Про Сичэня

Как-то Вэй Ин поднял вопрос о том, чтобы они покинули Гусу, но Ванцзы только покачал головой. Как в детстве, когда мать их покинула, и как после смерти Вэй Ина, так теперь, после случившегося в храме Гуаньинь, братья много проводили времени вместе. Ванцзы не хотел оставлять старшего брата. «В моей одиночной медитации он был мне единственной опорой». Так Ванцзы сказал и дяде, когда Сичэнь попросил заменить себя на ночных охотах. Предводителю клана нельзя отказываться от долга и правил, так что дядя долго возмущённо тёр бороду и фыркал, но в итоге возражать не стал. Ванцзы было неловко за свое очевидное счастье. Сичэню было интересно, перетекает ли радость, как в сообщающихся сосудах, от одного человека к другому? Он надеялся, что нет. Иначе через его разбитое сердце вся радость Ванцзы слилась бы в никуда, лишь на секунду смягчив острые углы. Лишь горечи становилось больше, ведь теперь Сичэнь знал каждой частицей души, через что прошёл младший брат, когда-то потеряв Вэй Ина. Шестнадцать лет — а так быстро, думал он. Для Сичэня — хорошие годы, спокойные, даже умиротворённые. А для Ванцзы было иначе. Жизнь отыграла инверсию — они поменялись местами. Годы младшего брата спасало отрицание, он непоколебимо ждал возвращения Вэй Усяня. Это вряд ли сказалось на его, Вэй Ина, воскрешении, но точно послужило щитом для психики Ванцзы. Он верил и был вознагражден. Лань Сичэню, в отличие от младшего брата, упрямства ждать новой встречи с умершим не досталось. Он ждал только одного — когда станет легче. Сичэнь был рассеян и несобран. При помощи медитации в ледяной воде озера ему удавалось очистить голову. В первые секунды после того как он открывал глаза, мир был чистым и ясным, но вскоре снова опускал на исхудавшие плечи тяжесть и боль. Зато игра на гуцине приносила какой-никакой покой. Потому он стал чаще тренировать игру. Брался за сложные мелодии — те, на которые не решались даже брат и дядя. Спотыкался о струны, начинал заново строку, страницу, уходил посередине лада на несуществующую репризу. Сидел до ночи, а ночью — до утра. Иногда он обнимал инструмент, прислонял ухо к нижней деке, закрыв глаза. Дерево отдавало звук от самых незначительных колебаний струн. Неровные вибрации затихали в Сичэне. Как-то, обнявшего гуцинь и так и уснувшего сидя, дядя разбудил его, забирая инструмент прямо из онемевших рук. Спина тут же ослабла без каркаса и опоры. Оказалось, без гуциня не получалось даже сидеть. Сичэнь не разжал пальцев, смутив старика очередным непослушанием. — Отпусти, пожалуйста. Тот потемнел лицом, но не ушёл, удерживая гуцинь за деку. — Отпусти. Иначе я развалюсь. Гуцинь потяжелел, оставшись на руках. Но дядя так и не двигался с места. Пришлось сказать, что он сейчас пойдёт спать, что ему нужно ещё немного времени. Совсем немного — так он сказал. Дядя потёр бороду, завел руки за спину и притворился, что ущел, а не застыл за фусумой. Он не мог заставлять дядю переживать ещё больше. Сичэнь отложил неровно гудящий гуцинь на стол и подумал, что у него опять отбирают самое ценное, а ему остаётся только смириться. Отношения со стороны часто совсем непонятны или не видны вовсе. Жизнь так устроена, что никто не держит свечей. Даже сама пара слепа во тьме страсти и близости, ведь оба с нетерпением задувают свечу. Сичэнь же думал, что ему не нужно большего света, чем тот, что он видел в своём друге. В этом и были хороши последние шестнадцать лет. Только если Ванцзы понимал, а, может, ещё и ненароком подсмотрел. Теперь кругом была неизвестная кромешная мгла. Народ без устали продолжал полоскать жизнь Гуанъяо. Разобрать, что из долетающей грязи — правда, не было никакой возможности. Сплетни срастались, распадались, вновь сливаясь все в большую чушь. Хотя Сичэнь судить не брался. Он больше не доверял своей интуиции. Много лет он верил, что А-Яо — прекрасный, удивительный человек, а кривотолки — лишь неотъемлемая тень за спиной у действительно выдающейся личности. Память подкидывала причины тогдашней уверенности. Мысли оборачивались сновидениями. Они словно опиум приносили облегчение и забытье. Но сквозь сладкий и редкий сон проступала правда. Сичэнь подносил ладонь к груди, пытаясь удержать измученное дневными пытками сердце. Так привычно его ушей коснулся вкрадчивый и спокойный голос А-Яо: — Чего это ты разволновался? Ты же один из Нефритов, где твоё благородное спокойствие, Цзэу-цзюнь? – Он улыбался прямо в губы Сичэню. Может и не было причин верить, ни одной. Кроме самого Гуанъяо, который пододвинулся ближе, когда на его пальцы опускалась ладонь. Сичэнь и теперь чувствовал под своей рукой ту небольшую нежную кисть. Маленькое солнце прикосновения грело грудь. И сердце заходилось сильнее. Тепло разбегалось по телу, но, поднявшись к горлу, перехватило его, как тонкая невидимая леска. — А-Яо… — позвал он, не отрывая глаз. — Что ты наделал? Рука на груди дрогнула, но Сичэнь удержал её. — У меня не было выбора… — прошептал