Ври

Последняя запись. Вечер. Джимми сидит в своей каюте. Дневник открыт. Ручка в руке «Сегодня я чуть не сделал это. Два градуса. Нажать кнопку. И всё. Но я не нажал. Я вышел из рубки. Я пошёл к его двери. Я хотел постучать, но не стал. Я испугался. Не того, что меня поймают. А того, что он умрёт, а я останусь один. Что я буду первым, но без него. В арифметике есть много вариантов решений. Может быть, ответ — не убивать. Может быть, ответ — просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть на одну и ту же тьму. Я не знаю, кто я. Но я знаю, что если он умрёт — я этого не переживу. Не потому что я слабый. А потому что он — единственный, кто видит меня настоящего. Я не хочу быть первым. Я хочу быть тем, кто есть.» Он закрывает дневник. Кладёт в ящик. Ложится на койку. Смотрит в потолок. «Завтра, — думает он. — Завтра я скажу ему спасибо. Или нет. Но я не убью его.» Он закрывает глаза. Сон приходит быстро. Впервые за долгое время — без кошмаров.

***

Несколько дней спустя после крушения. Джимми идёт к Кёрли, чтобы спросить о смене. Или просто чтобы проверить, как он. Кёрли нет в каюте. Дверь приоткрыта. Джимми заходит. В каюте пусто. Кровать не заправлена. На столе — беспорядок. Не похоже на Кёрли. Он всегда был аккуратным. Джимми замечает две бумаги. Одна — официальный бланк «Тулпара». Вторая — лист, исписанный неровным, торопливым почерком. Рядом — пустая коробка из-под ополаскивателя для рта. И на самом краю стола, на белой салфетке — окровавленное лезвие. Джимми застывает. Сердце пропускает удар. — Что за… — шепчет он. Он не хочет подходить ближе. Но ноги уже движутся. Он смотрит на лезвие. Кровь ещё свежая, не засохшая. Он переводит взгляд на бумаги. Он поднимает первую. Неровный, торопливый почерк. Буквы прыгают, будто их писали в спешке, дрожащей рукой. «Я… мне кажется, я схожу с ума. Ведь… экипаж не знает. Блять… они не знаю, что мы везём этот дрянный ополаскиватель для рта. Как… сука… причём я случайно заметил. Учуял запах от одной из коробок. А там что-то потекло. Я испугался, что рванёт. Но запах… слишком приятный. Я заглянул. А там… ополаскиватель для рта. С названием этой дрянной компании. Блять. Вся эта хуйня только ради этого. Как… может, что-то придумать? Может… я ведь теперь вру. И меня это бесит. А что мне им сказать? «Я боялся»? Хахаха, капитан боится. Я подвожу всех. С первого дня мне это не нравилось. Почему меня взяли капитаном? Я не хочу этого. Чтобы не сойти с ума, я пытался быть в работе. Занимал мысли. И Джимми… Джимми, чёрт тебя возьми, спасибо. Нет, правда спасибо. Но ты себя не бережёшь. Чёрт возьми… я всё это делаю не для своей выгоды. А просто потому что я не могу иначе. Ведь ты… ладно. Хорошо, что они не узнали о порезах. Отмазка у меня, конечно, бомба: «Как тебе не жарко?» — «Я с детства такой». Хорошо, что Джимми не было. Он бы знал, что я не переношу жару. Но я терпел. Ведь он не справился бы. Он сошёл бы с ума. Я не хочу подводить всех. Бинты… мои бинты закончились. А брать у Ани я не могу. Она всё проверяет. Каждую коробку, каждый бинт. Она сразу спросит: «Зачем тебе? Что