сглотнул слюну, его голос дрожал от липкого страха. — Ллойд, он же раскусит меня! Он убьёт меня на месте! Ллойд медленно повернулся, на его лице расплылась пугающая, зловещая ухмылка, обнажая бездну Пустого за красной дверью: — Значит, ври убедительнее, дядюшка. Твоя жизнь теперь напрямую зависит от твоих актёрских качеств. Иди. Последняя капля человечности Финн поспешно развернулся и буквально выбежал из комнаты, боясь, что трибрид передумает. Как только шаги Древнего затихли, в сознании Ллойда заворочалась тёмная сущность. «И что теперь? — с явным подозрением проговорил Пустой, транслируя свой голос в мысли парня. — Ты действительно убьёшь его, если он провалится? Сдашь Майклу на растерзание?» Ллойд тяжело, печально выдохнул. Силы Пустого на мгновение отступили, возвращая его глазам прежний, чистый изумрудный цвет. Он мысленно и удивительно спокойно ответил демону: «Нет, Пустой. Он мой дядя. Хоть и раздражает, хоть и трус... но все равно. В мои планы входит только Майкл. Семья останется жить, чего бы мне это ни стоило».

***

«Тишина после бури»

Ночь в Форксе казалась особенно тяжелой. Дверь скрипнула, впуская в дом холодный, сырой воздух и того, кто стал для этого места воплощением кошмара. Ллойд вошел, едва переставляя ноги. От него разило гарью, порохом и чужой кровью — резкий, металлический запах въелся в ткань его куртки. Он выглядел как человек, который вычерпал себя до самого дна, как выжатый лимон. Двигаясь на автопилоте, он методично, словно совершая какой-то ритуал, начал снимать верхнюю одежду. Его движения были лишены привычной резкости, в них сквозила лишь тяжелая, свинцовая усталость. На столе с глухим стуком оказался бумажный пакет из ресторана. Ллойд поставил его небрежно, но с какой-то странной, почти механической заботой — так, чтобы тепло внутри не улетучилось мгновенно. Луна, сидевшая на кровати, вжалась в матрас. Ее сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, что, казалось, этот ритм должен был эхом отдаваться в тишине комнаты. Она ждала удара. Ждала окрика, привычного приступа ярости или холодного унижения. Но Ллойд даже не повернул головы в ее сторону. Он медленно опустился на край кровати, тяжело ссутулившись. Сложившись пополам, он спрятал лицо в ладони, и Луна увидела, как его плечи мелко, болезненно задрожали от скрытого, пожирающего его напряжения. Ллойд боролся сам с собой, выжигая остатки сил в попытке не причинить ей вреда, не выплеснуть тьму наружу. Не выдержав, он свалился спиной на подушки, глядя в потолок пустым, стеклянным взглядом. Его дыхание было рваным, прерывистым, и через секунду глаза закрылись. Он отключился мгновенно, словно кто-то дернул рубильник, обесточивая дом. Луна не шевелилась. В ее голове пульсировала единственная мысль, ставшая защитным механизмом: «Это ловушка? Он хочет, чтобы я расслабилась, а потом ударит?» Она замерла, наблюдая за ним, как за спящим хищником, готовая в любую долю секунды сорваться с места и бежать. Ужас, терзавший ее месяцами, постепенно отступал, уступая место густому, липкому недоумению. Тот, кто всегда питался ее страхом, тот, кто был тираном в каждом своем жесте, сейчас выглядел как сломленный человек, раздавленный бременем, о котором она даже не догадывалась. Прошло несколько минут, прежде чем тишина была нарушена. Ллойд не открыл глаз, его рука безвольно лежала на одеяле, но голос, лишенный привычного командного тона, ядовитой издёвки или угрозы, прорезал воздух. Он звучал тихо, почти по-мальчишески устало: — Что, особое приглашение нужно?.. Ешь, пока не остыло.

