Coffee, Denver and Jazz

      Интересно, сколько таких же студентов как я уже сидело под этим деревом во время ланча, подготавливаясь к зимней сессии? Хотелось бы верить в свою уникальность, но реальность была такова, что это место было излюбленным для всякого рода обожателей пикников и уединения. Я тяжело выдохнул и огляделся — вокруг сыпался мелкий, едва заметный снег. В Денвере начинает холодать.       В кампусе Денверского университета самым лучшим местом я счёл зону недалеко от мужского общежития: тут растёт много жёлтых сосен — уникального растения западных штатов. У этих деревьев невероятного оттенка кора — она отливает как жёлтым, так и красным. Я бы назвал этот цвет благородным медным — таким, когда медь ещё не окислилась и выглядит роскошно и глубоко. Вся зона около общежитий каждое морозное утро наполнялась сплетением запаха хвои и холодного ветра — от такого синтеза пробивало на приятную дрожь.       Всё это напоминало мне жизнь в Южном Парке — хотя, если разобраться, в родном горном городочке нет ни сосен, ни ветра. Это были иррациональные ностальгические воспоминания о чём-то приятном. О чём-то, что хотелось вернуть поскорее.       Мне не нравилось в Денвере, мне не нравилось в колледже. Это пустое одиночество, съедающее изнутри. В школе я был в потоке: я был свой, местный, уже часть корабля и часть команды. Я совсем не помню, каково мне было заводить знакомых в младшей школе — зато я помню, как я пытался завести новые связи в этом августе. У меня не получалось. Всё так быстро двигается вокруг меня, что я ощущаю, как нуждаюсь в стоп-сигнале, в возможности поставить время на паузу и вдохнуть хотя бы раз полной грудью — и с трезвым мозгом оценить всю ситуацию и выбрать правильные пути решения моих проблем.       Однажды я попал на приём к врачу. Кажется, причиной этому был затяжной насморк, появившийся после того, как я простудил горло — я не привык носить шарф, ведь в Южном Парке нет ветра из-за гор. Тогда врач и назначил мне Седум — то, что, как я думаю, однажды погубит меня как личность. Тогда я впервые окунулся в мир наркотических лекарств. Когда рецепт утратил свою силу, я пошёл на страшный шаг — я решился симулировать. Я кашлял так, как никогда этого не делал, я жаловался на першение в горле, как будто насухую проглотил ложку корицы — и мне выписали ещё месяц. Уже позже я вчитался и состав и понял, почему я так быстро стал зависим от Седума — лекарство дурманило и заставляло мозг работать медленнее. Благодаря нему я наконец стал понимать, что происходит вокруг меня в этом безумном ритме жизни.       Впервые за долгое время меня отпустили жуткий тремор и мигрень. Я понятия не имею, почему они тревожили меня настолько долго — я не переезжал в резко иной климат, оставшись в родном Колорадо, я не злоупотреблял алкоголем. Моей единственной зависимостью был кофе — как я его обожаю! Горький и свежесваренный, с нотками жареных зёрен, отдающими в нос — это настоящее удовольствие и настоящая слабость. Я почти не пью кофе с молоком, предпочитая, как говорили мои одноклассники, которых я иногда угощал, «невообразимую гадость» — крепкий эспрессо. Он бодрит лучше всего.       Сегодня я собираюсь пойти на студенческую вечеринку. Я никогда не находил такие мероприятия шибко весёлыми и необходимыми для сплочения коллектива, но и не отказывался посещать их при наличии приглашения. А приглашение у меня было — надо признать, туда звали всех без разбора. Но вдруг это мой шанс вырваться из вакуума одиночества и привычной обстановки?       Мой единственный знакомый, Баттерс Стотч, обычно крайне активно поддерживающий меня во всякого рода идеях, на этот раз замялся. Он объяснил своё поведение тем, что у него дурное предчувствие относительного данного события, а его интуиция, по его собственным заверениям, никогда ему не врала. Этот неприятный разговор я закончил тем, что припомнил ему, сколько раз он попадал в передряги, устраиваемые авантюристами из шайки Эрика Картмана — он закусил губу и с самого утра не написал мне ни строчки. И пусть.       Вечеринка будет проходить на территории кампуса, в доме одной спортивной команды колледжа. Они жили в так называемой коммуне — объединении нескольких людей под одной крышей. Подобные виды сожительства широко распространены в других университетах Штатов — Колорадо не было исключением.       Внутренне мне было тревожно: чем ближе был час встречи, тем чаще у меня колотилось сердце, тряслись руки и дёргался глаз. С утра, до встречи со Стотчем, я репетировал разговор. Может казаться очень глупым (или очень жалким), но за последние пару месяцев я начал забывать, как нужно говорить и как избегать заикания. Я пришёл к пониманию, что перед походом в коммуну мне нужно будет выпить Седум — от таких мыслей в горле першило.       Достав лекарство, я сначала принялся отмерять столько, сколько мне выписал врач. Но ведь сегодня важный день — я убрал мерный стаканчик в коробочку и глотнул сироп с горлышка. Проиграть — так с позором, проебать — так основательно. До встречи оставался ровно час.       За этот час я успел прийти на это тихое и спокойное местечко, бесконечное количество раз пролистать свои учебные записи, запоминая каждую страничку визуально, не вчитываясь в слова. Лекарство снизило тремор: я вытянул руки перед собой, и кончики пальцев лишь едва дёргались. Плечи перестали казаться такими тяжёлыми — будто их размяли приятным массажем. А внизу живота ощущался приятный комок эйфории, как при прикосновении к предмету своей влюблённости. К мозгу начало приливать спокойствие, которое в трезвом состоянии я назвал бы блажью.       За двадцать минут до вечеринки я в последний раз проверил телефон: Стотч отправил мне порядка десяти сообщений, в которые я не стал вчитываться. А вдруг он хочет, чтобы у меня не было близких помимо него? Вдруг он сам хочет использовать меня для очередной своей задумки? Я мог бы долго рассуждать о личности Баттерса и его неоднозначных (или они со стороны кажутся таковыми?) действиях, но настало время выдвигаться к дому братства.       Войдя в помещение, ты оказываешься будто в тумане — в доме стоит сильнейшая дымка, как я понял, от кальяна и сигарет. Музыка отдавала дикими толчками звуковых волн, что начинает кружиться голова.       В комнате я не знал ни одного из присутствующих. Пройдясь по всему дому, я понял, что во всей коммуне нет знакомых лиц. Я решился подойти к юноше, разливающему в стопки какую-то кислотного цвета жидкость:       — Я Твик, — он перевёл на меня взгляд. — Так… Где мне можно… Ну… —       — Чувак, возьми, — он продвинул ко мне рюмку. — Смотри внимательно.       Он кинул в жидкость кусочек сахара, достал его ложкой-шумовкой и поджёг. Карамель мягко стекала вниз.       — Абсент, пей аккуратно, — он убрал шумовку и протянул мне руку. — Дилан.       Я пожал ему руку. Начало положено.       Глоток. Горячо. В данный момент я был не рад своему тонкому обонянию — в нос отдало пряным вкусом настойки зелени: полынь и анис. Я чувствовал нотки других растений, но не знал их названий.       — И как?       — Впервые пробую. Неплохо.       — Ты с какого направления?       — Менеджмент. Первый курс.       — Что же, Твик с первого курса менеджмента, останешься подольше, — он потянулся к карману своей рубашки. — Используем для новой порции кубик поинтереснее.       В руках он держал голубоватый кубик. Интригует…

