День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Драко спасался бегством от самого себя, урвав лишь несколько тревожных часов тяжёлого забытья в жёстком кресле, чья безжалостная обивка лишь усугубляла саднящую боль.       На скорую руку восстановив разрушенную магическими выбросами спальню, он не стал дожидаться пробуждения Гермионы, боясь продемонстрировать ей свою физическую и ментальную уязвимость, и растворился в холодных коридорах, почти бесшумно проскользнув за дверь, словно бестелесная тень, неумолимо гонимая собственным внутренним кошмаром.       Вчерашняя невероятная, совершенно обескураживающая перемена в настроении Гермионы первоначально парализовала его волю, оставив в состоянии ступора, лишив способности рационально мыслить.       Они сидели за грубым деревянным столом, разделявшим их словно невидимая баррикада, механически поглощая безвкусную пищу и обмениваясь нарочито сухими, натянутыми фразами, за которыми скрывалась целая бездна невысказанных эмоций; но затем воздушное пространство гостиной разорвал её вопрос, пронзительный и безжалостный, подобно режущему удару незримого клинка Сектумсемпры: она прямо спросила, считал ли он её когда-либо тем самым отвратительным, уничижительным словом, определяющим чистоту крови.       В этот самый миг, когда время, казалось, замедлило свой бег до тягучей патоки, ему хотелось взорваться, разнести в щепки этот проклятый стол, ворваться в её личное пространство, грубо схватить её за плечи, прижать к себе до хруста костей и исступлённо кричать, требуя, чтобы она никогда, больше ни при каких обстоятельствах не смела произносить это омерзительное слово в его присутствии.       Однако вместо этой дикой ярости Драко сумел лишь хрипло задать ей свой собственный, мучивший его на протяжении долгих бессонных ночей вопрос, обнажающий его собственные страхи. И вот ответ, последовавший за этим коротким диалогом, произнесённый тихим, обезоруживающе искренним шёпотом, заставил его ещё долго сидеть в абсолютном оцепенении, немигающе всматриваясь в липкую, удушливую темноту остывшей комнаты.       Она искренне призналась, что больше не видит в нём безвольного приспешника Тьмы.       Его израненная, истерзанная постоянным ожиданием смерти душа отказывалась принимать эту информацию, а мозг, доведённый до критического предела пытками, отчаянно искал подвох в этой спасительной лжи, убеждая себя в невозможности подобного милосердия.             Он категорично решил для себя, выстроив новую ментальную баррикаду, что Грейнджер говорит эти слова исключительно из холодного расчёта, желая усыпить его бдительность и расположить к себе, потому что её единственной целью остаётся побег из этого богом забытого места, и она по-прежнему не испытывает к нему ни малейшего доверия.       Его рука подрагивала мелкой, неконтролируемой дрожью, выдавая тяжкие последствия воздействия Круциатуса, который окончательно истощил его физические резервы, превратив мышцы в натянутые до предела струны. Он лишь с ожесточением сжимал кулак, глубоко впиваясь короткими ногтями в чувствительную кожу ладони, физической болью наказывая себя за эту предательскую слабость собственного тела; уродливое клеймо Метки на предплечье жгло уже не так невыносимо, извиваясь привычной болью, с которой он за долгие дни научился сосуществовать, собирая волю в кулак для продолжения своей жалкой борьбы.       Гораздо более пугающей и неконтролируемой проблемой оказался его собственный магический резерв, который начал дико резонировать с пространством, вибрируя, словно обезумевший камертон, предвещающий скорую катастрофу.       Направленные заклятия бесконтрольно рикошетили, с треском отлетая в самые непредсказуемые стороны, оставляя глубокие подпалины на деревянных поверхностях; прошлой ночью, когда он, желая немного согреть промёрзшее помещение, попытался добавить дров в камин и вызвать лёгкую искру, пламя в долю секунды взревело голодным зверем, взметнувшись почти до самых почерневших балок потолка, грозя уничтожить их единственное убежище. Лишь железный самоконтроль помог ему обуздать стихию и не спалить этот ветхий дом до основания.       Эта нестабильность не ограничивалась лишь его личными выбросами; сама древняя магия дома, которая по всем законам архитектурных чар должна была служить надёжным и непоколебимым щитом, начала вести себя непредсказуемо, извращённо и откровенно враждебно по отношению к своим временным обитателям.       Согревающие чары, наложенные на стены, спадали с пугающей скоростью, впуская внутрь колючий морозный воздух, необходимые предметы быта материализовались с раздражающей задержкой, будто само строение злорадно издевалось над его беспомощностью, а старинные фолианты могли бесследно растворяться прямо с запылённых полок, вызывая у Драко приступы ярости, заставляющей его сжимать челюсти до зубного скрежета.       Он был абсолютно уверен, не питая никаких иллюзий, что зловещая трещина, змеёй проползшая вчера по несущей стене, являлась лишь предвестником грядущего, неизбежного обрушения их хрупкого мира.       