***

«Хрупкое перемирие»

Луна сделала крошечный, почти судорожный вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. Она сидела, вжавшись в стену, и не сводила глаз с его лица. В ее взгляде, помимо привычного страха, сейчас пульсировала глубокая, раненая растерянность. — Ты выглядишь так, будто сам прошел через ад, — прошептала она, и голос ее едва не сорвался. — Ты не тронул меня, даже не посмотрел. Я должна быть благодарна, но мне страшно от того, что я не понимаю, кто ты сейчас. Почему ты не причинил мне боли? У тебя не осталось на это сил или… ты передумал? Ллойд медленно, с каким-то болезненным усилием, повернулся к ней. Он выглядел настолько изможденным, что даже его привычная «ломаная» улыбка, способная вселить ужас в любого, сейчас казалась чем-то невозможным, почти нереальным. Он едва коснулся кончиками пальцев края кровати, но не приблизился, словно боялся, что само его присутствие может ее обжечь. — Ты ищешь подвох там, где его нет, — ответил он, и в его голосе не было привычной стали. — Я не тронул тебя, потому что я больше не тот, кто может дарить тебе хоть что-то, кроме тьмы. И сегодня я решил, что даже этой тьмы для тебя будет слишком много. Я не передумал, Луна. Я просто… устал быть тем монстром, которого все во мне видят. Хотя бы здесь, в этой комнате, дай мне просто помолчать. Луна замолчала, парализованная его словами. Она не сдвинулась с места, продолжая сидеть у стены, не решаясь даже прикоснуться к еде. Ллойд раздраженно выдохнул, и этот резкий звук показался в тишине комнаты настоящим громом. Он пробурчал себе под нос: — Боже… и почему все такие упрямые? С усилием поднявшись с кровати, он подошёл к столу. Его движения были тяжёлыми, словно на плечах у него лежали невидимые кандалы. Он вытащил из пакета две порции супа, расставил их на столе и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Садись и ешь. Он выудил из пакета две пластиковые ложки и, опустившись на стул, первым взялся за еду. Он ел через силу, почти механически, лишь бы заглушить это давящее молчание, которое сейчас значило куда больше, чем любые слова.

***

«Горький вкус покоя»

Ллойд даже не стал ворчать. Он просто тяжело вздохнул — звук, полный такой вселенской усталости, какой Луна никогда не слышала раньше. Он поднялся с кровати, подошёл к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, властно, но на удивление бережно подхватил её под бедра. Луна вскрикнула, инстинктивно вжавшись в него, ожидая привычного окрика или грубого жеста, но Ллойд лишь крепче прижал её к себе, словно она была его единственной точкой опоры в этом рушащемся мире. Он сел на стул, усадив её себе на колени так, что их тела оказались плотно прижаты друг к другу. Его кожа казалась неестественно горячей сквозь тонкую ткань одежды. Он молча придвинул её порцию супа, а затем взял свою ложку. Потянувшись, он устало прислонился подбородком к её плечу, тяжело выдыхая прямо ей на шею. Он начал есть — механически, медленно, словно это было единственное, что связывало его с реальностью. Ллойд вел себя так, будто они были самой обычной парой, просто уставшей после тяжелого рабочего дня, полностью игнорируя то, что для Луны каждое его движение, каждое прикосновение было как удар током, как постоянная угроза. Он ел, не глядя на неё, но всем своим существом транслируя немое требование: «Ешь». Луна чувствовала, как его рука, придерживающая её, слегка подрагивает. Внезапно всё её внутреннее сопротивление, которое она выстраивала месяцами, рухнуло. Она слишком долго жила в бесконечном, ледяном страхе, слишком долго боролась, истощая последние резервы души. Сейчас, когда он вел себя так необъяснимо, так пугающе странно, она просто… сдалась. Её пальцы, дрожа, потянулись к пластиковой ложке. Она зачерпнула немного остывшего супа, делая крошечный глоток. Еда казалась безвкусной, но она продолжала есть, глотая её вместе с горькими слезами, которые не могла скрыть. Это была не покорность любви и не акт прощения — это была покорность изможденного человека, у которого просто не осталось сил противостоять этой странной, извращенной форме его «заботы». В комнате воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только их тяжелое, сбивчивое дыхание и мерный, почти гипнотический стук пластика о дно тарелки. В этот момент между ними не было слов, только общая, невыносимая пустота.