***

             Нет, только не снова!       Я проснулся в холодном поту и с диким биением в сердце. Я задыхаюсь — и кладу руки себе на горло, чтобы мне казалось, что дышать мне тяжело от этого, а не от паники.       Господи, я не хочу умирать. Я не хочу снова умирать.

@twеeek_TWeak

Баттерс пожалуйста

Мне опять приснился тот кошмар

Тот день

Мне очень страшно

Господи какой стресс

Лишь бы ты скорее проснулся…

Мне не с кем этим поделиться

Пожалуйста Баттерс

@Chaos_s я сразу подорвался как только увидел сообщение дыши глубоко, как я тебя учил

@tweeek_TWeak

Мне так страшно Баттерс

@Chaos_s твик, я прошу тебя - дыши что тебе сказал мистер хопкинс на последней вашей встрече? ты пошёл ко врачу в южном парке?

@tweeek_TWeak

Нет

@Chaos_s твик, это не шутки. пойди ко врачу. иначе мне придётся приехать к тебе и лично отвести я не всерьёз, не бойся. но правда сходи. я очень за тебя переживаю       Вдох-выдох. Я жив. Несмотря на всё, я ещё жив.

***

      Сегодня эта комната кажется мне пустой. Неродной. Всё своё детство я потратил на то, чтобы создать себе один уголок — свой уголок, свой мирок. Я наполнял её всем, что, казалось, радует меня: игрушки, постеры, книги. Каждую вещь я ставил на своё место — сколько же у меня было хобби? Посмотреть на стол — он украшен росписью, посмотреть в угол у шкафа — там до сих пор стоит башня из деталей конструктора, открыть ящик стола — там контейнер с антистрессами. Но все это сейчас бессмысленно — этот карточный замок под названием «родной дом» разрушился у основания и сейчас лежит на земле. Материалы на месте — душа исчезла. Как же до тошноты плохо — всё, что я любил, не приносит ни толики радости.       Лишь одна вещь в данный момент не казалась такой пустой — мой старый синтезатор. Я открыл дверцу шкафа, увидел его на полке — и решился достать.       В музыке я был самоучкой. Родители не видели смысла в моих хобби, но отказать мне в покупке они не смогли. Однажды на приёме у мистера Маки я поделился интересом к клавишным — сейчас я понимаю, что именно после звонка из школы мои родители решили уделить внимание моим увлечениям. Полагаю, они боялись шума с моей стороны — ещё большего шума, помимо постоянных нервных криков.       Синтезатор покрыт пылью. Эта пыль — корка прошлого. Мне нужно подобрать такую мелодию, которая напоминала мне о прошлом: безоблачном, спокойном и наивном. Но в голову не лезет ничего, кроме Бетховена — спокойной и проникновенной мелодии:        — E-dis, e-dis, e-dis, — белая-чёрная, белая-чёрная, белая-чёрная. — H-d-c, a.       Не то. «К Элизе» — это не то.       Я взял первый попавшийся среди кипы листов обрывок. Я хочу минора.       Начертив нотный стан, я задумался. Какую тональность взять? Что-нибудь сиволичное.       Открыв телефон, я первым делом увидел перед собой чат с Баттерсом — кажется, я заблокировал телефон прямо так, не закрыв приложение мессенджера. Я посчитал это забавным — значит Си-бемоль-минор.       Я поставил возле ключа знаки: b, es, as, des, ges, — си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль, ре-бемоль, соль-бемоль. Я начал строить: к каждой ноте я составил минорное трезвучие.       С горечью я осознал, что мне до сих пор нравится — нравится играть, перебирать звуки, составлять гармонику. Самому, не умеючи, без сильной базы. Что-то приносит мне счастье.       Тут же меня пробила дрожь — я вспомнил сон, я вспомнил те же ощущения. Мне оставалось отложить записи, лечь на кровать, обнять колени и закрыться от этого мира. А если кошмары теперь регулярные?       Твик, сейчас не время выть — вытер слёзы. Нельзя больше так жить — без лекарства тебя будут мучить твои собственные сны.