Гермиона, эта невыносимая, упрямая Грейнджер, посмела говорить с ним о каком-то призрачном счастье, словно это понятие всё ещё существовало в их исковерканной реальности; так вот, каким он, по её наивному мнению, должен был внезапно стать — счастливым, забывшим о крови на своих руках.       Тяжело перешагивая через колючие, заледеневшие сугробы, царапающие кожу сквозь плотную ткань брюк, он целенаправленно направлялся к застывшему озеру, вымарывая из своего сознания эти издевательские, сладкие мысли о невозможном покое. Счастье для него безвозвратно умерло целую вечность назад, захлебнувшись в крови на мраморном полу Мэнора под безжалостными ногами Волдеморта, и эта иссохшая, мёртвая концепция не подлежала никакому, даже самому изощрённому магическому воскрешению.       Драко резко остановился у самого края водоёма, тяжело опираясь руками о колени, и наклонился вперёд, пристально всматриваясь в непроницаемую толщу зимнего льда.       Замёрзшая поверхность оказалась поразительно, неестественно прозрачной, однако из-за глубины водоёма она отдавала сине-серым напоминая старинное, покрытое патиной времени зачарованное зеркало, таящее в себе древнее проклятие. Чем дольше он вглядывался в эту гипнотическую бездну, не в силах оторвать взгляд, тем отчётливее сквозь мутную пелену начинали проступать очертания, заставляющие его сердце биться о рёбра с игривой частотой.       С трудом подавив приступ тошноты, Драко дрожащими пальцами извлёк из кармана палочку, хрипло прошептал Люмос и приставил светящийся кончик прямо к глади льда. В этот же миг под ледяным панцирем, словно за стеклом музейной витрины, предельно ясно проступили двигающиеся человеческие фигуры, разыгрывающие безмолвную трагедию.       Картинка постепенно наливалась красками, обрастая пугающими деталями, и то, что открылось его расширенным от шока глазам, заставило мужественные черты его лица исказиться от ужаса, а самого его свалиться навзничь в колючий снег, хватая ртом ледяной воздух.       Волдеморт корчился в предсмертной агонии, его змееподобное лицо распадалось на куски, и причиной этой гибели служил зелёный луч, сорвавшийся с кончика палочки самого Малфоя; он собственными руками выпускал убивающее проклятие прямо в грудь Тёмного Лорда, наслаждаясь моментом возмездия.       Мгновенно вскочив на ноги, движимый инстинктом самосохранения и нарастающей паникой, Драко с яростным рыком швырнул Бомбарду прямо в центр ледяного зеркала, желая уничтожить это богомерзкое видение. Поверхность водоёма жалобно затрещала, покрываясь паутиной глубоких разломов, и с хрустом раскрошилась, рассыпаясь сотней звенящих, острых осколков, разлетевшихся в разные стороны; однако под этой разрушенной преградой не оказалось тёмной, всепоглощающей воды, вместо неё взору открылся лишь обычный, рыхлый снег, устилающий дно несуществующего озера.       Тяжело дыша, он поспешно опустился на колени и поднял дрожащими руками самый крупный, увесистый кусок льда, всматриваясь в его грани, ища логическое объяснение происходящему безумию. Обратная сторона осколка оказалась непроницаемо матовой, напоминающей густо запотевшее от тёплого дыхания стекло, и сквозь эту дымку вновь начали проступать образы, но на этот раз они несли совершенно иной, щемяще-тёплый характер: его покойная мать стояла величественно и прямо, слева от неё находилась Грейнджер с мягким, любящим взглядом, а он сам, совершенно спокойный и свободный от Метки, сидел между ними; они искренне улыбались, и каждая деталь окружающего интерьера кричала о том, что это была залитая солнечным светом гостиная его родного Малфой-мэнора, очищенная от скверны тёмной магии.       Лишь в этот момент, оказавшись в центре звенящего снежного безмолвия, где сквозь рваные раны чёрных туч на мгновение проглянуло бледное небо со слабо мерцающим вдалеке солнцем, его настигло леденящее кровь осознание масштабов произошедшего: он понял, какую именно древнюю, бесценную реликвию он только что собственноручно уничтожил, и чьи осколки сейчас обжигали его кожу — это было зеркало Еиналеж, скрытое под толщей фальшивого льда.       Ледяной кристалл сам выскользнул из его внезапно ослабевших пальцев, устремляясь вниз и сливаясь с остальными мерцающими фрагментами, которые, подчиняясь зову древней магии, начали кружить в воздухе, словно детали сложного, живого механизма, постепенно вставая на свои изначальные места.       Спустя несколько мгновений перед его потухшим взором вновь раскинулась абсолютно гладкая, цельная ледяная поверхность, однако теперь она не отражала ни страхов, ни желаний; лишь густая, вязкая, беспросветная темнота приветствовала его из глубины, словно сама магия артефакта оскорбилась его грубостью и приняла окончательное решение больше никогда не демонстрировать этому сломленному человеку картины его несбыточного счастья.       