***

«Исповедь в тени телевизора»

Ллойд доел свою порцию почти мгновенно, но каждый проглоченный кусок казался горьким — он видел, как слезы Луны падают в её нетронутый суп, и это отравляло даже простую еду. Он отставил тарелки и, не сдержавшись, уткнулся лбом в её лопатку, вдыхая её запах. Его руки на её ребрах едва заметно подрагивали. — Прости, — прошептал он, голос его звучал глухо и почти неразборчиво. — Если не хочешь — не ешь. Просто… не уходи никуда. Просто посиди так. Он пододвинул ей пульт, надеясь, что хотя бы шум телевизора создаст иллюзию нормальной жизни, в которой они — просто двое, уставшие от этого безумного дня. Луна не пыталась вытереть слезы. Она включила телевизор, и экран вспыхнул яркими красками, звук которых слился с шумом её собственного сердца. Она чувствовала его лоб на своей лопатке — это место, где раньше она искала тепло, а теперь чувствовала лишь его бесконечную, давящую усталость. «Я не знаю, кто ты, — думала она, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу через ткань, — но сегодня ты человек. Пожалуйста, будь им хотя бы до утра». Она медленно расслабилась, позволяя этому моменту просто быть. Ллойд смотрел на мелькающие кадры, отражающиеся в её глазах, и вдруг издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли радости. — Иронично, правда? — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы. — Та, кого я сделал своей пленницей, сейчас мой единственный якорь. Моя жена… её как будто не существует. Он обнял её крепче, бережно переплетая свои пальцы с её — в этом жесте было столько отчаяния, что Луне стало страшно. — Больше не будет того, что было раньше, — поклялся он. — Ты — не моя марионетка, ты — мой свидетель того, что во мне осталось хоть что-то живое. Мы будем жить здесь как обычные соседи. Никакой тирании. Просто… побудь со мной. Я твой щит, а ты… будь моим покоем. Луна горько усмехнулась, не отрывая взгляда от экрана, где герои решали свои простые, понятные проблемы. — Твоя жена не звонит, потому что она боится того, во что ты превратился, — честно сказала она, и Ллойд замер. — И, честно говоря, я тоже. Ты предлагаешь мне «спокойную жизнь» в золотой клетке, где вместо цепей — твои обещания. Но знаешь что? Сегодня ты впервые за долгое время похож на человека. И ради этого… ради того, чтобы ты не совершил новых убийств, я согласна. Просто… не заставляй меня верить в то, чего нет. Ллойд сжал челюсти и тихо спросил: — То есть ты намекаешь, что она меня любит? Луна горько покачала головой: — Как тебя, дурак, не любит? Она не звонит, чтобы не делать себе больнее. Чтобы не надеяться, что ты вернешься прежним. Ллойд хмыкнул, и в этом звуке было столько боли, что Луна вздрогнула. — Если бы ты только знала, как я люблю свою жену, — прошептал он. — Но из-за этой тьмы, что накрыла меня внезапно, я не мог оставаться рядом. У меня годовалый сын Адриан, пятилетняя дочь Диана и семилетняя сестра Хоуп. Они дети, им нужен покой, которого я сейчас дать не могу. А еще есть мои взрослые дети: восемнадцатилетние Макс и Миа… — И все они — от твоей жены? — тихо спросила Луна. — Если бы… — Ллойд устало прикрыл глаза. — Макс — первый ребенок от Ники. Миа — второй, понятие не имею, кто её мать. А вот Диана — от Харуми, а Адриан — от Эмили. Вот такой я бабник… Луна слушала, затаив дыхание. Она не решилась открыть свою тайну — о том, что сама не знает своих родителей, что она гибрид вампира и оборотня, запертый в этом теле. Она молчала, глядя на человека, который сейчас казался ей самым одиноким существом во всей вселенной.

