I stole my friend's brother

Вторник начался с того, что меня разбудил звук, напоминающий попытку запустить дизель где-то в районе ванной. Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь игнорировать это. Не вышло. Сморкание повторилось - громко, влажно и с таким вздохом, будто за стеной чихал не мужчина, а раненый носорог.     Я провела почти бессонную ночь, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шуму за стеной, а сегодня у меня была важная пара, к которой я толком не подготовилась. Этот утренний концерт был последней каплей.     Сорвавшись с кровати, я метнулась к двери ванной и настойчиво постучала костяшками пальцев.     — Там всё в порядке? - прозвучал мой голос, хриплый от сна. — Или тебе плохо?     Шум прекратился. Последовала пауза, а затем дверь со скрипом отворилась.     Передо мной стоял Крис. На голый торс было накинуто полотенце, свисавшее с плеч, ниже - темно-синие штаны, которые были частью его рабочей формы. Волосы, темные от влаги, были взъерошены. Но не это привлекло внимание, а его взгляд. Он смотрел на меня не со злостью, а с ленивой, снисходительной усмешкой, от которой по телу пробежали мурашки.     Но — В армии учат сморкаться громко и быстро, - его голос был низким и густым, как этот проклятый кофе, что он вчера рассыпал. — Жалуюсь ли я на твой хлам в раковине?     Его взгляд скользнул назад, за спину, в сторону моей косметички и нескольких баночек с масками, забытых на полочке. Я почувствовала как кровь приливает к моему лицу. Гнев, смешанный с нелепой неловкостью от его полуобнаженного вида, заставил мой ум лихорадочно подбирать "гениальный" ответ, но я лишь сжала губы. Прежде чем я нашла, что сказать, он уже развернулся и пошел на кухню, оставив для меня дверь ванной открытой. Я резко вбежала и захлопнула ее. Сердце бешено колотилось.     «Нет, просто бык» - пронеслось в голове. — «Невоспитанный бык!»     Мне срочно нужно было умыться, прийти в себя и поскорее сбежать из этого дурдома, который когда-то был уютной квартирой.     Сборы в колледж превратились в спешную операцию по минимизации контакта. Я помылась и высушилась с максимально возможной скоростью, стараясь не смотреть на оставленные им брызги на зеркале. На кухне царило гробовое молчание. Крис, уже в футболке, стоял у стола и доедал холодный салат, оставленный Клэр. Прямо из пластикового контейнера, большими, уверенными вилками.     Я отвела взгляд, чувствуя, как по мне пробегает волна неприязни. Это было так... по-звериному. Как сбежал с голодного края. Я налила себе кофе - из чистой, только что вымытой кружки. И, отвернувшись к окну, сделала пару глотков, лишь бы не сидеть с ним за одним столом.     Он не обращал на меня ни малейшего внимания, погруженный в экран своего телефона. Эта атмосфера тяжелого, безмолвного игнорирования давила сильнее, чем любой скандал. Словно я была невидимой, или хуже того - досадной помехой в его, хоть и беспорядочном, мире.     Завершив перекус, я схватила рюкзак, сунула в него конспекты и, не прощаясь, выскользнула за дверь. Только оказавшись на свежем утреннем воздухе, я смогла по-настоящему вздохнуть.     Дорога до колледжа пролетела в попытках выбросить из головы его образ: раздраженный, усмехающийся, полуобнаженный. Но он был навязчив, как головная боль.     Аудитория показалась спасением. Ритуальный гул голосов, скрип мела по доске, привычный порядок вещей. Я уселась на свое место, раскрыла конспект и попыталась вникнуть в лекцию о молекулярных связях. Но слова профессора уплывали, не долетая до сознания. Вместо сложных формул перед глазами вставало другое - его лицо. Но не то, что я видела сегодня утром. А то, каким я увидела его в первый раз, пару недель назад, когда только переехала к Клэр.     