Остаток этого бесконечного, проклятого дня Драко провёл в неизменной позе, совершенно не ощущая ни пронизывающего до самых костей могильного холода, ни бичующего порывистого ветра, оставляющего микроскопические порезы на бледной коже его напряжённых скул, ни даже того, как его пустой желудок болезненно свело от невыносимо острого приступа голода. Его остекленевший взгляд был намертво прикован к обманчивой глади льда, пока он отчаянно всматривался в чёрную толщу, цепляясь за крошечную надежду увидеть ещё хотя бы один мимолётный раз те невыносимо желанные, недосягаемые очертания: аристократичное лицо любимой матери, тёплое свечение улыбки стоящей рядом с ним Гермионы и спокойные своды его собственного дома, где больше не властвует безумный, изуродованный тёмной магией Реддл, где ледяное дыхание смерти не щекочет затылок при каждом пробуждении, а липкое отчаяние не пожирает остатки его истерзанной души.       — Малфой! Какого чёрта!       Этот пронзительный, вибрирующий от неподдельного ужаса и ярости женский крик, принадлежащий невероятно злой и до смерти перепуганной Грейнджер, бесцеремонно ворвался в его гипнотическое оцепенение, грубо вырывая его сознание из спасительных грёз обратно в суровую, беспощадную реальность зимнего леса.       — Грейнджер?       Он недоумённо, почти отстранённо посмотрел на её тяжело вздымающуюся грудь и покрасневшее от бега лицо, воспринимая её фигуру сквозь призму мутного сознания словно ещё одно странное, навязчивое видение, порождённое его уставшим разумом.       — Что ты здесь делаешь, чёрт возьми?       Вместо словесного ответа, который он ожидал услышать, последовала хлёсткая, оглушающая пощёчина; удар её маленькой, но удивительно тёплой, обжигающей живой кровью руки пришёлся прямо по его заледеневшей щеке, высекая снопы искр перед глазами и возвращая чувствительность парализованным нервным окончаниям.       — Какого чёрта ты творишь, Малфой?! Почему ты, окоченевший, как труп, сидишь здесь?! Ты весь в снегу, ты, проклятый идиот, ушёл, ничего мне не сказав, оставил меня одну, уже ночь!       Драко, пошатнувшись от силы удара, поспешно осмотрелся вокруг, фокусируя зрение на окружающей действительности; высокое небо оказалось плотно затянуто свинцовым, беспросветным полотном, а снег валил огромными, тяжёлыми клочьями, медленно и угрожающе бесшумно оседая густыми шапками на её спутанных волосах и его собственных заледеневших плечах.       Он физически не мог произнести ни звука, его пересохшее горло свело спазмом, а взгляд вновь и вновь, повинуясь неведомой, непреодолимой силе магнитного притяжения, возвращался к мёртвому льду, ища в нём спасения.       Гермиона, заметив эту нездоровую одержимость, удивлённо и крайне настороженно проследила за направлением его глаз, и спустя одну невероятно долгую, напряжённую секунду осознания её звенящий голос сорвался в истеричном выкрике:       — Ты знаешь, что это?!       Он лишь кивнул, словно деревянная марионетка с перерезанными нитями, всё ещё неотрывно, следя за мрачной, зовущей мглой, скрытой глубоко под ровной ледяной гладью.       Гермиона грубо схватила его покрытое инеем лицо в свои дрожащие от холода и адреналина руки, насильно поворачивая к себе и проникая пытливым взором в самую глубину его расширенных, потерявших осмысленность серых глаз, пытаясь найти там остатки разума.       — Сколько ты в него смотрел?! Драко, ответь немедленно, сколько времени ты здесь провёл?!       — Ты там улыбалась…       Эти слова он выдавил из себя с колоссальным трудом, каждое из них обладало физическим весом, раздирая промёрзшие голосовые связки, в то время как его единственным желанием было увидеть эту искреннюю, тёплую улыбку вживую, прямо здесь и сейчас, посреди этого ледяного ада.       Гермиона сильно тряхнула его за плечи, прилагая все доступные ей физические усилия в попытке вырвать его из лап ментальной ловушки и вернуть к жестокой реальности; она прекрасно понимала, что если этот упрямый идиот сейчас же не придёт в сознание, её собственных сил ни при каких обстоятельствах не хватит, чтобы дотащить его обмякшее, тяжёлое тело до безопасных стен дома сквозь стремительно набирающую силу снежную бурю.       Однако он продолжал смотреть на неё сквозь пустоту рассеянным, мёртвым взглядом человека, чья душа уже покинула телесную оболочку; она изо всех сил толкала его в грудь, срывала голос в хриплых криках, каждый раз до хруста в шейных позвонках отворачивая его голову от коварного артефакта, но он не демонстрировал ни малейшего проблеска осознанной реакции, лишь изредка, рефлекторно моргая покрытыми инеем ресницами, словно сломанная, брошенная хозяином кукла.       — Малфой, если ты сейчас же не придёшь в себя, я ударю тебя между ног! Её угроза растворилась в вое ветра, не возымев абсолютно никакого эффекта; он продолжал пребывать в состоянии кататонии, его разум намертво застрял в иллюзорном, безопасном мире зеркальных отражений, отказываясь возвращаться в пространство, где царят боль и смерть.       Сама Гермиона, не в силах сопротивляться древней магии, невольно скосила глаза в сторону опасного озера: с каждой неумолимо утекающей секундой морозная дымка под льдом размывалась, превращаясь в пугающе отчётливые, невыносимо манящие теплом образы взлохмаченного Гарри, смеющейся Джинни, неловкого Рона и её собственных родителей, чьи лица лучились покоем. Они все были абсолютно живы, здоровы и, что самое разрушительное для её психики, они были абсолютно счастливы.       