***

«Кровный резонанс»

Луна чуть шевелится в его объятиях, переключая внимание на экран, где показывают что-то про сверхъестественное. Она делает вид, что вопрос случайный, хотя внутри всё сжалось от страха. — Слушай, — тихо произносит она, — я много слышала легенд, но не понимаю... Как это вообще возможно — быть и тем, и другим? Вампир и оборотень в одном теле? Это же... противоестественно, да? Как ты стал таким? Ллойд усмехается, но его смех звучит горько и немного безумно. Он крепче прижимает её к себе, словно проверяя, не исчезнет ли она от этих слов. — Мой отец, Клаус, — он единственный первый такой гибрид. Я его биологический сын, первенец, а Хоуп — его второй ребенок. Кроме отца, сестры, меня и моих детей больше нет и не может быть такого сплава... — он делает паузу, его пальцы на её плече замирают. — Если ты, конечно, не дитя Клауса... или не мое. Он издает короткий, нервный смешок, в котором сквозит ужас: — Но это просто вопрос, ведь если бы ты была моей сестрой, с которой я... ну, ты понимаешь, это было бы самое страшное табу в моей жизни. А если бы дочерью... — его голос становится тихим и холодным, — я бы просто прикончил себя на месте. Луна глубоко вдыхает, стараясь не дрожать. Она понимает: если она сейчас признается, её жизнь — и, возможно, жизнь Ллойда — превратится в пепел. Она молча сильнее прижимается к нему, пряча лицо у него на груди. Она делает выбор: «быть просто сожительницей». Она не скажет ему правду, потому что понимает — его «щит» в один миг превратится в меч, направленный на неё или на него самого. В тишине она про себя шепчет: «Я буду для тебя никем. Так будет безопаснее для нас обоих». Он резко отстраняется, глядя ей прямо в глаза, пытаясь найти в них скрытый смысл. Его нахмуренное лицо выражает недоумение. — Ты сегодня сама не своя с этими вопросами про гибридов. Тебе просто горело любопытство? Или ты услышала что-то, чего я не знаю? Не дожидаясь её реакции, он хмыкает, словно отгоняя навязчивые мысли, и снова закрывает глаза, откидываясь на спинку стула, но его дыхание становится неровным. Но в этой тишине чувствуется, как он пытается «прислушаться» к атмосфере вокруг, словно его волчье чутье улавливает странный диссонанс. Луна замерла, боясь, что если она хоть немного сдвинется, этот хрупкий мир вокруг них разлетится на осколки. Внутри неё, в самых глубоких и темных закоулках её естества, волчья сторона, до этого послушно дремавшая, вдруг взорвалась нестройным, жалобным воем. Это не был зов к битве или инстинкт спаривания. Это была узнаваемая «песня» одного и того же рода, эхо крови, которую она наконец-то услышала так четко, как никогда прежде. В мозгу вспыхнула огненная, ослепляющая вспышка осознания: «Мы — одного корня. Мы — брат и сестра». Она перестала дышать. Реальность вокруг начала рушиться, словно карточный домик под порывом ледяного ветра. То, что Ллойд так легкомысленно назвал «табу», уже свершилось. Она переспала со своим братом. Песня её волка и его волка, до этого звучавшие порознь, начали сливаться в одну — горькую, неестественную симфонию. Этот внутренний резонанс, который она по ошибке принимала за непреодолимое влечение или странную связь, теперь кричал об одном: о преступлении против самой природы. Ллойд, всё еще полусонный и измотанный, не открывая глаз, инстинктивно притянул её ближе. Он не знал, какой ад сейчас разверзся в её душе. — Ты дрожишь, — пробормотал он, прижимаясь щекой к её макушке. — Холодно? Его голос звучал так искренне, так по-человечески, что Луну затрясло еще сильнее. Она чувствовала, как его рука — рука брата, чьей крови она была частью — лежит на её бедре. Этот простой, бытовой жест теперь ощущался как клеймо. Она хотела закричать, оттолкнуть его, сбежать в лес и выть, пока не сорвет голос, но вместо этого она судорожно вцепилась в его футболку, пряча лицо у него на груди. Она чувствовала, как их сердца бьются в одном ритме, подстегиваемые одной и той же древней, проклятой кровью. — Просто… — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто устала. Не обращай внимания. Ллойд хмыкнул, не открывая глаз, и в его полудрёме прозвучало что-то похожее на удовлетворение. Он был уверен, что она успокоилась, что она приняла его «правила игры». Он не догадывался, что за эти несколько секунд её мир превратился в пепел. Луна лежала, слушая гулкий стук его сердца, и понимала: теперь её жизнь — это бесконечная ложь. Она больше не была просто пленницей. Она стала заложницей своей собственной крови, своей природы и этого жуткого, запретного родства, которое связывало их на веки вечные.

