Coffee, Denver and Jazz

      Кубик в его руках казался манящим. Как я говорил? Проебать — так основательно?       Я, повторяя действия, котором меня обучил Дилан, подобно сахару окунул кубик в абсент, достал шумовкой и поджёг. Карамельная тягучая консистенция капала в рюмку. Я — после глубокого вздоха и одобрительного кивка со стороны дарителя — выпил. Горячо; дико горячо. От нёба сразу же начала отходить кожа, а горло царапало и сжимало, будто я проглотил огромный кусок еды. Грудь защемило и я, скорчившись, сел на рядом стоящий стул. Меня похлопали по плечу:       — Вы уже начали самое интересное?       Другой юноша подошёл к нам и насмешливо поинтересовался. Они перекинулись парой фраз, в содержание которых я не углублялся — уж сильно быстро меня начало дурманить.       Я покажусь конченным наркоманом, если признаю, что эффект блаженства и моментального успокоения пришёлся мне по душе. Конечно, боль, которая пронзает в первые секунды, очень сильна, но перетерпеть её вполне реально; я не маленький плакса и не буду страшиться подобного. ЛСД одновременно тормозил и активировал мозг; с каждой минутой я всё больше отрывался от реальности и картинки происходящих вокруг событий становились тусклее и нереальнее — кажется, такое состояние можно назвать глубокой дереализацией. Всё вокруг — симуляция, нарисованная картинка, запрограммированная игра. В таком случае, почему бы не поддаться?       Мозг активировался через какое-то время — я потерял понимание понятия «минуты», поэтому не мог сказать, сколько часов (или секунд) прошло с моего пробуждения, с моего последнего разговора с Баттерсом, с моего сообщения родителям в Южный Парк, с принятия кубика кислоты. В окружающих всё реже просматривались образы людей; они становились похожи на монстров, духов, оборотней, перевёртышей — кого угодно, но не молодых людей, коими они были пару мгновений назад. Их тела становились причудливее, а цвета одежды, кожи и волос — вырвиглазнее. Всё плыло, и только прикосновения к плечам казались реальными.       Я чувствовал, как в рот вливают новые горячие шоты, как по волосам стекала какая-то жидкость, которой меня окатили. Трип отрывал меня от реальности; у меня не было физических сил прервать происходящее — я просто не мог.       Господи.       В лицо бьёт горячий воздух — сигаретный дым; бычок тушат о мою куртку. Моими руками управляют как конечностями тряпичной куклы — боюсь представить, что сейчас в головах окруживших меня монстров. Я смотрел на них — они предстали тенями, касающимися меня — света; вокруг был амфитеатр, места в котором занимают болванчики с пустыми масками комедии и трагедии — всё по Аристофану и Эсхилу. Я исполнял главную роль; не знаю, был ли я единственным актёром или со мной была целая труппа.       Тени склоняли меня на колени, поднимали лицо вверх; я перестал чувствовать свои руки — а были ли они у меня? Я ощущал за спиной крылья — явно не ангельские. Звуки вокруг приобретали запах и вкус: железо — кровь. В детстве, во время посещения кабинета школьного психолога, я слышал о таком явлении — синестезия; Маки сказал, что с ней можно родиться или ощутить во время тяжёлого трипа — он был прав.       Приятое сменилось острым; тело будто протыкали ножи. Что происходит вокруг и сколько ещё нужно пережить?       Меня душили, толкали на пол; шею обдавало горячее дыхание и мокрые следы. Я ощущал, как моего лица касаются: сначала меня гладили по голове — ласково, потом дёргали на волосы — больно, щипали на нос и щёки, облизывали губы. Кажется, это был мой первый «поцелуй» — как же иронично, что это произошло в обкуренном состоянии.       Я почувствовал рывок за руку — более сильный, чем были до этого. Раньше мной управляли, как куклой; сейчас — тащили. Я почти не мог шевелить ватными ногами, но мне не позволяли остановиться, почти волоча по полу. Сквозь пульсирующую боль в висках я слышал как меня зовут по имени — от этого сердце начало сжиматься. Верх надо мной брал страх. Хотелось выть; я должен был кричать, но не мог.       Меня вывели на улицу. Мой максимум сейчас — мыслить короткими отрывками.       Блять. Блять. Блять. Блять.       Тут я почувствовал вкусное подрагивая ветра; почувствовал пальцы у себя во рту. А мои ли они? Нет, мои тут, у меня на руке.       Тошнило. Хватаюсь за что-то холодное. Удар — тяжелый звук о металл.       Тошнит. Блять.       Фигура стала обретать человеческие, не теневые, формы. В лицо прыскал холод — вода. Могу поклясться, что меня окатили.       Сквозь гул я начал слышать голос. Отчетливый. Человеческий.       — Твик! Твик, пожалуйста! Господи, пожалуйста!       Баттерс?       Слова тяжелые. Губы не шевелятся. Могу дёрнуть пальцем.       — Господи, Твик! Пожалуйста, пошевелись ещё, если ты меня слышишь.       Сложно. Я пытаюсь.       Меня окатили водой — ещё. Она стекает по челке.       — Давай, Твик. Только дыши. Ртом.       Становилось лучше.       Прошло время до тех пор, пока я начал мыслить чётче. Я посмотрел, что происходит вокруг себя — такое нереальное, такое нарисованное. А рядом сидел Баттерс Стотч. Именно у него, а не у меня, должны быть ангельские крылья на спиной.       — Мне ещё рано умирать.       — Господи, Твик! Как я за тебя испугался! — я опустил взгляд. — Нет-нет! Смотри на меня, не надо оглядываться!       Но я уже заметил — ещё будучи в доме коммуны почувствовал запах железа: рубашка в клочья, джинсы расстёгнуты, руки — в крови. Спину ломит, будто по ней били палками; поясница пробивает резкой болью при попытке двинуться хотя бы на миллиметр       Неужели меня…       Блять. Блять. Блять…       Меня выворачивает. Туман в голове и розовые слоны перед глазами ещё не исчезли, но разум и рассуждение уже вернулись. Я вцепился в бортики мусорки и, приподнявшись на руках, продолжил пытаться выплюнуть эту дрянь; желудок был пуст, и своими попытками вставить пальцы в рот я только царапал горло.       Блять. Блять. Блять.       — Прости, что не пришёл раньше. Я так виноват.       Стоять невыносимо больно; ноги подкосились, и я упал. Баттерс Стотч вытащил меня оттуда и сейчас, будучи моим героем, ещё и извиняется. Какой же я мерзкий.       Я вновь оглянул себя, а в голове промелькнули картинки того, как я выглядел в те моменты со стороны — и снова выворачивает.       — Баттерс, — я молю. — Пошли домой.