Гермиона, стиснув зубы до боли в челюсти, резко отвернулась от этого ядовитого видения, хотя дикое, всепоглощающее желание опуститься на колени рядом с Малфоем и остаться здесь навсегда, греясь в лучах фальшивой любви, пересиливало все доводы здравого смысла. Она твёрдо знала, что это было чужое, мёртвое счастье, это было не её истинное желание, эта иллюзия не имела ничего общего с её сущностью и её жизненным выбором бойца.       Голос инстинкта самосохранения кричал о том, что ей следует немедленно развернуться и бежать, оставить эту пустую, замерзающую оболочку Малфоя здесь, спасаясь самой, пока кровь в её венах окончательно не превратилась в лёд, и как можно скорее мчаться обратно к спасительному теплу камина; он определённо не переживёт эту ночь, превратившись к утру в ледяную статую, но какая-то иррациональная, глубоко скрытая часть её души просто физически не могла позволить ей совершить подобное предательство.       Гермиона громко, по-детски всхлипнула, зажмуривая глаза и позволяя обжигающе горячим слезам проложить влажные дорожки по её покрасневшим, замёрзшим щекам; её задеревеневшие пальцы вцепились в плотную ткань его мантии на груди, она отчаянно сжимала шерсть, привставая на цыпочки, чтобы быть ближе к его лицу, ища спасения от пронизывающего холода в близости его тела.       — Драко, пожалуйста, мне холодно, пошли… Драко, ты меня слышишь? Мы здесь замёрзнем, я умираю от холода. Драко…       Она непрерывно плакала, роняя слёзы прямо на его обледенелую одежду, совершенно не понимая природу своего собственного отчаяния, и в полном бессилии положила свою отяжелевшую голову ему на широкое плечо, ища защиты; внезапно, словно повинуясь древнему инстинкту, его сильные руки неуверенно, но крепко обняли её дрожащую фигуру, даря ей такую необходимую, жизненно важную частичку сохранённого тепла.       — Грейнджер…       Его голос прозвучал над самым её ухом, это имя было произнесено с такой неожиданной, немыслимой для него лаской и мучительным, щемящим трепетом, что её собственное сердце болезненно сжалось, пропустив удар.       — Я знал, что ты явь.       Она резко, словно от удара током, отстранилась от его груди, отчаянно и грубо хватая его за заострившиеся, мужественные скулы, обтянутые бледной кожей, стремясь окончательно вернуть его сознание к себе, зацепить его за реальность.       — Малфой, очнись! Мы замёрзнем, нам немедленно нужно уходить!       Его глаза, ещё секунду назад отчуждённые, пустые и принадлежащие мертвецу, внезапно сфокусировались, став пронзительно ясными, перепуганными и глубокими, с тонкой, едва уловимой светящейся белой каймой у самого края расширенного зрачка, выдающей мощнейший выброс адреналина.       — Грейнджер?!       Окончательно придя в себя, он начал бешено осматриваться по сторонам, оценивая масштабы катастрофы и инстинктивно прижимая её тело ещё ближе к себе, пытаясь защитить её от шквалистого, безжалостного ветра; снежная буря усилилась до такой степени, что острые, как бритва, ледяные крупинки буквально оставляли микроскопические кровоточащие раны на всех открытых участках их замёрзшей кожи.       Драко отчётливо слышал сквозь рёв стихии её сдавленные, полные боли всхлипы и тихое, похожее на молитву бормотание, срывающееся с посиневших губ: «Не уходи…»       — Нам нужно идти. Сейчас же!       Он сделал первый, неуверенный, твёрдый шаг в сторону густой чащи, но не ослабил хватки, всё ещё собственнически и крепко прижимая её дрожащее тело к своему боку; ловким движением он отвернул широкую полу своей тёплой мантии, полностью укрывая Гермиону от пронизывающих порывов ветра, создавая для неё крошечный кокон безопасности.       Негнущимися пальцами он извлёк палочку, пытаясь наколдовать самые базовые защитные и согревающие чары, однако его магия, истощённая артефактом и нестабильностью, пульсировала так слабо, что голубоватые искры таяли в морозном воздухе в то же мгновение, едва успев сорваться с кончика древесины. Они медленно брели по темнеющему лесу, сгорбившись под тяжестью стихии, и каждый шаг давался с невероятным трудом, в то время как Драко был готов собственными руками вскрыть себе горло от раздирающего чувства вины — ведь именно из-за его слабости и одержимости призраками прошлого она оказалась в этой смертельной ситуации.       Он пристально осматривал окружающий пейзаж, сквозь пелену снега пытаясь узнать ориентиры местности: по его расчётам, до спасительного тепла дома им предстояло пробираться не менее получаса при условии нормальной погоды, а сейчас, когда каждый сугроб норовил стать их могилой, он был абсолютно не уверен, не замёрзнут ли они насмерть, превратившись в ледяные статуи, прежде чем доберутся до порога.       Однако существовал альтернативный более рискованный план: можно было изменить маршрут и пойти в противоположную сторону, туда, где глубоко под землёй располагалась известная ему термальная пещера, до которой было значительно ближе.       — Ты можешь идти?       