***

«Греховный экстаз»

Ллойд прижимался к ней, его дыхание сбилось, превращаясь в тяжелый, прерывистый ритм. Он чувствовал её близость и интерпретировал её оцепенение как согласие, как немую покорность. Он начал покрывать её шею горячими, требовательными поцелуями, оставляя на коже следы, которые казались Луне ожогами. — Сегодня… — шептал он, и в его голосе звучал почти болезненный голод. — Сегодня можно. Это последняя ночь на «закрепление», Луна. А вот завтра, когда начнется новый день, когда я сдержу клятву… вот тогда твой ад аннулируется. Запомни эту ночь как последнюю. Его руки, до этого подозрительно осторожные, внезапно стали властными, почти собственническими. Он прижал её к матрасу, лишая всякой возможности двинуться. — Мне нужно стереть из тебя весь страх, — прорычал он ей в шею. — Я хочу… почувствовать, что ты моя, в последний раз. Луна извивалась под ним, пытаясь вырваться, но его сила была непреодолимой. Он перехватил её запястья, пригвоздив их к кровати, и кровать отозвалась на их тела жалобным, протяжным скрипом дерева. Луна закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она ощущала его силу, его тело — тело родного брата, которое сейчас, в полном неведении о правде, совершало немыслимое. Она мысленно кричала: «Остановись! Ради всего святого, остановись!», но его глубокие, безжалостные толчки лишь усиливали эту жуткую, запретную близость, делая её совершенно невыносимой. Спустя час Ллойд, тяжело дыша, уткнулся носом в её шею. В тишине комнаты раздавались оглушительные влажные звуки их близости. Они были на грани, на пике, но Ллойд не хотел останавливаться. Наоборот, он лишь усилил напор, с каждым разом входя всё глубже. Его темп становился бешеным, рваным, а затем, словно играя с ней, он начал постепенно замедляться, доводя её до грани безумия. А потом — резкое, томительное замирание. Луна, не в силах сдержаться, издала протяжный, надрывный стон и уткнулась ему в шею, вцепившись пальцами в его плечи. Но стоило этому моменту достичь точки невозврата, как Ллойд с новой, яростной силой двинулся вперед, снова наращивая темп. Ему было плевать на последствия. Забеременеет ли она? Станет ли это началом конца? Сейчас это не имело значения. Он жаждал этого экстаза, желал входить глубоко, без всякой задержки, чувствуя, как она под ним дрожит — дрожит от такого же неистового, ослепляющего наслаждения, которое было проклято самой кровью, текущей в их жилах.

***

«За гранью дозволенного»