***

      Кошмары о том вечере мучали меня с завидной регулярностью. Единственная радость с утра — блаженство и эйфория, почти тягучее возбуждение в нижней части живота. В голове в такие моменты пустота, уши закладывает, перед глазами — туман. У меня почти не осталось Седума.       Я сплю по паре часов в день. Когда я сплю больше, начинаю дёргаться. А вдруг я проспал? А вдруг меня уволили? А вдруг это передоз? И спать в хостеле, в этой полупритонной комнатушке — страшно.       Поселился я сюда на следующий день после начала работы. Выпросив у мистера Чёрча зарплату заранее, рассказав ему о своём положении, я переехал в хостел недалеко от бара Скитера; идти оттуда до «#two-six-three» было значительно дольше, чем от моего дома — поэтому я, тревожась за опоздание, приходил за час до открытия. Соседями по жилью выступали взрослые мужчины, «белый мусор», разъезжающие на своих ржавых пикапах двадцатилетней давности. Порой у нас случались стычки; я очень боялся в один момент увидеть в приоткрытой двери своей комнаты дуло ствола — ведь эти придурки с гордостью используют вторую поправку.       В комнате было пусто — с собой из родительского дома я прихватил сумку одежды, набор постельного и документы; и даже за такой дешёвый набор мне было тревожно. Сквозь дыры в стенах дул летний, но холодный ветер — от которого я, кажется, начал кашлять всерьёз; на потолке красовалось пятно от затопления. Я хотел поставить на дверь замок, но хозяин здания хотел стрясти с меня сотню долларов на услуги ремонта — то есть свои услуги — говоря, что у меня нет должной квалификации. Управляющий хостела — типичный американский бюрократ, считающий, что работу должны выполнять только люди с бумажкой об образовании или курсах.       Тем не менее, это было лучше дома.       Я был первым бариста на смене; готовил машину, расставлял кружки, вытирал столы. Позже приходил заспанный Крейг и присоединялся ко мне: я — на машине, он — на кассе. Так я жил всю неделю.       Я старался попадать с ним на одни смены — уж очень мне нравилась его компания. Задача эта, в прочем, не была сложной, ведь он работал каждый день. Напарником он был неплохим: мало болтает и много делает. Он был хорошей поддержкой в вопросах расположения инвентаря в этой кофейне, я — хорошим советчиком по культуре кофе.       Среди потока покупателей я видел знакомые лица: посетители кофейни родителей всегда находили своей обязанностью спросить о причинах моей работы в чужом бизнесе; Триша и Карен забегали поздороваться с Крейгом; даже компания Картмана наведывалась к нам — Кенни в такие моменты стоял поодаль, но я каждый раз ощущал на себе его тяжелый и хитрый взгляд.       В меню кофейни я внёс множество авторских рецептов. Помнится, в первый день моего пребывания в городе я подметил отсутствие в меню уникальных напитков — это было ожидаемо, ведь, как я выяснил недавно, заведение существовало полгода. Но казалось, что управляющий даже не думал о необходимости таких мелочей; я заверил его в моём опыте, и он доверил мне модернизацию меню. Отец каждый раз пресекал мои попытки разнообразить рецептуру, говоря, что я ещё устану от этой рутины, когда бизнес перейдёт в мои руки — поэтому меня искренне обрадовало согласие хозяина «#two-six-three».       Другим изменением в моей жизни стала музыка. С тех пор, как меня пригласили в группу, я начал углублённо заниматься пианино. Мой синтезатор оставался в доме родителей, поэтому я стал частым гостем Дома культуры Южного парка, в холле которого был рояль. Там я сильно сдружился с Джимми, выступающим каждый второй день со своим юмористическим шоу. Музыкальная группа Крейга состояла — включая меня — из пяти человек: Такер играл на электрогитаре, Волмер — барабанах, Блек — басу, Донован — акустике и саксофоне, я — на клавишах. Встречались мы на студиях — репетиционных точках; там было всё необходимое для занятий музыкой.