***

      Больница Южного Парка не отличалась особой гостеприимностью к пациентам. Её внешний вид как будто язвительно говорил: «Да, ты умрешь или на улице, или в этой халупе — ещё неизвестно, какой вариант будет мучительнее. Спроси у того, кто попробовал оба». Типичное государственное здание, находящееся в плачевном состоянии: двери приёмного отделения открываются только если приложить силу (видимо, чтобы ослабленные пациенты просто не прошли), за ресепшеном не было человека, который мог бы подсказать направление, а автомат для выдачи талончиков не был заправлен чековой лентой, из-за чего свои цифры приходилось фотографировать на телефон.       На экране автомата для записи я пытался найти врача психиатра. Выбор, надо признать, не был велик — Южный Парк явно не был городом, в котором собирается большое количество специалистов данной сферы. Думается, если на психиатрическую проверку отправить всех ненорматипичных людей города, то на приём попадёт весь Южный Парк. Из двух врачей мой выбор пал на некую доктор Хилл — выбирал я по благозвучности фамилии. Почти сразу же меня позвали в кабинет.       Комната, в которую я вошёл, была по-плохому стерильная — мне казалось, что она изначально предназначалась для процедур по забору крови. В ней было неуютно: врачебный стол и одна голая кушетка без набивки и покрывала — и как в такой обстановке выговориться о своих проблемах? Кабинет ощущался камерой, в которой тебе вынесут приговор «псих» и кинут оставшуюся жизнь проводить в комнате с мягкими стенами.       — Здравствуйте, проходите.       Мой взгляд оценочно прошёлся по врачу. Она выглядела уставшей, хотя, казалось, пациентов у нее сегодня не было много. Внешне она была похожа на Венди Тестабургер — меня даже в начале это смутило, но потом я понял глупость такого предположения — она единственным ребёнком в семье.       — Доброго полудня. Меня зовут Твик Твик.       Врач безучастно смотрела в окно, пока я не подошёл и не сел на кушетку.       — Скажите номер доверенного лица, — я недоверчиво посмотрел на неё. — Простите, это обязательно.       Ощущение, будто это выйдет мне боком — дам контакт матери.       — Что беспокоит? Находились ли ранее на учёте?       Я сглотнул. Как бы начать…       — Последние полгода я находился в Денвере и состоял так на учёте у психиатра с посттравматическим стрессовым расстройством на фоне эпизода насилия. Хотелось бы продолжить наблюдаться и тут.       — То есть жалоб нет?       — Кошмары… Нервные тики. Тревожное чувство, ощущение преследования.       Она транслировала мои слова в компьютер.       — Как давно и как регулярно?       — Обычно у меня нет кошмаров. Но пару дней назад у меня закончился препарат, который мне прописал врач в Денвере. Tissedum.       — Это не психиатрическое средство. Что-то из депрессантов, выписываемых психиатром, принимали?       — Нет.       Как бы сказать?       — В общем и целом мне было легче от этого средства. И я пришёл за ним.       Она посмотрела на меня с некой недоверчивостью. Перед ней сидел молодой юноша и просил наркотические лекарства — её реакцию можно понять. С другой стороны, я не мог не предположить, что она хочет поскорее от меня избавиться, не назначая жалкому побирающемуся должного лечения.       — Я не врач отоларинголог, — она вновь начала печатать. — Вам повезло, что в Южном Парке всем всё равно.       Она согласилась?       Врач выбежала из кабинета и вернулась через пару минут с рецептом в руке. На бумажке была чужая печать — отоларинголога. Она отдала её мне и объявила окончание приёма — в моей руке был заветный листок. Наконец-то я буду спокоен — наконец у меня не будет кошмаров.

***

      Выложив из кармана целых тридцать пять с половиной долларов на новую упаковку Седума, до боли в сердце не покрываемого моей медицинской страховкой, я со спокойной душой пошёл к озеру Старка — я не горю желанием идти домой или в кофейню. Дорожка в этому месту пролегала сквозь деревья, листья которых шелестели при тех лёгких дуновениях, которые местные называли гордым словом «ветер» (хотя, конечно, ветром это обознать сложно), заставляя задуматься о том, что этот перелесок был бы прекрасным местом моего убийства. Какой стресс.       Вдалеке я увидел сидящую на лавке фигуру — я был уверен, что я его знаю. Я уверен, что это был Такер.       Стоит ли мне подходить?