Гермиона кивнула в ответ; они упорно продолжали свой путь, в то время как древний лес всё более сгущался вокруг них, чёрные стволы подступали вплотную, заставляя их расцепить объятия и идти строго по одному, протискиваясь между узкими, угрожающими проходами промёрзших крон гигантских сосен.       Внезапно позади него раздался резкий, пугающе громкий треск ломающегося дерева, за которым последовал пронзительный, полный боли женский крик; Драко молниеносно обернулся, выхватывая палочку, и с ужасом увидел, как Грейнджер, неловко зацепившись ногой за скрытую под толстым слоем снега корягу, рухнула лицом вперёд и теперь, стоя на коленях в снегу, в исступлении била сжатым кулаком по белому насту, не в силах сдержать стоны боли. Он преодолел разделявшее их расстояние и осторожно, стараясь не причинить вреда, попытался помочь ей подняться на ноги, но при малейшей опоре на повреждённую конечность она закричала ещё громче, срывая голос от невыносимой агонии.       — Моя нога, чёрт!       — Схватись за меня!       Драко почти рычал, отчаянно пытаясь перекричать оглушительный вой беснующегося ветра; Гермиона, превозмогая боль, обхватила ледяными руками его крепкую шею, и он, надёжно приподняв её за бёдра, без видимых усилий прижал её тело к своей груди, упрямо продолжая путь сквозь сугробы и не позволяя себе сбавить взятый высокий темп, несмотря на горящие от напряжения мышцы.       После долгой борьбы со стихией они наконец спустились по скользким камням в скрытую пещеру, где густой, влажный жар, исходящий от бурлящего термального источника, тут же властно обдал их замёрзшие тела, даруя спасительное, почти болезненное в своей интенсивности тепло.       Аккуратно и бережно усадив Гермиону на один из широких, отполированных водой гладких камней у самой кромки воды, Драко, не теряя ни секунды, опустился на колени и немедленно принялся расстёгивать заледеневшие шнурки её промокшего ботинка, в то время как она, совершенно обессилев, откинулась спиной на холодную стену пещеры, тяжело, прерывисто дыша открытым ртом.       — Я думала, мы умрём.       Эти простые, тихие слова резали его без ножа по живому, многократно усиливая и без того разъедающее душу чувство вины за собственную глупость. Осторожно сняв обувь, он осмотрел повреждение: нога Гермионы сильно опухла в районе лодыжки, кожа натянулась и уже приобретала пугающий, налитой кровью фиолетово-чёрный оттенок, свидетельствующий о серьёзной внутренней травме.       — Чёрт, перелом?       — Не думаю, скорее сильное растяжение.       Она ответила на удивление спокойно и собранно, слегка наклонившись вперёд и профессионально осматривая собственную травму, полностью игнорируя боль. Несмотря на своё состояние, она вновь, как строгий наставник, терпеливо показывала ему сложные движения палочкой, чётко и с расстановкой проговаривала нужные латинские формулы целебных чар и даже находила в себе силы слабо бить его по рукам, когда он, сбиваясь от волнения, выполнял что-то неправильно; однако, собрав всю свою волю, магию и концентрацию в единый кулак, он всё-таки сумел направить поток энергии в нужное русло и залечить её повреждённую ногу, наблюдая, как спадает отёк.       Тщательно проверяя результаты своей кропотливой, ювелирной работы, его длинные, чувствительные пальцы случайно, скользнув по влажной коже, коснулись уродливого, длинного шрама, который брал своё начало у самых пальцев ноги, а его рваный конец уходил куда-то высоко вверх, скрываясь под плотной тканью мокрых штанов; структура рубцовой ткани явно говорила о том, что это был след от проклятия, и он совершенно не выглядел старым.       — Кто тебе его оставил?       Гермиона медленно, почти равнодушно вскинула хрупкими плечами, на одно короткое мгновение погрузившись в мрачные воспоминания прошедших боёв.       — Я не уверена, всё происходило слишком быстро, но заклинатель был очень похож на Гойла-старшего.       Драко хищно свёл светлые брови на переносице, его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном на впалых щеках.       — А остальные?       Он задал этот вопрос ровным голосом, в котором не было ни капли сочувствия, но который не обещал ничего хорошего тем, кто посмел причинить ей вред. Гермиона лишь тихо хмыкнула, ухмыляясь одним уголком обветренных губ, словно её искренне забавляла его реакция, и она намеренно дразнила в нём зверя.       — Тебе составить подробный алфавитный список? Убьёшь каждого из них ради меня?       Он резко, как от пощёчины, отвернулся в сторону тёмной воды; нет, прямо сейчас он никого не убьёт, он физически не сможет этого сделать, пока находится здесь, беспомощно запертый в этой магической клетке, это было жестокой правдой. Но если они когда-нибудь выберутся из этого кошмара, если он непостижимым образом останется живым в грядущей бойне и если она, эта невыносимая женщина, милостиво позволит ему находиться рядом, он лично найдёт и методично, с особой жестокостью накажет каждого выродка, чьё грязное, тёмное заклятие когда-либо смело коснуться чистой кожи Гермионы Грейнджер.       Она мягко коснулась пальцами его жёсткого подбородка, заставляя повернуть голову и привлекая его рассеянное внимание к своему лицу.       — Одну ты уже убил, — прошептала она почти в самые его губы, её карие глаза были до краёв наполнены сложной, абсолютно неразгаданной эмоцией, в которой смешались благодарность, страх и принятие, — мне этого более чем достаточно.       Он лишь тяжело, отрывисто кивнул в знак согласия, поспешно переводя пылающий взгляд на спокойную, густо парящую поверхность воды термального источника, не в силах выносить напряжение её взгляда.       — Ты очень замёрзла, — хрипло констатировал он, отчаянно пытаясь перевести разговор в безопасное, бытовое русло, — вода достаточно горячая, ты можешь искупаться и согреться.       Гермиона молча согласилась лёгким кивком головы, ведь ей ещё в их прошлый визит нестерпимо хотелось сбросить грязную одежду и нырнуть с головой под обжигающе горячую воду, позволив себе хотя бы на один краткий миг забыть обо всём окружающем их непрекращающемся ужасе войны; она поспешно, не стесняясь его присутствия, скинула тяжёлое мокрое пальто и слои промокшей одежды, оставшись стоять на камнях лишь в тонком нижнем белье, облепившем дрожащее тело.       Драко мгновенно, словно ошпаренный, отвернулся спиной к озеру, уставившись немигающим взглядом в неровную каменную стену пещеры, сжимая кулаки и прилагая титанические усилия, пытаясь сохранить жалкие остатки своего окончательно пошатнувшегося самоконтроля, пока кровь с шумом приливала к вискам.       — Малфой, — её голос прозвучал удивительно ровно, спокойно и лишённым всякого ложного стыда, — боюсь, в нашем положении мне уже совершенно нечего от тебя скрывать.       Гермиона медленно, наслаждаясь каждым движением, вступила в тёмную воду, осторожно проходя дальше на глубину; нестерпимо горячая вода тут же болезненно обожгла её замёрзшие, покрытые мурашками руки и ноги, но именно это резкое, покалывающее чувство было ей сейчас так жизненно необходимо — это было осязаемое, физическое доказательство жизни, возвращающегося тепла и желанного очищения от въевшейся грязи и страха.       Услышав всплеск, Малфой всё-таки не выдержал и обернулся, но остался неподвижно стоять на каменистом берегу, напряжённо рассматривая причудливые сталактиты, водную гладь, свои собственные ботинки — что угодно, только не её обнажённые плечи; она же, казалось, совершенно забыла о его присутствии в пещере, полностью расслабившись в объятиях воды, закрыв глаза и позволяя отчаянию наконец-то покидать её измученное тело вместе с поднимающимся паром. Однако один единственный, не дающий покоя вопрос всё-таки намертво засел в её голове, настойчиво требуя немедленного ответа.       — Что именно ты там увидел?       Она спросила это, не открывая глаз, и её звонкий голос гулким эхом разнёсся под сводами пещеры, отражаясь от влажных стен.       — Ты с такой уверенностью говорил, что я там улыбалась.       — Да, ты улыбалась, потому что я убил Волдеморта.       Он ответил быстро, сухо и почти не соврал ей в этот момент, но он не мог пересилить свою гордость и сказать ей вслух о том, что настоящей, истинной причиной её безмятежной улыбки в зеркале стал он сам, сидящий рядом с ней на диване в качестве её партнёра.       — Спасибо тебе за то, что…       — Я просто не могла оставить тебя там умирать, — снова, с привычной резкостью перебила она его неловкую попытку выразить благодарность.       Оказывается, всезнающая Гермиона Грейнджер обладала пугающей способностью безошибочно предугадывать ход его самых сокровенных мыслей; она из раза в раз бесцеремонно перебивала его на полуслове, прямолинейно озвучивая то, на что у него самого критически не хватало духу, храбрости или банальной искренности.       — Ты же прекрасно осознаёшь, что если бы ты с детства не был обученным легилиментом, способным контролировать свой разум, ты бы окончательно и бесповоротно сошёл с ума перед этим зеркалом. Ты ведь пробыл там весь световой день, смотря в одну точку, я права?       И снова, с пугающей лёгкостью, она читала его, словно открытую, иллюстрированную книгу, бесцеремонно, но без злого умысла проникая сквозь его тщательно выстроенную ментальную защиту; он тяжело кивнул, признавая её правоту, всё же невольно, краем глаза наблюдая за плавными изгибами её фигуры, искажёнными толщей воды.       — Почему ты вообще решила, что я практикующий легилимент?       Драко поинтересовался с искренним любопытством, теперь уже прямо и пристально глядя на её раскрасневшееся от жара, мокрое лицо.       — Тебя индивидуально обучал Снейп, точно так же, как он пытался обучать Гарри; но даже не имея этой информации, я бы без труда узнала это сама…       Она медленно, грациозно начала выходить из воды на берег, совершенно не смущаясь его прямого взгляда, сильными движениями отжимая тяжёлые, мокрые волосы, с которых на камни стекали ручьи воды.       — Твои глаза, Малфой, они всегда выдают тебя с головой; и я более чем уверена, детально проанализировав твоё поведение, что твоя ментальная стена, защищающая сознание, — это огромная, холодная библиотека, где на бесконечных полках хранятся не пыльные книги, а твои собственные мысли и болезненные воспоминания, педантично рассортированные по алфавиту и скрытые от посторонних.       