Час ночи давно миновал, а кровать продолжала неистово скрипеть, жалобно стоная под их телами, словно дерево вот-вот не выдержит этого бешенства. Постель была окончательно испорчена, пропитанная их потом и его семенем, но ни одному из них не было дела до эстетики или чистоты. Ллойд был полностью поглощен процессом, словно пытался выбить из неё весь остаток гордости, всю её волю, оставив лишь животный отклик. Молниеносным, властным движением он закинул её ноги себе на поясницу, лишая её последних шансов на сопротивление. Его пальцы скользнули на её бедра, сжимая их до синяков, приподнимая её корпус так, чтобы каждое его движение отдавалось глубоко внутри, в самой сути её существа. Он толкался жестко, глубоко и ритмично, словно вбивал в неё свою клятву, свою тьму, свою кровь. Луна чувствовала, как его тело — тело, с которым её связывали самые страшные узы, — полностью берет над ней контроль. Она задыхалась, вцепившись пальцами в простыни, которые уже прилипли к матрасу. В комнате не было ни одного спокойного звука: только тяжелое дыхание, хриплые стоны и этот сводящий с ума, непрекращающийся скрип дерева. Ллойд не смотрел ей в лицо. Он был сфокусирован на ощущении её тела, на том, как она отзывается на каждое его движение, как её плоть судорожно сжимается вокруг него. Он желал входить глубже, желал чувствовать её дрожь, не подозревая, что каждая секунда этого экстаза — это еще один шаг к их общему разрушению. Луна же, стиснув зубы, старалась заглушить в себе всё: и этот нарастающий, омерзительный восторг, и ужас осознания. Она была заперта в этом ритме, в этом теле, в этой проклятой ночи, где грань между близостью и преступлением стерлась навсегда.

***

«Запретный узел»

Ночь превратилась в нескончаемую пытку. Ллойд, казалось, потерял всякое чувство времени и меры, словно хотел выжечь в её памяти каждую секунду этого единения. Он менял позы с хищной грацией: то удерживал её на весу, прижимая спиной к холодной стене и входя в неё так глубоко, что дыхание перехватывало, то переносил её на стол, где резкие движения заставляли мебель скрежетать по полу. Луна чувствовала себя игрушкой в руках стихии. Когда он снова повалил её на кровать и заставил лежать на животе, нависая сверху тяжелой, почти невыносимой массой, она поняла, что больше не может молчать. Груз правды — этой страшной, удушающей тайны — стал невыносимым. Она набрала полные легкие воздуха, готовая выкрикнуть, что он совершает, кто они друг другу, что этот грех станет их погибелью… Но Ллойд, словно почувствовав этот порыв на подсознательном уровне, среагировал молниеносно. Прежде чем звук сорвался с её губ, его широкая ладонь намертво закрыла ей рот. — Молчи, — прошептал он ей в затылок, и в его голосе сквозила странная, пугающая смесь одержимости и нежности. — Не мешай мне. Он грубо, но властно развернул её на спину. Его рука так и оставалась плотно прижатой к её губам, приглушая любые стоны, любые попытки высказаться. Он продолжал двигаться, погружаясь в свои ощущения, полностью игнорируя то, как в глазах Луны отражался ужас и слезы бессилия. Его толчки были размеренными, тяжёлыми, проникающими в самую глубину её существа, закрепляя их связь узами, которые невозможно было разорвать. Ллойд был полностью поглощен своим «экстазом», слеп к тому, что его «щит» в этот момент превращался в палача. Он видел лишь её дрожащее тело, её распахнутые в шоке глаза, и интерпретировал это по-своему, не догадываясь, что каждое его движение лишь глубже вбивает клин между их душами, оставляя на них клеймо, которое не смоет ни одно утро.

***

«Осколки рассвета»