***

      — Хей, чувак, — Такер, кажется, давно заметил моё приближение, раз не открывая глаз, смог приметить меня.       — Привет, Крейг, — я замялся.       Так, зачем я подходил?       — Сядешь?       Я присел к нему и, не найдя даже пары слов для начала разговора, начал смотреть на озеро.       — Я сегодня не работаю. Прощай, этот день без кофе от меня, — Такер даже не посмотрел на меня. — Я почти не беру отгулов. Надо пахать, есть на что-то хочется.       — Вчера ты откуда-то шёл, когда увидел меня с Венди, — он переметнул на меня взгляд.       Болтнул лишнего?       — Сестра в школе дебош устроила, сбежала с занятий. Пришлось лично её забирать с того места, куда мы сбегали, когда вляпывались в неприятности.       Точно, вчера я видел Тришу, выбегающую из кабинета мистера Маки. Мне казалось, что у Крейга с семьей плохие отношения — но ошибся. У него и у сестры есть общее место для побега.       — А сегодня управляющий устроил выходной день. Сказал, что в честь дня освобождения рабов он отпускает и меня на отдых, — он поднял голову и пустым взглядом посмотрел на воду. — Нет, ты понимаешь: чёрный управляющий отпустил своего белого сотрудника в день освобождения рабов на выходной. Это что за блядская ирония?       Я не смог сдержать смех. Кажется, Такер и не был против.       — Давай сегодня позависаем вместе, Твик?       Что?       Дыхание спёрло, а сердце приятно сжалось. А ведь я даже не пил Седума. К чему это?       Хочу.       — Да. Давай.       Если бы мне ещё полмесяца назад сказали о том, что я буду рад проводить своё свободное время не в родительском доме, а с чёртовым Крейгом Такером — я бы не поверил и послал сказавшего это человека в психушку. Но, видимо, в психушку стоит лечь мне — ибо мне действительно очень нравилось с ним общаться.       И сейчас, идя за Такером по той самой жуткой тропе, я не чувствую себя в опасности. Я уверен, что он не сделает мне ничего плохого. Я начал замечать приятные мелочи, которых впритык не видел ранее: сегодня солнце приятно грело, лучи его пробивались сквозь листья деревьев, а вдоль дорожки начинали прорастать маленькие ёлочки.       Меня интересовал только один вопрос.       — А куда мы идём?       Такер многозначительно усмехнулся.       — Увидишь. Убивать не собираюсь.       Всё-таки придурок.

***

      Что я говорил по поводу того, что с Крейгом не страшно? Я ошибся. Он чёртов маньяк.       Иначе я просто не могу объяснить, почему он привел меня к огромному дереву и сказал на него лезть.       — Ты боишься что ли? А я думал, ты мужик, — Крейг явно берёт меня на слабо.       А я поддаюсь. Слышу, как он довольно усмехнулся. Хорошо, Такер, тут я проиграл, 1-0 в пользу твоей тупой бошки. Я ещё найду, как тебе ответить.       Забравшись выше, я увидел платформу, за которой был построен целый дом на дереве. За неопадающими хвоинками ёлки постройку не будет видно ни летом, ни зимой.       — Я с сестрой тут всё детство провёл, — сказал Крейг, забравшись сюда после меня.       Это просто мечта. Личный уголок, в котором тебя не найдут родители. Видимо, это то самое место, куда вчера ходил Такер.       — Можешь тут хозяйничать. Главное ничего не ломай. Ты первый человек, которого я сюда привёл.       В домике было пару пуфиков, играющих роль кресел, много старых шкафов и ящиков: в некоторых из них лежали вещи, другие выполняли функцию столов и стульев. А возле окна стоял телескоп — я присмотрелся и понял, что ветки ёлки не мешали просмотру неба. Их как будто специально подрезали и поломали, создавая хорошую позицию для просмотра, что означает, что наличие тут такой вещицы не было случайностью — его принесли намерено.       Кажется, Крейг заметил мой оценочный взгляд:       — Он старый, но рабочий. Сейчас не вечер — не могу продемонстрировать.       Мы просидели так какое-то время: он показывал мне всё, что было в домике, а я давал ему ответную реакцию. Я часто ловил на себе его взгляд, когда он, должно быть, смотрел за каждым моим удивленным выражением лица или улыбкой. Тут было всё: старые журналы, настольные игры, пару покоцанных, неработающих без электричества магнитофонов, коллекция кассет и дисков. Мне было интересно всё.       Но больше всего меня привлекала другая вещь. Я приметил её ещё в тот момент, как взобрался сюда — интересная книжечка, сверкающая на солнце своим глянцевым корешком.       — А это что?       Крейг посмотрел туда, куда я указываю.       — Это же фотоальбом нашего класса из младшей школы.       Мы достали его и начали рассматривать.       — А ты погляди, какой Гаррисон довольный. Он тогда ещё не знал, что будет нашим руководителем вплоть до выпуска из старшей школы, — я усмехнулся с этих слов. — Ты всё-таки пошёл к нему? Как он?       — Такой же чудак. А может и хуже.       Я выпрямился, натянул рядом лежащий обрывок ткани на руку и принялся пародировать:       — Сегодня Мистер Шляпа задаст вам задание: вы напишите сочинение «Почему ваш классный руководитель говорит с тряпичной игрушкой и не хочет решать свои проблемы?». Мистер Шляпа, как вы можете!       Я смеялся со своей игры. Крейг отвернулся и прикрыл рот рукой, не издавая ни звука. А если он просто не хочет показывать свои эмоции?       Я продолжил смотреть в альбом. На всех фотографиях я казался таким… Нереальным? Все дети позировали, снимались с друзьями, а я будто находился в своих мыслях, сверкая пустыми стеклянными глазами. Это даже жутко выглядят.       — Ты тут как болванчик стоишь.       Такер указывал на фотографию, на которой я нахожусь рядом с ним. Я даже не помню этого момента — должно быть, нас попросили так встать ради снимка. Мои пустые глаза — даже горько думать, что я выглядел таким со стороны по вине родителей.       — Сейчас ты живее, — он посмотрел на меня, но не выловив никакой реакции с моей стороны, показал язык, чтобы сделать момент менее смущающим.       А я задумался.       Я посмотрел в его глаза — зелёные. Я никогда не обращал на это внимание.       Почему он скрывает свои эмоции от людей? Скрывает ли он их перед своими друзьями из компании? Он называет меня другом, но при этом не делится своими проблемами со мной и как будто не хочет начать доверять. Вопрос времени? Почему из всех людей он привёл именно меня в этот домик?       Уже вторую неделю — с тех пор, как мы начали общаться — меня распирает изнутри желание стать ему другом. Возможно, это так глупо, наивно и ненормально, но я хочу слушать его мысли, видеть его эмоции и переживания. Я хочу быть тем, к кому обратятся за помощью. Я хочу быть для Крейга Такера кем-то. Как же по-гейски звучит.       — Крейг Такер, скажи, что у тебя на уме?       Готов поклясться, что увидел в его глазах промелькнувшую искру — или мне хочется в это верить?       — До сегодняшнего для я не замечал у тебя веснушек. Они похожи на звёзды, — он сделал небольшую паузу. — Я люблю космос.       Что?       Это определённо не то, что ожидаешь услышать от такого человека как Крейг Такер. Это определённо не то, что ожидаешь услышать вообще от кого-нибудь.       — Я… —       — Забудь. Пошли в Тако Белл. Я угощаю, — он встал с пуфика. — Чтоб ты не думал, что я маньяк и не начал меня избегать. Я бы не хотел этого.