случилось? Давай я помогу». И если она увидит… если она увидит это… под рукавом… она поймёт. Нельзя. Нельзя, чтобы она знала. Спросить? Нет. Это странно. У меня нет отмазки. Она сразу скажет: «Давай я помогу» — и силой может. Она сильная, когда надо. Она увидит «красоту»… и всё. Конец. Осталась какая-то белая ткань. Не знаю, откуда она. Буду ей заматывать. Пока есть. Я не хочу подводить всех. Я не хочу, чтобы они знали.» Джимми переводит взгляд на лезвие. На кровь. На слова «мои бинты закончились». Внутри всё холодеет. «Он режет себя, — понимает Джимми. — Он режет себя, чтобы не сойти с ума. И прячет это от всех. От меня. От Ани. Бинты кончились, а он не может попросить, потому что боится, что она увидит. Он в отчаянии.» Он берёт вторую бумагу. Письмо. «Прошу, вы сделали так много! Так что вы можете отойти от своего поста и назначить кого-то другого.» Джимми читает. Перечитывает. Смотрит на лезвие. На кровь. На слова о том, что Кёрли хотел передать пост ему. Потому что он не справился. Потому что он сходит с ума. Потому что он режет себя, чтобы остаться в сознании. — Блять, — шепчет он. Он сжимает бумагу, потом кладёт обратно. Смотрит на лезвие. На засохшую кровь. На пустую коробку из-под ополаскивателя. «Он знал, — думает Джимми. — Он знал, что мы везём эту дрянь. И молчал. Он хотел уйти. Он хотел отдать пост мне. Он думал, что я справлюсь. А сам… сам резал себя. Потому что не мог иначе. Потому что боялся, что сойдёт с ума, если не будет чувствовать боль.» Он слышит шаги в коридоре. Кёрли. Джимми быстро кладёт всё на место. Отходит от стола. Кёрли заходит — бледный, усталый, с рукавом, который спущен ниже, чтобы скрыть бинты. Он замечает Джимми. На мгновение в его глазах мелькает паника — он видит, что Джимми стоит у стола. Но он быстро берёт себя в руки. — Джимми? Ты здесь? — Да, — говорит Джимми. — Зашёл… спросить, не нужна ли помощь. — Нет, — Кёрли садится за стол, поправляет бумаги, не глядя. — Всё нормально. Спасибо. Джимми смотрит на него. На его руки, которые он прячет. На бинты под рукавом — старые, грязные, которые он пытается скрыть. На лезвие, которое лежит в двух шагах от его локтя. На пустую коробку из-под ополаскивателя. «Ты врёшь, Кёрли. Ты врёшь мне. Ты режешь себя. Твои бинты кончились, и ты не можешь попросить, потому что боишься. И я не знаю, как тебе сказать, что я знаю». — Если что — зови, — говорит Джимми. — Хорошо. Джимми выходит. В коридоре он останавливается, прислоняется к стене. В голове — одна мысль. «Он думает, что я не справлюсь. Он думает, что я сойду с ума, если узнаю правду. Но он сам сходит с ума. Он режет себя. Бинты кончились, а он не может попросить у Ани, потому что она всё проверяет. И он боится, что она увидит его «красоту». А я… я чуть не убил его. За два градуса. За то, чтобы стать первым.» Он идёт к себе в каюту. Садится на койку. Смотрит в стену. — Блять, Кёрли, — шепчет он. — Почему ты не можешь попросить о помощи? Почему ты всегда думаешь, что должен справляться один? Ответа нет. Только тишина и гул вентиляции. Он не знает, что делать. Но он знает, что должен что-то сделать.

