21-я параллель

      Декабрь, 2005 год       Эмма       Зимняя ночь дышала холодом, что пробирает до самых костей. Эмма машинально поправила воротник пальто, прекрасно понимая, что это не поможет — в меховой подкладке не найти тепла, которого она желала.       Рядом стоял Дракен, будто сотканный из того же ледяного воздуха и холодного камня. Ей не нужно было смотреть, чтобы знать наизусть его позу — ровная осанка, руки в карманах, сжатая челюсть, взгляд, устремлённый вперёд. Всегда начеку. Всегда готов к бою. И ни разу — ни единого взгляда на неё так, как она украдкой смотрела на него.       Эмма уже привыкла. Человек вообще ко всему привыкает.       — Хина... Прости меня!       Голос Такемичи предательски дрогнул, и у Эммы что-то болезненно сжалось в груди. Он стоял посреди двора спального района, в присутствии Дракена, Майки, Эммы, пугая редких прохожих... Стоял на коленях перед ней — и умолял. Без тени гордости. Вручая сердце девушке напротив как последний аргумент, что у него остался.       — ...но я буду тебя защищать. Клянусь, я буду тебя защищать, Хина. Пожалуйста… вернись ко мне.       Хина плакала. Эмма видела, как слёзы ловят свет фонаря, как дрожат её плечи, несмотря на все попытки казаться сильной. А Такемичи — глупый, смелый, невозможный Такемичи — предлагал саму свою жизнь, не требуя взамен ничего, кроме её любви.       Слёзы сдавили горло. "Каково это? — подумала она. — Любить кого-то так сильно, что забываешь о стыде? Забываешь, что такое страх?"       Она вспомнила медвежонка. Ту самую дурацкую игрушку, что Кен-чин подарил ей на день рождения и трусливо сбежал. Возможно, он не вкладывал в этот жест никакого особого смысла, но Эмма всё равно его выдумала. По ночам прижимала медвежонка к груди, утыкалась лицом в его мягкий мех и представляла, что это он — что это его руки обнимают, что однажды он посмотрит на неё так же, как сейчас Такемичи смотрит на Хину.       Но Дракен стоял рядом: непоколебимый, молчаливый, недосягаемый.       Хина шагнула вперёд. Эмма видела, как с каждым её шагом контроль Такемичи ломается, как её руки обвивают его шею, как он, рыдая в голос, прячет лицо в её волосах, словно потерянный ребёнок, которого наконец-то нашли и вернули домой.       — Своди меня в храм на Новый год, — улыбнулась Хина.       У Эммы защипало глаза. Она не смотрела на Кена. Не могла. Потому что, взгляни она на него сейчас, — точно совершит глупость. Потянется к его руке, прильнёт к плечу, прошепчет слова, что так давно живут в её груди, будто вырезаны на сердце.       "Я тоже тебя люблю"       Парня, стоящего рядом, который никогда не скажет этих слов в ответ. Потому что он — Дракен. А Дракен не распускает сопли. Он защищает, он сражается. Дракен оберегает Майки, оставаясь его опорой и моральным компасом, и никогда — никогда — не позволяет себе желать чего-то для себя.       Она это знала. Всегда знала. Но глядя, как Такемичи обнимает Хину так, словно она — центр его вселенной, глядя на мальчишку, у которого нет ничего — ни статуса, ни силы, ни богатства — и видя, как он из кожи вон лезет, лишь бы сохранить свою любовь... Эмма в глубине души ждала хотя бы какого-то малюсенького шага, который поддержит её хрупкую, умирающую надежду на взаимность.       Хина уже смеялась сквозь слёзы, держала лицо Такемичи в ладонях, и Эмме казалось, будто она чувствует их тепло даже на расстоянии. Двое подростков — неопытных, испуганных — нашли дорогу друг к другу, потому что один из них оказался достаточно смел, чтобы отринуть гордость.       "А что, если я тоже решусь?"       Эта мысль пугала. Не отказ — отказ она бы пережила, — а тишина после. Неловкость. Возможность потерять даже это: стоять рядом с ним в холодную декабрьскую ночь и притворяться, будто сердце не сбивается каждый раз, когда он говорит.       Такемичи отстранился, всё ещё держа Хину за руки, сказал что-то слишком тихо, чтобы расслышать. Хина снова рассмеялась, кивнула, притянула его ближе.       Эмма улыбнулась. Искренне — несмотря на боль в груди и слёзы, застилающие глаза:       — Я так рада за тебя, Хина-а-а!       "Так вот как это выглядит, — подумала она. — Вот как выглядит храбрость".       Рядом Кен-чин едва заметно шевельнулся. Совсем чуть-чуть. Так, что рукав его куртки почти коснулся её.       Эмма замерла. Забыла, как дышать.       — Эмма, а ты-то чего ревёшь?       Она не ответила Майки, не смогла выдавить ни слова, ни единой колкости. Но на один единственный удар сердца, дрожа от зимнего мороза под звук счастливого смеха подруги, ощущая призрачное тепло его близости, Эмма позволила себе поверить:       "Может быть, однажды..."       Она подняла взгляд к звёздам, к хмурому токийскому небу:       "Когда-нибудь я тоже буду смелой..."       В этот миг Дракен украдкой скользнул взглядом по её профилю — по мягкой линии улыбки, по облаку её дыхания в морозном воздухе — по девушке, что любила его молча дольше, чем готова сама себе признаться.       Эмма улыбнулась этой мысли — такой желанной и почти нереальной. Ведь это же Дракен, а второй по статусу в Тосве не имеет права на такую вольность, как любовь.