***

      Вернулся домой я к вечеру. Кажется, с утра я сказал родителям, что вернусь не поздно — теперь меня с чистой душой можно называть лжецом.       С Крейгом мы так и не продолжили тот разговор, который я начал. При воспоминании этого сердце начинает биться быстрее — не хватало ещё и тахикардии!       Родители поймали меня в момент, когда я поднимался по лестнице. Я не уловил в их интонации ни злобы, ни любви. Всё, что я понял, — моя задача будет серьёзной.       — Твик, сегодня ночью ты пойдешь в ЮгоЦюгу.       ЮгоЦюга представлял из себя брошенный на этапе постройки элитный район, Даунтаун Южного Парка. Когда-то мэр специально перенесла план постройки с Главной улицы, где естественным образом начинал формироваться деловой центр, на юг. Она уверяла, что это способствует нормализации бедного района и расширению городской черты. На самом же деле постройка была заморожена, бюджет растащен, а заброшенные здания заполонили бездомные, что только укрепило безработицу в городе.       Очень тревожно идти туда одному. Ещё тревожнее идти туда ночью. «У Твиков» пополняет запасы мета.

***

      Ночью наша кофейня кажется такой забытой и одинокой. Главная улица всегда превращается в развлекательный центр, наполняясь полным беспределом, устраиваемым беспечными родителям маленьких детей. До нашей кофейни шум и праздник не доходил — наверное, это к лучшему.       В ЮгоЦюгу можно было попасть двумя способами: через дом Маккормиков и через старую железнодорожную станцию. Я направился к последней.       Внутренне я чувствовал себя ужасно. Меня распирало желание сбежать отсюда, подставить родителей, чтобы они поняли, что наркотиков им больше не видать — но я послушный сын, и я пошёл. Меня успокаивала одна только мысль о том, что благодаря мне Венди сможет написать разгромную статью, которая вызовет резонанс.       Родители посоветовали одеться как можно невзрачнее, закрыв лицо медицинской маской — я нервно сделал так, как они просят.       Стоя на старых рельсах, я пытался понять, как мне перебраться через забор, которым обнесли аварийную постройку. Можно было пробраться через щель от выбитой планки, которую, судя по вытоптанной перед ней дорожке, используют часто. Можно же было забраться через строительный мусор, лежащий немного поодаль — при спуске с него очевидно будет шум.       Протиснувшись в щель в заборе, я зашёл в закрытую зону. Перед моими глазами предстал настоящих лагерь бездомных, разбитый под стенами заброшки: множество палаток, спальных мешков и кострищ располагалось на всей площади двора. Перед тухнущими угольками сидело пару мужчин в грязной одежде.       — А ты ещё кто такой? — присвистнул один из них.       А если они меня тут же и убьют? Если я сейчас сбегу, то что скажет отец? Какой из вариантов хуже?       — Я… —       Нет, нельзя говорить своё имя.       — Я тут от Ричарда Твика, — я натянул маску на нос повыше.       Наверняка они не знают, кто я. Наверняка, они и не подумают, что я его сын.       — Деньги вперёд, — голос раздавался дальше, ближе к жилым домам бедного района.       Ко мне за пару шагов припрыгнул человек, а я только мог смотреть в свои ноги и бояться поднять глаза.       — А вы, не пугайте моих покупателей, ублюдки, — он рявкнул на сидящих рядом бездомных. — Да ну, кого я вижу, — в его интонации я услышал смех.       Меня взяли за запястье и повели вглубь ЮгоЦюги. Краем глаза я увидел этого человека — краем глаза я увидел рыжую парку.