Он тогда только вернулся с дежурства. В полной форме, подтянутый, собранный. Пахло ветром, дорогой и чем-то металлическим - оружием, может быть. Он тогда коротко кивнул мне, и в его глазах мелькнула не уставшая раздражённость, а просто легкая, спокойная усталость. И я подумала тогда, что он невероятно симпатичен. В нем чувствовалась такая грубая, неоспоримая сила, надежность, от которой по какой-то глупой, девчачьей причине слегка замирало сердце.     «Раньше он мне казался привлекательным», - пронеслось в голове сейчас, и эта мысль была настолько нелепой, что я чуть не фыркнула вслух. «До всей этой фигни с грязью, разбросанными носками и звуками носорога в ванной». - сила обаяния, как оказалось, была бессильна против бытового раздражения.     Вернувшись к вечеру я надеялась на тишину и отдых, но квартира встретила меня тем же хаосом, что и накануне. Кофта Криса была сброшена на стул в прихожей, а на тумбочке у входа царил творческий беспорядок из мелочей, высыпавшихся из карманов.     И вот тут во мне что-то щелкнуло. Усталость, накопленное раздражение от всего этого дня, от его усмешки утром - все это слилось в один порыв. Вспомнив правила от Клэр, я не стала ждать, когда он снова начнет рыскать по квартире в поисках ключей. Сжав зубы, я быстрым, почти механическим движением собрала с тумбы его мелочи - монеты, проездной, та самая злополучная связка ключей - и с силой сунула их в ящик. Пусть хоть тут будет порядок. Пусть хоть что-то будет на месте, под контролем.     Я уже собиралась пройти в свою комнату, как вдруг почувствовала на своем боку взгляд и обернулась.     Крис стоял в дверном проеме гостиной. Он молчал, но его поза, его сцепленные руки говорили сами за себя. Он видел. Видел, как я убираю его вещи.     Мы замерли в тяжелом молчании, которое, казалось, гудело между нами. Потом он медленно подошел к тумбе. Его движения были обманчиво спокойными, но в них чувствовалась стальная пружина. Он, не глядя на меня, открыл тот самый ящик, достал оттуда ключи. Его пальцы сомкнулись вокруг металла.     Он повернулся ко мне, и его взгляд был уже не усмешлив. Он был холодным и прямым.     — Что? - выдавила я, чувствуя, как краснею от тех же эмоций, что и утром.      — Мои ключи, - произнес Крис тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в воздухе. — Моя тумба. - он сделал небольшую паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов. — Не твоё дело.     Это была демонстрация территории, которую он не собирался уступать. Он не кричал, но в этой тихой, отчеканенной фразе было больше силы и презрения, чем в любой истерике.     — Это мой дом. И я решаю, где что лежит. Ты что, за всеми мужиками в своей жизни так прибираешь? Или я такой особенный?     Его слова ударили больно, потому что в них была правда. Я убирала за ним как его нянька. Обида захлестнула. Не говоря ни слова, я с силой швырнула свою кофту в него.      — Прекрасно. Ищи их завтра утром по всей квартире. Мне-то что? - я попыталась пройти мимо него на кухню, но он не отступил, заставив меня буквально протиснуться в проем.     Мы стояли так секунду, в напряженном молчании, разделенные сантиметрами и нарастающей неприязнью. Он смотрел сверху вниз, а я чувствовала, как дрожь от злости бежит по моим рукам.     Крис развернулся и ушел обратно в гостиную, оставив меня стоять в прихожей с горящими щеками и комом унижения в горле. Я пыталась навести порядок, а он воспринял это как вторжение. И по сути, он был прав. Но это осознание лишь злило меня сильнее. Теперь это была не просто война за чистоту, это была холодная война за границы, и я только что получила первое предупреждение.     На полу у дивана валялся тот самый носок, который я вчера подобрала. Он словно размножался. А на кухонном столе красовалась пустая банка из-под кофе, которую он, судя по всему, допивал после моего ухода.      «Ты что, за всеми мужиками в своей жизни так прибираешь?» - вспомнились его слова.      Я покачала головой, ногой откинула носок куда-то под диван и прошла к столу, взяв банку, чтоб выкинуть. Я не собираюсь ходить за ним по пятам и собирать его вещи. Но и жить в беспорядке - тоже.     Краем глаза я зацепилась за ту кофту. Как же она мозолит… Но вновь вспомнились слова Криса, которые прозвучали как вызов, и, сейчас, ответ что-то щелкнуло. Ярость, копившаяся все эти два дня, наконец, нашла точку приложения.     Я сжала веки глазами, пытаясь больше не смотреть по сторонам. Вдруг где-то ещё он обронил очередную вещь. Если ему так нравится его хаос, если он так яростно защищает свое «право» на беспорядок, пусть получит его в полной мере. Пусть сам увидит, во что превратится его жизнь без невидимой уборщицы, в виде Клэр и меня, которая ходит за ним и вытирает лужи.      «Посмотрим, как тебе понравятся последствия» - с горьким торжеством подумала я.     Весь вечер я носила в себе эту мысль. Я не тронула его кружку в гостиной, не подняла кофту. Приготовила ужин только себе. Но, ругаясь на собственную слабость, всё же разогрела и наложила ему картошку, оставшуюся от Клэр.     Мы сели ужинать. Он уткнулся в телефон, я в конспекты, где буквы снова не складывались в слова. В воздухе висело молчание, которое вот-вот должно было быть разбито.     И оно разбилось. В прямом смысле.     Он встал, чтобы налить себе воды, его локоть задел тарелку. Громкий, звенящий звук разорвал тишину. Фарфор разлетелся по полу белыми осколками.      Мы оба застыли.     Я посмотрела на него. Он смотрел на осколки с таким выражением лица, которого я раньше не видела. Не с досадой или раздражением, а с какой-то отстраненной, почти детской растерянностью.     И в этот момент вся моя решимость "забастовать" сгорела дотла. Сквозь раздражение и грязь, я снова увидела того самого мужчину, который когда-то показался мне невероятно симпатичным. Увидела его усталые глаза и поняла, что не могу. Не могу оставить эти осколки на полу, не могу усилить его растерянность, не могу быть такой же черствой, как он.     Сдавленный вздох вырвался из моей груди. Я молча отодвинула стул, встала и направилась за щеткой и совком.     — Не надо, - вдруг прозвучал его голос сзади. Тихий и непривычно мягкий.     Я обернулась. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен в окно, в темноту ночи.     — Сам разбил, сам и уберу, - на удивление сказал он.      — Да ладно, — я отмахнулась, протягивая ему совок. — Сгреби, я потом пылесосом пройдусь.      Мы молча убрали осколки. Я заперлась в комнате, тщетно пытаясь сделать домашнее задание. Но формулы смешивались в голове с обрывками сегодняшних событий: его усмешка, растерянность над разбитой тарелкой, моя собственная слабость. Я злилась на него, на его хаос, что задевал мою спокойную жизнь, но больше всего - на саму себя.      «Почему я не могу быть жестче? Почему одна мысль о его беспомощности заставляет меня отступать?»     И словно в ответ на мои мучительные размышления, из-за стены донесся шум. Сначала приглушенный гул, потом нарастающий гром. Он включил телевизор. Документальный фильм о войне, судя по отрывкам фраз и взрывам. И смотрел он его на полной громкости, в гостиной. Телевизор там стоял около стены, смежной с моей комнатой. Так что звук был таким, будто в гостиной на самом деле шли боевые действия.     Я зажала уши пальцами, стиснула зубы. Пять минут. Десять. Мое терпение, и без того истощенное, лопнуло. Это была уже не просто бытовая неурядица. Это было намеренное вторжение. Игнорирование моего права на тишину. На существование.     Я резко распахнула дверь и вошла в гостиную. Он, закинув ноги на журнальный столик, почти лежал на диване, уставившись в мерцающий экран, где танки преодолевали грязь. Он даже не повернул голову.     