The Last Fight

Гермиона

      Я не могу вспомнить, какой по счету шот текилы льется в рюмку передо мной, оглашая тем самым начало нового раунда. Очередного. Как говорит Пэнси, играть в алкогольные игры никогда не поздно, но во времена колледжа, когда ты достаточно молод, неприлично богат, до кончиков пят полон энергии и еще не сильно страдаешь похмельем на утро после вечеринок, — самое оно. Оспаривать ее точку зрения весьма затруднительно, когда все присутствующие здесь буквально подходят под каждую из перечисленных характеристик, особенно взяв во внимание факт того, что у Паркс сегодня день рождения. С именниками не спорят: их осыпают поздравлениями, дорогими подарками с пышными атласными бантами и высокоградусными тостами. Сегодня праздник девятнадцатилетия, проходящий под девизом «бери от жизни все». И я беру.       Делаю новый глоток запатентованного мексиканцами напитка, чтобы с улыбкой на лице продолжать принимать участие в глупом бинго, где за каждую выбитую позицию полагается влить в себя без сожалений сорок миллилитров «Ольмека Голд», а за каждые собранные три пункта в ряд — исполнить желание, загаданное никем иным, как самой виновницей торжества.       — Бинго, — негромко выкрикиваю я, прислоняя тыльную сторону кисти к влажным губам, а после, взяв в руки маркер, отмечаю галочкой очередной в строке по горизонтали квадратик.       — О, подружка! — хлопает в ладоши Пэнси. — Я загадаю тебе отличное желание.       — Мне уже страшно.        И это чистая правда. Паркинсон отличается особой идейностью, порой способной подвергать в ужас. Именно благодаря ее «желаниям» я сейчас смогла так быстро заполнить пляшущие перед глазами бинго-клеточки.        — Я хочу… — тягуче начинает она. — Хочу… — сладкий, будто облитый сахаром, голос едва слышен из-за громкой поп-музыки. — Я хочу, чтобы ты спустилась вниз и попросила того горячего бармена в коротенькой кожаной жилетке за стойкой слизать текилу с твоего живота. Дважды.       — Нет, — сразу же отвечаю я. Истеричный смешок рвется наружу вместе с выдохом. — Нет, Паркс. Ни за что.       — Но отказываться против правил!       — Но все же я не хочу позволять незнакомцу слизывать что-либо с моего тела, — парирую, откидываясь на спинку мягкого диванчика и скрещивая руки на груди. — Не сегодня.       — Уверена, тебе бы понравилось, — с наигранной обидой возражает Пэнси. Пухлая нижняя губа оттягивается вперед.       — И все же нет.       — Требую штрафных санкций, — врывается в наш разговор Тео, выпивая внеочередной алкогольный шот, щедро смазанный солью. Прозрачные капли пачкают уголки его рта и блестят под светом стробоскопов.       — Точно уверена, что хочешь отказаться от моего желания? — вновь спрашивает Паркинсон, хитро сощурив черные глаза. — Парни из сферы обслуживания, знаешь ли, обычно качественно работают языком, — мечтательно тянет она. — К тому же, Тео знает толк в извращенных наказаниях. Так что подумай как следует.       Черт.       Черт, черт, черт.       Я бросаю быстрый взгляд в сторону первого этажа, где за баром вполне себе красивый парень разливает по бокалам на тонкой ножке что-то очень похожее на «Космополитен». На мгновение даже задумываюсь о том, чтобы согласиться. Что, собственно, мне мешает? По большому счету, ничего: я рассталась с Роном около месяца назад и не планировала в ближайшее время начинать серьезные отношения, а также никогда чрезмерно не страдала ханжеством, но… чувство неправильности происходящего, согласись я сейчас на эту сомнительную авантюру с облизыванием и еще бог знает чем, так остро колется о внутренности, что я быстро откидываю эту идею в сторону. Привычка доверять собственной интуиции в действии.       — Скорее всего, я пожалею об этом решении… — говорю, на секунду прикрывая украшенные блестками веки. — Но да, я готова принять штрафные санкции от самого злого гения Сиэтла — Теодора Нотта, если это спасет меня сегодня от позора перед сотрудниками «Парадиза».       — Она твоя, — бросает Пенси, пьяно улыбаясь во все белоснежные тридцать два.       — О да, детка, — сразу же прижимая Паркинсон ближе к себе, ухмыляется Нотт. Он оставляет короткий, влажный поцелуй на ее щеке, а после скользит карими, заволоченными дурманом глазами прямо по моему лицу. Тео предупреждает и предвкушает одновременно. — С этого самого момента твое в последнее время любимое стоп-слово «порядочность» больше не действует, Грейнджер.       — Сколько драмы.       Пауза после этой фразы, брошенной в густой и дымный воздух, по ощущениям длится целую вечность. Никто не разрывает зрительного контакта, и я мысленно готовлюсь к худшему, но то, что слышу уже спустя мгновение, все равно становится чертовой неожиданностью:       — В эти выходные ты пойдешь с нами на бой и поставишь десять тысяч долларов на того, кого я назову.