Гуанъяо. — Лучше расскажи мне. — Что рассказать? — сквозь дрожащие приоткрытые веки Сичэнь увидел улыбку. Через миг наступила тёплая тьма и звук поцелуя. — Ты можешь рассказать мне всё. — Не могу, мне нужно понять, я никак не могу понять… — Сичэнь слышал, как невидимая леска мешает ему говорить. Голос его дрожал. Слова и чувства теснились, готовые вырваться потоком. Гуанъяо вдруг сжал кулак, ткань заскрипела между пальцев. — Надо было раньше думать! Ты не дал мне и шанса на жизнь Там, где было тепло, заледенело и схватилось инеем. Кулак расправился в ладонь. Гуанъяо с силой толкнул его в грудь. Сичэнь полетел в пустоту вместе с разбившейся коркой льда. — Брат! — перед ним возник Ванцзы. В глазах младшего брата билось беспокойство. — Ты упал. Как он мог так забыться в медитации, что упал? Когда пришёл брат? Сичэнь попытался унять мелко дрожащие руки, но озноб сотрясал его до костей. Лань Джань помог ему сесть. Рядом на полу лежал Лебин, слепяще белый в полумраке комнаты. Сичэнь отвёл взгляд. — Брат, я не могу удержать равновесие. Ни в душе, ни в теле. Ванцзы тоже сел. Лицо его старшего брата не было настолько уставшим и несчастным даже после сожжения Облачных Глубин. Потому, помолчав какое-то время, он сказал: — Вернись к флейте. Сичэнь поднял на брата глаза. Ванцзы был предельно серьёзен, но в нём не было ни осуждения, ни жалости. Сичэнь мягко и горько улыбнулся. — Я смогу в неё только кричать. Из этого не выйдет мелодии. — Музыка может быть любой, — ответил он спокойно, — иногда и криком. Она поможет найти гармонию. И обрести равновесие. Сичэнь закрыл глаза. Прохлада вечернего воздуха смешалась с мелодией гуциня, которую заиграл брат. Но сколько бы утешения ни пыталось проникнуть в его тело через звуки, Сичэнь продолжал видеть человека, который вызывал в нём все доступные человеческому существу переживания. Глаза А-Яо, оправдания А-Яо, кровавое пятно в самом центре пиона. Как будто случившееся в храме происходило с ним прямо сейчас. Голова Сиченя поникла. Накатывающие волны отчаяния не давали и кратчайшей передышки. В какие-то моменты получалось следовать за игрой гуциня. Ванцзы играл очень долго, а может это только чудилось. В уголке души теплилась благодарность к брату, потому Сичень торопился выровнять дыхание и хоть как-то упорядочить поток энергии. Но дыхание снова сбивалось. И Сиченя крутило новой волной. Шоюэ в очередной, бесчисленный раз, погружался как в желтое сливочное масло – без усилия и сопротивления. Изумленный А-Яо взглянул сначала на меч, а потом… Из живота поднялась тошнота. — Я скучаю по нему, — вырвалось едва слышно. — По А-Яо. Стыд опалил Сичэня, и он сразу отвернулся, будто хотел спрятать эти слова. Но он правда невыносимо скучал хотя бы по тому, что мог не скучать по Гуанъяо раньше. По его ласковым улыбкам, по разговорам, по тому, что с ним можно было поделиться самыми разными словами, не стыдясь ни одного. Ванцзы же, верный своему характеру, не произнёс ни слов осуждения, ни утешения. Когда Сичэнь снова посмотрел на него, тот коротко кивнул. В вечерней прохладе комнаты, в шуме встревоженных ветром деревьев, жалобном поскрипывании двери Ванцзы оставлял брату право на чувство. Потом Ванцзы помог подняться и выйти во двор. На ветру, подвешенный к углу крыши, звякнул колокольчик, отгоняя зло. В Облачных Глубинах настала ночь, и по правилам дядя давно мог наказать племянников за «несоблюдение режима». Ванцзы проводил брата до покоев. В дверях, уходя, он обернулся: — На следующей неделе будет ночная охота. Мы с Вэй Ином надеемся, что ты присоединишься. Сичэнь кивнул. Последние две охоты в Гусу были пропущены; игнорировать охоту с ведущими кланами его положение лидера Гусу Лань совсем уж не позволяло. Не говоря уже о том, что дядя с каждым днём всё чаще выпучивал глаза и остервенело тёр бороду, когда старший племянник отказывался от очередной порции еды. На недавнем собрании Сичэнь вовсе перепутал даты и места предстоящих охот. Пора было взять себя в руки. Сичэнь не имел понятия, как у него может это получиться, но пришло время возвращаться к обычной жизни. — Не волнуйся, Ванцзы. Я буду в форме. Младший брат бросил взгляд на оставленный на столе Лебин, который сам же туда положил минутой ранее, и, поклонившись, ушёл. Рядом с нефритовой флейтой стояла курильница. Сичэнь долго смотрел на вившуюся из неё ленточку белого дыма. Она дрожала и расходилась невидимым облаком в комнате. Лебин рядом всё так же казался слишком мёртвым и гладким. Сичэнь вдохнул аромат успокоительных трав. «Это просто холодный камень, — говорил Гуанъяо, заботливо поправляя ленту в волосах Сичэня, — но ты извлекаешь из него истинную красоту, когда играешь. От неё-то сердце и душа исцеляются». Тогда он перехватил его руку и поцеловал ладонь. В зрачках Гуанъяо засверкали искры, а из ладони шёл тёплый сладкий аромат. Сичэнь закрыл глаза. Сон принял его, заполненный запахами мелиссы и лаванды. «Может, Лебин — каменный, но я-то — нет».