***

      Кенни Маккормик завел меня в комнатку в пристройке около своего гаража.       — Твик Твик, какие люди, — присвистнул он.       Кенни Маккормик был постоянным участником авантюристских идей своих друзей: Марша, Картмана, Брофловски. При этом он всегда оставался самым здравомыслящим из них — Баттерс во время моей учёбы в колледже часто вспоминал этого человека как самого комфортного. У меня же остался достаточно неприятный осадок от общения с ним: когда-то я был его заменой для его компании, из-за чего он порой бросал на меня косые взгляды. Он родился и вырос в неблагополучной семье: его родители, как однажды я подслушал разговоры взрослых, были готовы податься в секту ради получения выпивки. Он часто отсутствовал в школе — очевидно, куда-то сбегал. Иначе говоря, ему не дали и шанса стать нормальным членом общества: он родился в Южном Парке, он родился в семье Маккормиков. На нём по факту существования стоял крест будущего маргинала.       И сейчас я в его обители.       — Не ожидал, что за товаром в этот раз придёшь ты, — он оценочно меня оглядел. — Неплохой костюмчик.       — В этот раз? Ты знал о кофейне?       — Почти весь город знает, чем промышляют твои родители. Как ты думаешь, кто варит им мет?       — Погоди, ты… —       Кенни рассмеялся.       — Ты чертовски прав.       Этот придурок сейчас пародирует Уолтера Уайта? Хайзенберг для бедных, как бы это чернушно не звучало.       — Повторяю: деньги вперёд.       Я протянул ему деньги. Он быстренько их выхватил и начал жадно пересчитывать, просвечивая каждую купюру на свету.       Меня гложет чувство вины. Вокруг царила разруха и грязь, в стенах были слышны писк и скрежет мышей, стол, на котором лежали драгоценные для моего отца мешочки, был покрыт мусором и канистрами от каких-то пахучих веществ. Какой же я гадкий — блевать тянет.       — Насколько это всё опасно?       Маккормик осмотрел меня недоверчивым взглядом:       — А тебя ебет, что будет с посетителями дальше?       Что за сухой расчет в его словах?       — Конечно, я же… —       — Ты же сам наркоман, Твик.       Я оцепенел от его слов. Откуда чёртов Маккормик знает об этом?       — С чего ты взял?       — По тебе видно, — он сел на этот грязный стол. — Ты дёрганный. Это мет, которым тебя поили всю жизнь. Или ты думаешь, что я в своей жизни такого дерьма не прочувствовал и не знаю?       Я принялся судорожно складывать свои пакетики по карманам, пока Кенни самодовольно меня разглядывал.       — Я видел, как ты покупал какую-то херь по рецепту. Ты даже не пытался скрыться: только вышел из аптеки и сразу начал разглядывать пробирки, не отходя от кассы так сказать.       Сучий сын.       — Я пью чистые лекарства. Тем более это последняя доза, — я промолчал пару секунд и добавил. — Кодеин.       Кенни присвистнул.       — Если ты знал о моей зависимости, почему ты был удивлён?       — Твои придурки-родители не предупредили меня, что за товаром приползёшь ты. Того и гляди, тебя бы прибили те с заднего двора.       — Самому-то не страшно их посылать?       — Жизнь — это временный этап перед смертью, а смерть — это короткий сон.       Что он вообще несет? Своего товара перебрал?       Я развернулся с полным ощущением того, что сбегу отсюда, не оборачиваясь.       — Эй Твик, лови, — Маккормик кинул мне флакон с этикеткой Седума. — Тебе не хватит одной упаковки, чтоб слезть. У тебя будет ломка, а я знаю какого это.       Ёбаный придурок.       — Добро пожаловать в наркобизнес Южного Парка, салага!       Ни за что.

***

      Когда я выбежал из притона Маккормика, на улице уже светало — по небу плыли облака, предвещающие дождь. Я выбежал из ЮгоЦюги и направился в сторону кофейни. Внутри у меня был шквал эмоций. Хотелось разбить эти витринные стёкла, хотелось соврать эти панели с креплений — разрушить это место, предать его забвению. Но я мог только стоять и смотреть — какой же я жалкий. От одного своего вида тошнит. Эти лицемерные лица сначала рассказывают о вреде наркотиков, а потом продают их всем подряд, не страшась никакого наказания.       Ком в горле заставляет задыхаться. Будь я смелее, будь мне куда пойти — я бы сжёг эту кофейню.