***

      Вечером, во время закрытия смены, я заметил входящее сообщение — Венди Тестабургер. Меня стали терзать сомнения: стоит ли отвечать?       Моё состояние подметил Крейг:       — Ты в порядке?       Это были первые слова — если не считать рабочих моментов — за весь сегодняшний день. Я, закусив губу, кивнул.       В последнюю неделю я позволяю себе употреблять только после кошмаров; они, в свою очередь, стали мучить меня чаще обычного. Эффект от принятия кодеина стал более выраженным, но я не мог позволять себе пить лекарства чаще: у меня осталось полфлакона и бутылёк Маккормика. Я посмотрел на Крейга — можно ли считать, что я обещал ему не связываться с Венди?       Дверь на улицу открылась — по спине прошёл холод. В кофейне показался Донован, встречающий нас перед репетицией. Резко я почувствовал отвращение к себе — как отреагирует Клайд, узнай он о моей зависимости? Так просто потерять нового друга?       Я удалился в подсобку и перечитал сообщение Венди. @Wediez Приветик, Твик Я наслышана, что ты начал работать в кофейне с Такером Поэтому предлагаю тебе описать мне всю подноготную с веществами тут Заранее спасибо <з       Я глубоко вздохнул и начал писать сообщение. В нём я описал всё: происхождение кофейни, то, что распространением начал заниматься мой отец — я не мог позволить очернить доброе имя деда. Венди попросила подробностей: я сообщил ей место производства наркотиков — скрыв в этой истории, разве что, фигуру Кенни; описал принцип «чаевых»; описал свою зависимость, которую привили мне в раннем детстве. Словом, я рассказал всё самое ценное — Тестабургер обещала анонимность. По крайней мере, я надеюсь, что статья в газете заставит родителей переосмыслить свою деятельность — мне очень не хочется терять с ними связь.       Когда я вышел из служебного помещения, Клайд и Крейг были уже собраны. Я, растерявшись, снял фартук и побежал за ними.

