Ври

Осколки памяти.

Душевая. Вода холодная, но Джимми не чувствует холода. Он стоит под струёй уже десять минут, смотрит на свои руки — они не дрожат. Никогда не дрожат. Он смотрит на своё отражение в мутном металле — и не узнаёт себя. — …бля. Голос его собственный, хриплый, чужой. Он не помнит, когда начал говорить с собой. Может, это началось после того, как он понял, что никто не слушает. А может, всегда. Когда в доме было страшно, он сидел в углу и шептал сам себе: «Всё будет хорошо. Ты справишься. Ты сильный». Это было единственное, что удерживало его от того, чтобы сдаться. Отец был жестоким. Не каждый день — иногда неделями тишина, а потом как взрыв. И тогда крики, удары, звон разбитой посуды. Джимми прятался в своей комнате, зажимал уши и считал. Считал секунды, минуты, шаги отца. Он всегда был хорош в счёте. Это было единственное, в чём он не сомневался. — …сколько прошло? — шепчет он теперь, глядя на своё отражение. — Сколько дней я здесь? Сколько дней до того, как всё кончится? Он не знает, что он имеет в виду. Конец контракта? Конец миссии? Или конец Кёрли? Отец говорил: «Будь первым, иначе ты никто». Он всегда был первым. В школе, в академии, на корабле. Но на «Тулпаре» он второй. Второй пилот. Второй по рангу. Второй, к кому обращаются, когда Кёрли занят. Кёрли. Друг детства. Человек, который спас его от отца. Который дал ему место у себя дома, когда Джимми некуда было идти. Добрый, правильный, идеальный. Капитан. — Почему ты не можешь быть говном, как все? — шепчет Джимми. — Тогда мне было бы легче тебя ненавидеть. Ненавидеть… Он замолкает. Слово повисает в воздухе, как дым. Ненавидеть. Он пытается произнести его снова, но оно застревает в горле. Почему? Почему он не может ненавидеть Кёрли? Из-за того, что тот первый? Из-за зависти? Из-за… Он не знает. Он не понимает. Но почему-то, когда он рядом с Кёрли, ему становится… спокойнее. Как в детстве, когда он прятался у них в доме, слушал, как мать Кёрли готовит ужин, и знал, что отец не придёт. Что он в безопасности. Что кто-то есть. «Может, это потому, что мы знаем друг друга? — думает он. — Или потому, что…» Он не заканчивает мысль. Он не хочет её заканчивать. Он выключает воду, выходит из душа, идёт по коридору. В зеркале он видит своё лицо — бледное, уставшее, с красными глазами. Он не спал трое суток. Но он привык. Счёт, навигация, системы — всё это держит его мозг в тонусе. Когда он спит, он видит кошмары. Отец. Кёрли. Аня. Дайске, который смотрит на него с уважением, а он знает, что не заслужил этого уважения. — Ты крутой, Джимми, — говорил Дайске вчера. — Ты можешь просчитать курс быстрее компьютера. Как ты это делаешь? «Потому что я должен быть первым, — думает Джимми. — Потому что если я не буду первым, я никто». Он идёт в столовую. Запах кофе и сухого пайка. Начинается день.

Часть 1. Экипаж. Обычный день.