***

      Я зашёл домой тихо. Мне хотелось выть от несправедливости и страха пойти против системы, в которой я оказался заложником. Но я не дурак — мне хватило мозгов сдержаться, закусить обиду и вернуться в этот дом, полный лицемерия.       Я кинул на кухонную тумбу пакетики. Отец лишь одобрительно кивнул — пожалуйста, не добавляй искру, я не сдержусь.       — И как всё прошло, сынок?       Заткнись.       — Надеюсь, что хорошо. Теперь это твоя основная задача.       Замолчи.       — В семейный бизнес надо входить. В твоём возрасте я уже помогал твоему деду.       Я прошу.       — Тем более раз ты бросил колледж. Ничего, корка ещё не гарант ума и богатства.       Блять.       — Я больше не буду участвовать в этом! Это был первый и последний раз!       — Твик.       — Там были бездомные! Притон Маккормика кишит мышами и грязью!       — Сынок.       — А вдруг меня к какой-то момент прирежут? Вдруг полиция нагрянет? Почему тебе всё равно на меня? Почему тебе всё равно на маму? Почему тебе всё равно на дело, которое начал дедушка?       — Дедушка пытался обеспечить семью. В его время это можно было сделать честно! Сейчас — нет. Я пытаюсь сделать лучше для нас всех.       — Я не хочу это продолжать! Я не хочу наследовать это прикрытие и отмывание наркобизнеса!       Отец подошёл и дёрнул меня за плечи — не отрезвляет.       — Ты будешь это делать. Ты рождён и назван своим именем для этого. Всё — иди пей свою дрянь, которой ты закидываешься, и успокойся!       Чертова больница Южного парка. Именно так и раскрываются врачебные тайны.       Я не могу находиться здесь. Тут все мои слова направлены в глухие стены родительских ушей.       На улице начался дождь, а у меня было только одно место, в которое я мог податься. Заливаясь слезами, я побежал к Крейгу.

***

      — Добро пожаловать. Напоминает нашу первую встречу — погодка не из лучших, да? — Крейг поднял на меня глаза. — Ох, блять.       Именно. «Ох, блять». Это самая точная формулировка моего настроения.       — Твик, что случилось? Парень, спокойней, — он вышел из-за стойки и приблизился ко мне.       Какой позор.       — Дыши.       — Мне не к кому идти, кроме как к тебе.       Я не видел его лица. Забавно, если именно сейчас он, не скрывая улыбки, засмеётся.       Он кончиками пальцев касается моих плечей.       — В таком случае, расскажи, что произошло, — я посмотрел на него. — А я принесу полотенце и постараюсь тебя отогреть. Договорились? — я кивнул.       Он говорит медленно и чётко.       Как же он успокаивает.       Я вытер слёзы и сел на один из столиков. Крейг, как и обещал, принёс мне полотенце.       — Держи.       Он обошёл меня со спины и, прежде чем я успел что-то понять, накинул на мои плечи ветровку.       Я начал глубоко дышать. Вдох-выдох. Чутка задерживая воздух в лёгких. Как меня учил Баттерс. Мозг просто не позволяет думать целостнее.       Я начал:       — Я поссорился с родителями, — Крейг сел напротив меня. — Их кофейня — это отмыв денег для наркооборота Южного Парка.       — Какого хера? — Такер вздёрнул брови.       Видимо, Крейг был одним из тех, кто был не в курсе.       — И сегодня ночью отец отправил меня в ЮгоЦюгу. Там я забрал грязный мет. Они подсыпают это всем, кто попросит: школьникам, старикам, знакомым, незнакомым.       Тяжело.       — Я узнал про это в первый же день, как вернулся из колледжа. И тогда сразу же сбежал сюда.       Какая ирония: Крейг был абсолютно прав, говоря, что сегодня день похож на первую нашу встречу.       — Я сказал, что не намерен это продолжать, что мне страшно и тревожно ходить в ЮгоЦюгу, подмешивать что-то в кофе. Я помогаю им на работе и готов все волосы себе вырвать от страха, что прямо там кто-то передознётся.       Каждую мою фразу Крейг хочет задать вопрос. Я цыкаю ему и продолжаю.       — В конце концов, я не выдержал. Именно из-за них я такой. Неправильный.       — Из-за них ты неправильный? Не говори, что они предлагали и тебе?.. —       — Они подмешивали мне мет в кофе всё детство. Поэтому я невротик. Я наркоман.       В его глазах я не вижу осуждения. Он… Внимателен.       — В колледже у меня была жуткая отмена, потому что я даже и не знал, что зависим. Я до сих пор употребляю, — я сделал паузу. — Легально. Сиропы от кашля. Они наоборот тормозят работа мозга. Я начал их пить буквально чуть больше полугода назад, когда, обучаясь в Денвере, заболел.       Я хочу рассказать обо всём. Проебать — так основательно, да, Твик? В прошлый раз так и вышло.       — В вузе я ходил на вечеринку в одном из братств. Там меня накачали и… —       Я услышал звон входного колокольчика и озорной смех пары людей. Чёрт, Твик, какой ты идиот. Поздравляю, Такер. Ты выиграл ещё раз, 2-0, можешь начинать смеяться.       — Добро пожаловать. Подождите буквально минуту и я приму ваш заказ, — Крейг протянул мне мизинец и нагнулся к моему уху. — Договорим, как я выполню заказ. Я не против тебя дослушать.       Чёрт возьми.       Я скрестился с ним мизинцами. В голове промелькнула мысль: это наш фирменный дружеский жест?       Крейг пошёл за стойку. Я продел руки в рукава ветровки и пересел на столик у окна. Дождь обещал быть сильнее, чем в первый день моего нахождения тут.       Насколько правильно я поступаю? Вынося сор из избы, раскрываясь человеку, которого ещё месяц назад я вспоминал со страхом, выступая против семьи, которая, вроде как, при любом раскладе примет меня обратно? О чём я вообще думал, когда выдавал на себя столько компромата?       Я услышал, как передо мной поставили кружку. Я заглянул внутрь — обычная вода.       — Попей. Могу принести валерьянку.       — Спасибо.       — Эй, парень. Знаешь, что понял? У меня нет твоего контакта — мы всегда только физически встречались.       Крейг задумался об этом, когда увидел меня в таком состоянии?       — И вправду.       Мы обменялись контактами.       Такер сел напротив меня. Казалось, он смотрит в окно и сохраняет тишину, чтобы мне стало спокойнее — но пару раз я ловил на себе его взгляд.       — Слушай, — он вкусно потянул звук «у». — Ты когда-нибудь был в контактных кофейнях?       Он пытается меня отвлечь.       — Я никогда в таких не был. Но я думаю, это очень интересно. Животные снимают стресс.       — Я думал о том, чтобы предложить управляющему организовать тут зону с морскими свинками.       Я удивился. Мне очень нравятся эти животные. Совпадение?       — Правда? Крутая идея. Морские свинки занимают особое место в моём сердце.       Такер спокойно добавил:       — Я догадывался.       Откуда этот человек узнает всю эту информацию?       — Твик, — я посмотрел на Такера. — Если тебе понадобится моя помощь, то пиши в любой момент. Хорошо?       Комфортно.