Дверь за Ллойдом захлопнулась с сухим, окончательным щелчком. В комнате повисла тишина, такая плотная и тяжелая, что Луне казалось — она давит на барабанные перепонки сильнее, чем шум телевизора или их ночные стоны. Она начала судорожно смеяться. Сначала это был тихий, надрывный звук, но вскоре он сорвался в истерику. Смех переходил в рыдания, которые сотрясали её измученное тело, выбивая из легких остатки воздуха. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать осколки своей души от окончательного распада. Её взгляд упал на собственные ладони — те самые руки, которые всего несколько часов назад, в приступе ложного влечения, обнимали брата. — Какой ад? — прошептала она в пустоту, глядя на пятна на простынях, которые теперь казались ей доказательством не просто греха, а полного уничтожения её личности. — Мой ад только начался. Внутри неё наступила пугающая тишина. Её волчья сторона, та древняя, инстинктивная часть, которая раньше так остро откликалась на его присутствие, теперь сжалась в тугой, безжизненный клубок. Она не выла, не рычала — она стыдилась. Стыд был настолько всепоглощающим, что Луна чувствовала себя оскверненной самой жизнью. Она медленно поднялась. Ноги подкашивались, но она заставила себя подойти к окну. Через стекло она видела, как внизу Ллойд садится в машину. Майкл и Финн уже ждали его, их фигуры казались напряжёнными, предвкушающими кровь. Ллойд даже не обернулся. Он уезжал, уверенный в том, что «привел всё в порядок», что закрыл вопрос с её страхами и подготовил почву для их нового, «спокойного» сожительства. Он ехал в Новый Орлеан, в капкан, заготовленный для Майкла, не подозревая, что самый страшный капкан — тот, что разрушает его род и саму суть его бытия, — он уже захлопнул собственными руками этой ночью. Луна провела рукой по волосам, всё еще хранящим его запах, и её передёрнуло от отвращения. Она понимала: чтобы выжить, ей нужно очиститься. Не только физически — смыть с себя следы этой ночи, — но и эмоционально. Она не могла позволить себе сломаться, хотя каждая клетка её организма кричала об обратном. Теперь, когда он оставил её одну в этой клетке, у неё было время подумать. Время подумать о том, как жить, зная, что тот, кто считает себя её «щитом», является её братом. И о том, что, возможно, единственный способ остановить этот ад — это не просто ждать его возвращения, а найти способ разорвать эту связь, прежде чем та поглотит их обоих окончательно.

***

«В тени предательства»

Луна перестала дрожать. Ее движения стали пугающе точными, выверенными до миллиметра. Она знала, что у нее мало времени — каждая минута, пока Ллойд был в пути, была на вес золота. Она методично проверяла каждый ящик стола, каждый угол кабинета, игнорируя удушливый запах его парфюма, который въелся даже в бумагу. Она искала не деньги и не драгоценности. Она искала нить, способную вытащить ее из этого ада. В глубине старого кожаного портфеля, запрятанная под кипой неважных контрактов, нашлась папка с сухой пометкой «Майклсон». Луна раскрыла ее, и сердце пропустило удар. Номера телефона не было, но там лежали авиабилеты, счета из отелей и стопка старых писем, в которых черным по белому значился адрес в Арканзасе. «Если ты защищаешь Хоуп, ты должен защитить и меня, — пульсировала мысль в ее голове. — Ты даже не знаешь, что я существую, отец, но я найду тебя. Я заставлю тебя увидеть меня». Как только зацепка оказалась в ее руках, оцепенение, сковывающее ее с самого утра, исчезло. На смену ему пришла холодная, как лед, цель. Она больше не была просто «сожительницей», сломленной ночной близостью. Она была охотником, планирующим свой выход из игры. Луна понимала: этот побег — предательство. Но внутренний голос, горький и яростный, перекрывал любые угрызения совести. — Он предал мою природу, — прошептала она в тишину комнаты, и ее голос дрогнул от ненависти. — Он осквернил мою кровь. Я имела полное право искать спасения у того, кто дал мне эту жизнь. Она знала: если она сбежит, Ллойд превратит ее жизнь в охоту. Для него это станет личным оскорблением, вызовом, на который он ответит жестокостью. Но это было лучше, чем оставаться с ним, дышать одним воздухом и каждый день видеть в его глазах эту пугающую, собственническую слепоту. Луна подошла к зеркалу. Ее лицо было бледным, но глаза горели тем самым огнем, который она так долго прятала. Она посмотрела на свое отражение, словно прощаясь с той девушкой, которой была еще вчера. — Я ненавижу тебя, Ллойд, — прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Ты не брат. Ты не можешь им быть. Ты должен был почувствовать это первым, когда наша кровь коснулась друг друга, но ты лишь удовлетворил свой голод. Ты страшен. Ты изнасиловал меня, считая это любовью. Она начала планировать побег так, будто готовила военную операцию. Ей нужно было уйти так, чтобы он не догадался, что она искала именно отца. Она должна была стать невидимкой, исчезнуть до того, как он вернется из Нового Орлеана. Ее ад не закончился. Он просто сменил форму — из «закрепления» он превратился в отчаянную погоню за спасением.