Гермиона уверенной, твёрдой походкой прошла к своей разложенной на камнях одежде, неторопливо натягивая плотную ткань прямо на всё ещё влажное, распаренное тело, в то время как Драко просто замер, уставившись пустым взглядом в булькающую воду, глубоко погружённый в обдумывание её поразительно точного анализа. Она безошибочно угадала абсолютно всё… хотя нет, это была не догадка, она именно знала это наверняка; но вот сама техника легилименции, её механизмы…       — Тогда позволь спросить, какая визуализация твоя?       — Догадался всё-таки о моих способностях?       Она плавно развернулась к нему, уже полностью одетая и защищённая слоями ткани, и неожиданно светло, искренне улыбнулась уголками губ.       — Огромное, глубокое озеро, где ледяная вода безжалостно уносит прочь все дурные мысли и поверхностные страхи, навсегда хороня в тёмных песках на самом дне лишь самое ценное и сокровенное. Абсолютно у каждого из нас глубоко внутри есть своя закрытая запретная секция или тайны мрачных глубин, но далеко не каждому встречному нужно об этом знать, так же как и не стоит фанатично скрывать это от тех, кто готов разделить эту ношу.       — Ты так сильно хочешь узнать мои грязные секреты, Грейнджер?       — Правда в конечном итоге освободит тебя от твоих цепей, Малфой; но сначала она жестоко встряхнёт тебя за плечи и наотмашь ударит по лицу, чтобы ты проснулся.       Она произнесла это заключение с такой непоколебимой, фундаментальной уверенностью, которая не оставляла пространства для споров.       Вернувшись под покровом наступающего вечера обратно в дом, когда снежная буря, бушевавшая с первобытной, неконтролируемой яростью, наконец-то начала затягиваться серой пеленой, и лишь после полного захода солнца на следующий долгий день ветер немного стих, перейдя в глухое завывание, картина, что предстала перед их уставшими глазами, оказалась невероятно мрачной и пугающей.       По всем несущим конструкциям и хлипким перегородкам змеились широкие, уродливые трещины, обнажающие гнилое нутро постройки; деревянные половицы, словно клавиши старого, варварски изуродованного пианино, были вывернуты в разные стороны, топорщась щепками и создавая гнетущее ощущение полного разрушения их единственного убежища.       Драко, движимый паникой, тут же принялся колдовать, выкрикивая восстанавливающие формулы и отчаянно пытаясь вернуть изувеченной комнате её прежний, стабильный вид, но все его усилия были тщетны: дом, словно живой организм, обезумевший от окружающего хаоса, категорически отказывался слушаться команд, он нарочно сопротивлялся потокам его магии, отторгая исцеление.       Гермиона крайне осторожно, ступая с грацией кошки между зияющими провалами в полу, прошла к своему старому продавленному дивану, небрежно, с нескрываемой усталостью скидывая промокшую, ставшую невыносимо тяжёлой верхнюю одежду прямо на пол по пути следования. Никакая горячая еда на столе традиционно не появилась, магия дома подарила им лишь единственную, одиноко стоящую чашку чёрного чая, которая уже давным-давно успела остыть до комнатной температуры; она безропотно взяла этот жалкий дар, делая несколько жадных глотков горькой жидкости, чтобы хоть немного увлажнить пересохшее, саднящее горло.       Тем временем Драко, оставив бесполезные попытки починить стены, быстрыми движениями разжёг в камине огонь и ещё очень долго, словно окаменев, стоял у него, неподвижно и мрачно глядя на жадное, пляшущее пламя, словно отчаянно искал в глубине огненных языков ответы на неразрешимые вопросы своего существования.       — Останься.       — Я не уйду…       — Я совершенно не об этом.       Услышав его хриплый голос, Гермиона, ни секунды не колеблясь послушно подвинулась на край дивана, освобождая ему достаточно места рядом с собой.       — Я просто больше не хочу быть одна в этой темноте, — тихо, но твёрдо призналась она, глядя на его напряжённую спину.       — Почему?       Этот короткий вопрос прозвучал обманчиво простым и бытовым, но для Драко, замершего у огня, он имел особую, мучительную, почти сакральную значимость, а для Гермионы он нёс в себе особую, гнетущую тяжесть грядущего осознания их истинного положения.       — Что с нами стало, Малфой?.. Я вынуждена была стать сильной, чтобы выжить, а ты стал жестоким, чтобы не сойти с ума, а больно нам сейчас абсолютно так же, как и раньше, когда мы были просто глупыми детьми.       — Ты всегда была поразительно сильной, — ответил он, и его баритон прозвучал с такой неожиданной, бархатной нежностью, что она вздрогнула.       Он всё-таки медленно подошёл и тяжело сел рядом с ней, с облегчением вытянув гудящие от напряжения длинные ноги и бессильно запрокинув светлую голову к потолку, мрачно и отстранённо замечая, как с балок сыпется пыль, и понимая, что свод тоже совсем скоро начнёт обваливаться кусками, логически завершая полное разрушение этого проклятого места.       — Мой отец собственноручно убил мою мать по прямому приказу Волдеморта прямо у меня на глазах, когда мы в отчаянии пытались сбежать из страны; затем Волдеморт без колебаний убил и моего отца за его слабость, а меня, как вещь, передал под полное попечение безумной Беллатрисе, чтобы она смогла вразумить меня пытками и научить истинному служению. Вы с Поттером уничтожили все его крестражи, лишив его бессмертия, и у Реддла появилась новая, абсолютно дьявольская в своей гениальности идея: он наконец-то понял, что чем физически и магически сильнее сосуд для осколка его души, тем сильнее становится он сам. Я, — он сделал долгую, мучительную паузу, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы и тяжело, со свистом выдыхая его через нос. — Я должен был стать его новым, живым крестражем. Я не жесток от природы, Грейнджер, я просто окончательно сломлен, растоптан, и больше всего на этом свете, больше жизни, я хочу собственноручно убить его.       Он резко замолчал, закрыв глаза и отсчитывая в уме бегущие секунды, потому что он прекрасно понимал: ещё немного, совсем немного тишины, и он неизбежно сорвётся в безудержный, истеричный рёв отчаяния, обнажая перед ней ту бездну боли, которую носил в себе всё это время.       — Ты так отчаянно хотела узнать мои секреты, — его голос упал до низкого, вибрирующего хрипа, пробирающего до костей, — вот тебе один из них, наслаждайся. И ты оказалась абсолютно права: этот секрет жестоко встряхнул меня, а затем с размаху ударил по лицу так сильно, как ты никогда не смогла бы ударить. Ты, чёрт возьми, всегда и во всём оказываешься права, Грейнджер; и я всей душой ненавижу это твоё качество, но ещё больше я ненавижу тот факт, что я слишком грязен и сломан, чтобы быть частью твоей светлой правды.       Гермиона сидела абсолютно молча, парализованная этой горькой, невыносимо жестокой правдой, обрушившейся на неё водопадом чужой боли; она внезапно осознала весь ужас их положения: они застряли не здесь, не в этом физически рушащемся пространстве иллюзорной безопасности, не в этом несчастном, гниющем доме на краю света.       Они намертво застряли друг в друге, слившись воедино, как два окровавленных осколка разбитого стекла, намертво склеенные дикой магией, войной и безвыходными обстоятельствами; и она сейчас совершенно не знала, должна ли она в панике бежать от этого осознания или принять его. Ведь несмотря ни на что, именно этот сломленный парень подарил ей защиту, согрел своим теплом, стал её физической опорой и вселил в её душу такое нежное, невероятно хрупкое чувство покоя; он буквально вершил её жизнь каждый день, а Гермиона просто добровольно позволяла ему это делать, полностью отказываясь от привычного сопротивления.       Он мог властно вести её за собой сквозь тьму, словно слепую, безвольную куклу, а она бы беспрекословно пошла следом, не задавая ни единого вопроса о конечной цели их пути. Сейчас ей было физически больно и невероятно тяжело признаваться самой себе в этих разрушительных чувствах, но она искренне ненавидит Орден с их фанатизмом, ненавидит Пожирателей с их жестокостью, всем сердцем ненавидит эту проклятую, безвыходную ситуацию, в которой они оказались заперты вместе, где они формально до сих пор находятся по разные стороны баррикад. Где она разбита потерей друзей, где он сломан предательством семьи; и где они всё больше, с каждым прожитым днём, неумолимо утопают друг в друге, погружаясь в эту зависимость неизбежно и совершенно безвозвратно.       — Я до сих пор не знаю, что из этого пугает меня больше, — прошептала она едва слышно, доверчиво прижимаясь горячей щекой к плотной ткани на его плече и закрывая глаза, — то ли то, что под маской монстра ты оказался такой же уязвимый, истекающий кровью человек, как и я, то ли то, что я отчаянно, больше всего на свете хочу в это верить.

***

      Озеро было, как всегда, холодным, тёмным, утопающим во мраке и таким знакомым. Ведь в первый раз она погрузилась в него вживую во время Турнира трёх волшебников. И с того самого момента всё её сознание было наполнено глубокими тёмными водами. Эфемерные, угрожающие русалки, которых она по памяти каждый раз воссоздавала вновь, не давали посторонним пробраться до самого дна. Но она знала брешь: они всегда позволяли увидеть лишь что-то одно, как и во время того испытания, что произошло несколько лет назад. Лишь один спасённый человек, лишь одно воспоминание или заметка её личного дневника.       Сквозь сон она погружалась глубоко под воду; здесь, во власти бога Морфея над всеми смертными и спящими, ей не нужно было дышать, а значит, можно было безопасно путешествовать по всем этапам своей жизни. Обычно во сне она вспоминала и перебирала воспоминания, но сегодня она упорно двигалась к самому дну, ко впадине, где не росли даже морские кораллы и цветы. Держа в руках свёрток пергамента, она сумела отодвинуть самый тяжёлый камень и похоронить свои мысли там, глубоко под толщей воды. Не потому, что хотела их забыть, а потому, что хотела сохранить и утаить ото всех, даже от самой себя.       «Я, Гермиона Грейнджер, хочу, желаю его. Драко Малфоя. Просто рядом, просто находиться с ним — и во время войны, и во время мира, и даже здесь, в разрушенном доме на краю мира».