***

Каюта Джимми. Ночь. Он сидит на койке, смотрит в стену. Перед глазами — лезвие. Бумаги. Кровь. И лицо Кёрли, бледное, усталое, с рукавом, который он пытается спустить ниже. Джимми не спал уже несколько часов. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Он перебирал варианты: сказать Кёрли, что знает? Нет. Кёрли закроется. Найти Аню? Она запаникует. Сказать Свонси? Тот либо не поверит, либо начнёт допрос. — Блять, — шепчет Джимми. — Что мне делать? И вдруг — мысль. Не план. Не решение. Просто мысль, которая приходит из ниоткуда. «А что, если они все узнают? Не от Кёрли. Не от меня. Сами. Случайно. Так, чтобы никто не догадался, что Кёрли знал. Чтобы он остался в безопасности. Чтобы его не обвинили. Чтобы он понял, что я рядом.» Джимми замирает. Сердце бьётся быстрее. Он садится прямо. «Я могу это сделать. Я знаю, где хранятся коробки. Я знаю график. Я могу подстроить так, чтобы кто-то их нашёл. Свонси. Или Дайске. Чтобы вскрыли, увидели, что внутри. И тогда они начнут задавать вопросы. И тогда вся правда выйдет наружу. Но никто не узнает, что Кёрли знал. Потому что он не знал. Он просто был капитаном, который не заметил, что везёт дрянь. Да. Так и будет.» Он встаёт. Ходит по каюте. Мысли становятся чёткими. «Я сделаю так, чтобы Дайске нашёл коробку. Он любопытный. Он полезет, если что-то покажется странным. Я оставлю коробку в проходе. Слегка приоткрытой. Чтобы запах пошёл. Чтобы он заглянул. А потом… потом он расскажет остальным. И Кёрли просто скажет: «Я не знал. Я проверю, что это». И все поверят.» Джимми останавливается. Смотрит на свои руки. Они не дрожат. Они никогда не дрожат. — Но как Кёрли поймёт, что это я? — шепчет он. Вспоминается детство. Кёрли, который говорил: «Если тебе страшно — просто скажи «Ври». И я буду рядом». Джимми тогда не понимал, зачем это. Теперь понимает. «Я сделаю так, чтобы он узнал мой знак. Оставлю что-то. Что-то, что он сразу поймёт. Например… оставлю на коробке одну из своих вещей. Или…» Он замолкает. В голове — план. Не идеальный, но единственный. — Я сделаю это, — говорит он. — Я подстрою так, чтобы все узнали правду. Чтобы Кёрли остался в безопасности. Чтобы никто не знал, что он знал. И чтобы он понял: я рядом. Я с ним. Он садится обратно на койку. Берёт дневник. Открывает. Пишет: «Я придумал план. Не знаю, сработает ли. Но я должен попробовать. Кёрли не должен страдать из-за того, что он пытался защитить нас. Я сделаю так, чтобы правда вышла наружу. И чтобы никто не узнал, что он знал. Он дал мне знак. Теперь я дам ему свой. Он поймёт. Я знаю, что поймёт. Я не буду первым. Я просто буду рядом.» Закрывает дневник. Кладёт его в ящик. Смотрит на часы. Скоро утро. — Завтра, — шепчет он. — Завтра всё начнётся. Грузовой отсек. Глубокая ночь. Джимми пробирается между коробками. Он знает, где лежат те, с ополаскивателем. Он помнит тот сладковатый запах, который учуял ещё при загрузке. Джимми идёт медленно, стараясь не шуметь. В отсеке темно, только тусклые аварийные лампы разбрасывают длинные тени. Коробки громоздятся друг на друга, и среди этого хаоса он должен найти одну-единственную. — Где же ты? — шепчет он, оглядываясь. Он знает, что Свонси иногда проверяет груз ночью. Или Дайске может забрести, если не спит. Но он должен рискнуть. У него нет времени на ожидание. Он находит нужную коробку. Она стоит в углу, чуть в стороне от остальных. Джимми подходит ближе, приседает на корточки. Проверяет — она запечатана. Он оглядывается. Никого. Он берёт нож, разрезает скотч. Открывает крышку. Запах ударяет в нос. Приторный, химический, резкий. Джимми задерживает дыхание. Внутри — бутылки. С названием компании. «Ротомойка». Он смотрит на них, и внутри поднимается что-то тёмное. Злость. Не на Кёрли. На себя. На этот корабль. На эту дрянь, из-за которой Кёрли режет себя по ночам. — Только ради этого, — шепчет он. — Ради этого он режет себя. Он достаёт одну бутылку. Ставит её на видное место — так, чтобы она выглядела случайно выпавшей. Отодвигает коробку чуть вперёд, чтобы она бросалась в глаза. «Дайске заметит, — думает он. — Он любопытный. Он подойдёт. Он заглянет. И тогда всё начнётся». Джимми замирает. Он смотрит на бутылку и вспоминает, как Кёрли в детстве делал жест: клал руку на плечо и сжимал два раза. «Я рядом». Джимми тогда не понимал, зачем это. Теперь понимает. — Я тоже оставлю знак, — шепчет он. — Чтобы ты знал. Что это я. Он поворачивается, чтобы уйти. И слышит шаги. Кто-то приближается. Джимми замирает, прижимается к стене. Не дышит. Из темноты выходит Дайске. Он зевает, трёт глаза. Видит бутылку. Останавливается. — Это что? — шепчет он. Он наклоняется. Поднимает бутылку. Оглядывается. — Кто-то здесь? Джимми сжимается в тени. Дайске смотрит по сторонам, но не замечает его. Пожимает плечами. Берёт бутылку и уходит. Джимми выдыхает. Он не знает, сработает ли план. Но он сделал всё, что мог. Он идёт к себе в каюту. Садится на койку. Смотрит в стену. «Теперь всё зависит от тебя, Кёрли, — думает он. — Ты должен понять. Должен увидеть, что кто-то был там. Должен догадаться, что это я». Он не знает, что будет дальше. Но он знает: он сделал выбор. Не убивать. А быть рядом. — Завтра, — шепчет он. — Завтра я скажу тебе. Не словами. Жестом. Продолжение следует...