Столовая. Дайске сидит на краю стола, болтает ногами. Свонси перебирает какие-то бумаги. Аня наливает чай. Кёрли заходит с планшетом. — Доброе утро, — говорит Кёрли. — Доброе, капитан! — Дайске почти подпрыгивает. Ему девятнадцать, он стажёр, и он всё ещё верит в идеалы. В том, что мир справедлив, что добро побеждает зло, что капитан — это герой. Ему никто не говорил, что герои умирают. — Не кричи, — бурчит Свонси. — У меня голова болит. — Ты всегда с больной головой, — усмехается Аня. Она ставит чайник на стол, поправляет халат. Джимми замечает, как она избегает его взгляда. Каждый раз, когда он входит в комнату, она смотрит в пол, в чашку, в окно — куда угодно, только не на него. — Потому что я старый, — ворчит Свонси. — Тебе сорок пять. — Это старый возраст для космоса. — Ты ещё не старый, — говорит Кёрли, садясь за стол. — Ты просто… уставший. Свонси фыркает, но не спорит. Он похож на пса, который огрызается, но на самом деле рад, что кто-то его гладит. Джимми входит последним. Он не здоровается. Просто садится напротив Кёрли и смотрит в стену. Он слышит, как Дайске перестаёт болтать ногами, как Свонси перестаёт ворочать бумаги. Тишина становится плотной, как стена. — Ты сегодня молчаливый, — замечает Дайске. В его голосе нет страха — только любопытство. Он ещё не научился бояться. — Я всегда молчаливый. — Нет, сегодня по-другому. Ты как будто злой. — Я не злой. — Врёшь, — говорит Кёрли. Джимми поднимает глаза. Кёрли смотрит на него. Взгляд у него мягкий, почти отеческий. Джимми ненавидит этот взгляд. Ненавидит, потому что понимает: Кёрли видит его насквозь. Видит, что он не спал. Видит, что он злой. Видит, что он думает о чём-то, что нельзя говорить вслух. — Ты опять не спал, — говорит Кёрли. — Спал. — Врёшь. — Блять, Кёрли, отвали. Тишина становится ещё плотнее. Дайске перестаёт дышать. Аня смотрит в чашку. Свонси поднимает голову от бумаг и смотрит на Джимми с настороженностью. Он всегда смотрит так, будто ждёт, что Джимми взорвётся. — Всё нормально, — говорит Кёрли. — Он просто устал. — Я не устал, — отвечает Джимми. — Я просто хочу, чтобы меня не дергали. — Хорошо, — говорит Кёрли. — Прости. Джимми встаёт. Выходит. За дверью он слышит голос Дайске: «Что с ним?». И голос Кёрли: «Ничего. Я разберусь». Джимми сжимает кулаки. «Разберусь. Он всегда разбирается. Но когда я разберусь? Когда?» Он идёт в рубку. Садится за пульт. Руки автоматически начинают проверять системы — навигация, двигатели, жизнеобеспечение. Всё работает. Слишком хорошо. У него нет причин для беспокойства. Но он беспокоится. Он смотрит на цифры. На карту маршрута. На астероидное поле в трёх днях пути. Он знает, что может изменить курс. На два градуса левее. Достаточно, чтобы столкнуться. Достаточно, чтобы Кёрли не выжил. «Ты этого хочешь?» — спрашивает он себя. «Нет, — отвечает другой голос. — Но я хочу быть первым». Он закрывает глаза. В темноте перед ним встаёт лицо Кёрли. Улыбающееся. Доброе. Спокойное. «Почему ты не можешь быть говном, как все? — снова думает Джимми. — Тогда мне было бы легче тебя ненавидеть. Ненавидеть по-настоящему. Не просто злиться. А ненавидеть». Он открывает глаза. Смотрит на свои руки. Они не дрожат. Они никогда не дрожат. — Я не могу тебя ненавидеть, — шепчет он. — Но я могу тебя… убрать. Он не знает, говорит ли это вслух. Но ему становится легче. Потому что он наконец решил.