***

      Я вернулся домой почти под ночь. Я надеялся, что родители не будут меня ждать — ошибка.       — Сынок, ты не хочешь ничего сказать?       Я пробежался по лестнице вверх, не сказав отцу ни слова. Позади себя я слышал его недовольные крики и цоканье матери, пытающейся его успокоить. А я забежал в ванную.       Тошно с них. Почему я не могу всё время быть в «#two-six-three»?       Я открыл флакон Седума — того, который купил легально. В зеркале перед собой я увидел жалкого человека — не хочу быть таким. Но сейчас главное забыться — я сделал два глотка и запил это водой из крана. Вкус фтора.       Остается только поспать.

***

      Сон без сновидений — обычная ситуация в моём случае. Вспоминая прошлую ночь, я могу сказать одно: лучше так, чем адский кошмар и пробуждение в холодном поту.       Я посмотрел на часы — первый час ночи.       Утром я сгорю от стыда от того, что сделаю сейчас.

@tweeek_TWeak

Приветик Крейг

Не знаю насколько глупо тебе писать в такое время

Но я б хотел пообщаться

Я так ни слова не сказал родителям. А они что то хотели мне высказать. А я сбежал и заперся

      Твик, ты слышал что-то про субординацию? Кто пишет в такое время?       И ради чего ты пишешь ему? @SuperrCraigTucker Хээээй, Твик. Давай пообщаемся. Как ты?

@tweeek_TWeak

Паршивенько

Я не хочу тут находиться

В плане вообще а не только сейчас

@SuperrCraigTucker Слушай, как ты смотришь на вариант работать? Я имею ввиду у нас. У тебя опыт в бариста есть. Я поговорю с начальником.       Скажи мне ещё месяц назад о том, что Крейг Такер будет помогать мне в моих жизненных проблемах — я бы отправил этого человека в психушку. Но видимо в психушку нужно мне — я соглашаюсь на помощь.

@tweeek_TWeak

Ааааааа

Если это не будет для тебя проблемным т.т

Спасибо Крейг. Правда

@SuperrCraigTucker Ты не против созвониться?       Почему я не против услышать его голос сейчас?       Почему я хочу услышать его голос сейчас?

@tweeek_TWeak

Не против

      Меня пробивает дрожь, когда на телефон приходит звонок. Я тяжело и с каким-то блаженством сглатываю нервный комок в горле.       — Хэй, Твик, — его голос. — Прости за поздний звонок.       Не извиняйся.       — Это я должен извиниться. Я первый тебя отвлёк.       Я боюсь, что сойду с ума.       — Не парься. Я же сам обещал тебе помогать в случае чего. В том числе и выслушать.       — Вам нужен бариста на ставку?       — Я работаю в две с половиной. Просто заберёшь у меня часть.       — Но ты говорил, что тебе нужна эта работа.       — Твик, я не обеднею от этого. У тебя сейчас ситуация хуже, — он на мгновение замолчал. — Эй, Твик. Выгляни сейчас в окно.       Я послушался.       — Южный Парк — это тусклый город. Тут видно звёзды.       Я понял, что я ни разу не видел звёзд в Денвере.       — Помнишь, я вчера сказал, что твои веснушки похожи на звёзды? Ты сам похож на звезду. Светлый и тёплый.       Или я уже сошёл с ума?        — О, Господи, Крейг, — готов поклясться, что в трубке я услышал смех. — Это так по-гейски звучит. Ты выпил?       — Ага. И я так счастлив говорить с тобой сейчас, — как вкусно протянул эту «а».       Я точно, чёрт возьми, сошёл с ума.       Сердце кровью обливается — завтра он всё забудет. А мне больно.       — У тебя окна на север выходят? Видишь яркую звезду?       — Да.       — Это Полярная. От неё идёт ковш — это Малая медведица. А юго-восточнее от Полярной — Цефей, такой перевёрнутый домик.       Красиво.       — Севернее Цефея — Жираф, такой треугольник с хвостиком. А между ними Кассиопея.       — Ты давно увлекаешься?       — С детства. Приходи как-нибудь в домик. Я тебе с телескопом всё покажу.       Обязательно приду.

***

      Сегодня я узнал кое-что новое о Крейге Такере. Он до беспамятства обожает звёзды.