***

      Дракен       Кену Рюгудзи не страшен мороз. Ни зима, ни липкая жара, ни свора зарвавшихся отморозков с арматурой. Он выходил один против целых отрядов — даже пульс не сбивался.       Страшно стало сейчас. Впервые за долгое время.       Кен чувствовал себя раздетым. Уязвимым — до желания вжать голову в плечи, как тогда, в детстве, когда незнакомый мужчина сообщил, что теперь его дом "здесь".       Каждая отчаянная реплика Такемичи находила брешь в его броне, которую он годами строил из молчания и болезненной привычки тащить всё на своих плечах. А этот придурок ломал её безо всяких кулаков — одним взглядом на любимую девушку. Тем взглядом, которого сам Кен никогда себе не позволит.       В груди что-то заныло. Тупая, тянущая боль, ни на что не похожая, будто не тело болит.       Дракен не завидовал, тем более другу. Парень столько раз рисковал жизнью, столько раз падал и вставал — заслужил, блин, своё счастье. Заслужил, чтобы его вот так ждали. Чтобы в него вот так верили.       Но...       Рядом послышались тихие всхлипы, переходящие в еле сдерживаемые рыдания. Кен сам не заметил, как инстинктивно потянулся ближе, как рукав его куртки коснулся её. Руки в карманах сжались в кулаки.       Она стоит так близко в своём дурацком берете, хлюпает носом, как ребёнок. Рука так и тянется к её плечу: успокоить, пообещать, что у неё тоже впереди счастливая жизнь — потому что она будет. Самая лучшая, правильная жизнь.       С тем, кто сможет дать ей больше, чем чулан в массажном салоне и перспективу остаться вдовой в двадцать.       — ...но я буду тебя защищать. Клянусь, я буду тебя защищать, Хина, — голос Такемичи сорвался. — Пожалуйста… вернись ко мне.       У Дракена аж бровь дернулась.       Он смотрел на этого придурка, всего в грязи и соплях. Такой же отброс без гроша за душой, страшный, как черт — рожа вечно разбитая. Хватило же наглости поверить, что он достоин. Что такая, как Хина, может любить такого, как он.       Да что с тобой не так, а?       ... Вопрос повисает в воздухе. Этот балбес просто не умеет по-другому. Он не думает, не взвешивает, не сомневается. Он просто любит — отчаянно и без оглядки.       Рядом всхлипывает Эмма. Её плечо касается его рукава. Она смотрит в небо и улыбается краешками губ. Мечтает о чём-то... или о ком-то. Дракен скользит взглядом по её чертам — украдкой, будто просто надоело глазеть на мыльную оперу.       "Может быть, однажды..." — мелькает мысль где-то на грани сознания: расплывчатая, тёплая, опасная. Если додумать — придётся поверить. А поверить страшно.       Такой, как он, не может позволить себе роскошь надежды.