Воспоминание

Джимми сидит за пультом, но не видит цифр. Перед глазами — старый дом, крик отца, мать, которая плачет в углу, и он, маленький, сжимающийся в комок на кровати. — …считай, — шепчет он себе. — Считай. Это помогает. Он считал тогда. Считал секунды, минуты, шаги отца. Знал, когда тот поднимается по лестнице, когда он останавливается перед его дверью, когда уходит. Он был хорош в счёте. Это было единственное, в чём он мог быть уверен. Однажды отец разбил его любимую машинку. Джимми не плакал — он боялся, что если заплачет, отец ударит его снова. Он сидел на полу, смотрел на осколки и считал их. 23 куска. Нечётное число. Он запомнил это навсегда. — Джимми? Голос Кёрли. Он не был в том доме, но Джимми знает его. Слышит его в своей голове каждую ночь. — Иди ко мне, — говорит голос. — Поживёшь у нас, пока не утихнет. Джимми шёл. Он всегда шёл. Потому что Кёрли был единственным человеком, который не боялся его отца. Который не смотрел на Джимми с жалостью. Который просто был рядом. — Ты не виноват, — говорил Кёрли. — Ты просто ребёнок. Джимми верил ему. Верил, пока не вырос. Пока не понял, что Кёрли всегда был первым. В школе, в академии, на корабле. Первым, кому доверяли. Первым, кого любили. Первым, кто стал капитаном. А он, Джимми, так и остался вторым. Вторым пилотом. Вторым по счёту. Вторым в списке тех, кого не замечают. Он открывает глаза. Рядом никого. Только пульт, цифры, бесконечная тьма за иллюминатором. Он не знает, сколько времени прошло. Он снова считал. — Джимми? — голос Кёрли. Настоящий. В рубке. — Я здесь, — говорит Джимми. — Ты опять задумался. — Нет. — Врёшь. — Блять, Кёрли, что тебе от меня надо? — Ничего. Я просто хочу, чтобы ты поел. Ты не ел два дня. — Откуда ты знаешь? — Я всё знаю, — говорит Кёрли. — Я капитан. Джимми хочет ответить что-то колкое, но застревает. Кёрли снова заботится. Кёрли всегда заботится. Это бесит. Это делает Джимми слабым. — Иди пожрать, — говорит Кёрли. — Я подежурю. — Не надо. — Надо. Ты бледный, как говно. — …ладно. Джимми встаёт, идёт к выходу. На пороге останавливается. — Спасибо, — говорит он. Слова выходят сухими, неловкими, будто он не говорил их годами. — Не за что, — отвечает Кёрли. И Джимми уходит. Но в голове крутится одна мысль: «Почему ты такой, блять? Почему ты не можешь быть говном, как все? Тогда мне было бы легче ненавидеть тебя по-настоящему. Не просто злиться. А ненавидеть». Он идёт в столовую. Ест. Не чувствуя вкуса. Запись номер… хрен его знает. Джимми сидит в своей каюте, держит ручку над бумагой. Он не писал в детстве — отец говорил, что это слабость. Но Свонси сказал, что это помогает. Может быть, он прав. «Я веду этот дневник, потому что Свонси сказал, что это помогает. Свонси — мудак. Но он прав. Мне снились старые сны. Кёрли. Велосипед. Обещание «всегда». Мы не всегда. Мы никогда. Он стал капитаном, а я — его тенью. Отец говорил: «Будь первым». Я не стал первым. Я стал тем, кого Кёрли спасает. Тем, кого Аня боится. Тем, кого Свонси презирает. Я стал никем. Но… почему, когда я думаю о Кёрли, внутри что-то застревает? Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не даю названия. Я не хочу давать этому названия. Почему ты не можешь быть говном, Кёрли? Почему ты всегда заботишься? Почему ты берёшь мои смены, когда видишь, что я не сплю? Почему ты смотришь на меня так, будто я не монстр? Ты не знаешь, что я сделал. Ты не знаешь, что я планирую. Ты не знаешь, что я… Я не хочу тебя ненавидеть. Но я не хочу тебя любить. А ты не оставляешь мне выбора.» Джимми откладывает ручку. Дневник остаётся открытым. Он смотрит на исписанную страницу и не понимает, зачем написал это. «Я не хочу тебя ненавидеть. Я не хочу тебя любить». Он перечитывает. Стирает последнюю строчку. Пишет новую: «Я хочу быть первым. Если ты умрёшь, я стану первым.» Он закрывает дневник. Убирает в ящик. Садится на койку. Смотрит в стену. В голове крутится одна мысль: «Ты умрёшь, Кёрли. И я буду первым. Или нет?.. Я не знаю». Он не знает. Разговор с Аней. Лазарет. Аня сидит за столом, перебирает бумаги. Джимми заходит без стука, как всегда. — Джимми? — она вздрагивает. Её руки замирают. Она не поворачивается к нему. — Ты… ты чего? — Ничего, — говорит он. — Просто зашёл. — Ты не заходишь просто так. — Аня. — Что? — Ты боишься меня? Она молчит. Джимми смотрит на неё. На её руки, которые дрожат. На её глаза, которые смотрят вниз. — Не бойся, — говорит он. — Я тебя не трону. — Я знаю, — шепчет она. Но дрожь не проходит. Джимми знает, что он сделал. Знает, что сломал что-то, что не сможет починить. И это делает его злым. Злым на себя, на неё, на Кёрли, который ничего не знает. — Почему ты боишься меня? — спрашивает он. — А Кёрли — нет? — Кёрли… — она поднимает глаза. — Кёрли не боится. Он вообще не умеет бояться. — И что? — Джимми чувствует, как внутри поднимается что-то тёмное. — Он думает, что я безобидный? — Нет, — тихо говорит Аня. — Он просто знает тебя. Всего тебя. Джимми застывает. «Знает меня». Эти слова врезаются в него, как нож. Кёрли знает его. С детства. Знает, каким он был. Знает, каким стал. Знает то, что Джимми сам не хочет знать. Он выходит из лазарета. Слышит, как она выдыхает. В коридоре он останавливается, прислоняется к стене. «Он меня знает, — думает Джимми. — И всё равно не боится. Почему?» Ответа нет. Но в груди разливается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Он не знает, что это. И не хочет знать. Новая запись. Ночь. Джимми не спит. Он открывает дневник и пишет, не давая себе думать. «Кёрли не боится меня. Это бесит. Это делает меня слабым. Когда я был маленьким, я думал, что если стану сильным — никто не сможет меня обидеть. Но Кёрли не обижает меня. Он просто… есть. И я не знаю, что с этим делать. Я хочу быть первым. Но если Кёрли умрёт… я буду первым один. Без него. Мне страшно. Я не знаю, от чего. От того, что он умрёт? Или от того, что я останусь один?» Он закрывает дневник. Ложится. Смотрит в потолок. «Завтра, — думает он. — Завтра я решу». Он не знает, что решит. Но он знает, что это будет его выбор.