Без лишних слов, я подошла к столику, взяла пульт и, повернувшись к телевизору, с силой нажала на кнопку. Экран погас. В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина.     Я почувствовала, как он, позади меня, поднялся с дивана. Медленно, словно поднимался из глубины. Я обернулась, все еще сжимая в руке злополучный пульт.     — Верни, - его голос был низким и опасным, без единой нотки просьбы. Он сделал шаг вперед, и его тень снова накрыла меня, как тогда в прихожей.     Адреналин ударил в голову, сделав ее невероятно ясной. Вся ярость, вся обида, всё накопленное раздражение нашли наконец выход.     — Ты мне мешаешь, - выдохнула я, и мой голос прозвучал громко и четко. — Учиться. Спать. Дышать.     Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Его голубые глаза в полумраке казались совсем тёмными.     — Последний раз предупреждаю.     Это был ультиматум. Приказ. И я знала, что если сейчас отступлю, то уже никогда не смогу поднять голову. Я посмотрела на пульт в своей руке, потом на его непроницаемое лицо. И приняла решение.     Мои пальцы нашли защелку, отсек с батарейками открылся с сухим щелчком. Две маленькие цилиндрические батарейки упали мне на ладонь. Я отвела руку и, не отрывая от него взгляда, с силой швырнула их в открытую форточку. Они бесшумно исчезли в ночной темноте.     Я бросила пустой пластиковый корпус пульта на диван.     Мы стояли и смотрели друг на друга в гробовой тишине. Его лицо выдавало шок, сменившийся холодной, немой яростью.     — Вот, - сказала я, и в голосе моем не было ни страха, ни торжества. Только усталое, ледяное спокойствие. — Теперь держи этот чёртов пульт.    Развернувшись, я ушла в свою комнату, оставив его одного без любимого занятия.     За дверью воцарила звенящая тишина. Та, за которую я так боролась, но теперь она давила на барабанные перепонки, словно после взрыва. Руки все еще мелко тряслись, когда я снова уткнулась в тетради. Я заставила себя дописать последние строки, выводы по лабораторной. Буквы выходили угловатыми и нервными. Сделала. Какая разница, правильно ли? Главное - сделала.    Я закрыла тетрадь, погасила свет и прыгнула в кровать, натянув одеяло до подбородка, как будто оно могло защитить меня от внешнего мира и от моих же мыслей.     Но они навалились сразу, тяжелые и беспорядочные.     Вот и все. Ты швырнула ему вызов прямо в лицо. Тело до сих пор помнило его взгляд, полный холодной ярости. От этой мысли по спине пробежали мурашки, но это была не просто боязнь. Это было щемящее, острое осознание, что мы, кажется, теперь в состоянии войны. И непонятно, кто в ней проиграет больше.     А учеба? Завтра первая пара, а голова пуста, будто выметена. Как я смогу сосредоточиться, зная, что по вечерам меня ждет здесь? Эта квартира превратилась в поле боя, а не в место для отдыха.     И конечно, предательски, из самых потаённых уголков памяти всплыло его лицо. Не искаженное раздражением, а спокойное, каким я видела его в первый раз. Сильное. Привлекательное. И этот контраст между тем первым впечатлением и сегодняшним «быком» вызывал тоску и досаду. Какой же он невыносимый. И почему он не может быть просто тем парнем с того дня?     Я перевернулась на другой бок, потом на спину, вглядываясь в потолок, постепенно проступающий в уличном свете. Спальня, которая за эти дни стала моим единственным убежищем, теперь казалась клеткой. А за ее стенами, в такой же тишине и темноте, возможно, не спал он. И думал о том, как ненавидит меня.     Сон не шел. Только гулкая тишина, давящая тяжелее, чем любой звук, и тягостное предчувствие, что завтра будет только хуже. Но, из-за стены вновь раздались звуки выстрелов. Крис просто нашел новые батарейки и вставил в пульт.      — ДА СДЕЛАЙ ХОТЬ ПОТИШЕ! - крикнула в стену я, и звук действительно стал тише. Кажется, ещё не все потеряно.