Ночь

Рубка. Джимми сидит один. Все спят. Он смотрит на карту маршрута. — Два градуса левее, — шепчет он. — Всего два градуса. Достаточно, чтобы столкнуться. Достаточно, чтобы всё изменилось. Он смотрит на свои руки. Они не дрожат. Но внутри у него дрожит что-то другое. Что-то, что он не может назвать. «Ты действительно этого хочешь?» — спрашивает он себя. «Не знаю, — отвечает другой голос. — Но я хочу быть первым». — А если я не хочу быть первым? — шепчет он в пустоту. — А если я просто хочу, чтобы он меня увидел? Увидел по-настоящему. Не как второго пилота. Не как того, кого надо спасать. А как… Он замолкает. Он не знает, как закончить эту мысль. Вспоминает Кёрли. Как тот улыбался ему в детстве. Как звал его есть, когда он не ел. Как говорил: «Всё будет хорошо. Я рядом». — Почему ты не можешь быть говном, Кёрли? — говорит Джимми. — Почему ты заставляешь меня чувствовать это? Он не знает, что это. Но он знает, что это мешает ему. Он смотрит на экран. На курс. На два градуса, которые всё изменят. — Завтра, — говорит он. — Завтра я решу. Он не знает, что решит. Но он знает, что это будет его выбор. Продолжение следует...