***

      Точка для репетиций располагалась в одном из зданий на Главной улице — добраться до неё можно за десять минут.       Помещение будто переносило в причудливое телевизионное шоу про музыкальные группы из детства: стены комнаты были обшиты звукоизолирующими панелями, в углу стояла большая стойка с щипковыми, вдоль стены располагался синтезатор, а на небольшой платформе стояла барабанная установка. Крайне тревожно было за сохранность здешних инструментов — ребята же уверяли, что всё в порядке.       Мы играли джаз. Выбор, который, мягко говоря, не сочетался с нашими внешними данными, сделал Токен. В своё оправдание он сказал, что мир музыки не подвергается расистским стереотипам — мы не стали спорить. Репетиции проводились каждый свободный — свободный в первую очередь для барабанщика — вечер.       Мне всегда была интересна игра на барабанах. Но мне приходилось только краем глаза посматривать на то, как Джимми разогревается: он играл вместе с Токеном, как называли это ребята, «плавающим темпом»; Блек подстраивался под бой Волмера, а тот, в свою очередь, то наращивал скорость, то сбавлял её. Судя по всему, мой заинтересованный взгляд приметил Такер: он, не отрываясь от прокручивания колков гитары Клайда, обратился ко мне:       — Если ты хочешь попробовать, то для этого нужно воспользоваться умением говорить, не думаешь?       Придурок.       — Т-т-твик, я не против, — Джимми кивнул, подзывая меня к себе.       Я подошёл. В руку мне вложили одну палочку.       — С-с-смотри, — Джимми ударил по самому левому барабану, — это «малый». Тарелка возле него — «хай-хэт», — он ударил по тарелке дважды. — Он б-б-бывает закрытый и открытый, в зависимости от п-педали. Дальше — томы, — три следующих правых барабана, — «первый», «второй» и «напольный».       Я ловил на себе взгляды Крейга, Клайда и Токена.       — Правая п-п-педаль — это «басовый». Тарелки справа от хай-хэта — «крэш» и «рейд». Попробуй ударить.       Волмер уступил мне место. Я ударил по каждому из барабанов ещё раз: какие-то из них — томы — звучали глухо и низко, открытый и закрытый хай-хэт отличались не сколько гулкостью, сколько, как бы слащаво и поэтично это не звучало, свободой вибраций; крэш и рейд неприятно били в уши. Я проиграл у себя в голове незамысловатую мелодию и попытался повторить её на инструменте: раз и — бас-рейд, малый; два и — бас, малый, малый; три и — бас, малый; четыре и — бас, малый, малый. Реприза.       Я посмотрел на ребят; казалось, у них нет слов. Да кому я вру — у них действительно не было слов. Я потупил взгляд.       — Твик, ты чёртов талан! — Клайд почти хлопал в ладоши. — Ты и был нам нужен!       Донован за пару шагов приблизился ко мне и приобнял за плечи. Крейг, стоящий рядом со мной, по-дружески ударил его по затылку:       — Твик не любит, когда ты касаешься его, утырок.       Я заинтересованно посмотрел на Такера.       Ведь Крейг был прав. Ему хватило одного предупреждения, чтобы понять, как мне не нравится касаться людей. Такер был последним человеком, которого я бы назвал эмоционально интеллектуальным — но из всех людей именно он сблизился со мной и понял меня лучше всех. В какой-то степени это было приятно: бывший хулиган — мой настоящий друг.       Токен окликнул всех — пора начинать.

***

In a sentimental mood

      Фа–соль, ля–до–ре–фа, соль.

I can see the stars come through my room

      Фа–соль, фа–ми–ре–до. Ля, ре–ля.

While your loving attitude

      Ля–до, ре–ля-бемоль–соль–фа. Ре.

Is like a flame that lights the gloom

      Ре–фа–ля–до. Фа-диез (ми), соль, ля, ре. Соль (си-бемоль), си-бемоль (ми). Ля (соль).

On the wings of every kiss

      Фа–соль, ля–до–ре–ми. Соль.

Drifts a melody so strange and sweet

      Фа–соль, фа–ми–ре–до. Ля, Ре–ля.

In this sentimental bliss

      Ля–до, ре–ля-бемоль–соль–фа. Ре.

You make my paradise complete

      Ре–фа–ля–до. Фа-диез (ми), соль, до, ре. Соль (си-бемоль), си-бемоль (ми), ля-бемоль.

Rose petals seem to fall

      До, си-бемоль–до, ми-бемоль–ре-бемоль–до–си-бемоль.

It's all I could dream to call you mine

      Фа, ми-бемоль–фа, соль-бемоль–ля-бемоль–фа–ми-бемоль. Ре-бемоль.

My heart's a lighter thing

      Ре (соль-бемоль), соль–си-бемоль. Соль (си), до–ми-бемоль, до (ми), фа–ля-бемоль. До, со-бемоль–до, ми-бемоль–ре-бемоль–до–си-бемоль.

Since you made this night a thing divine

      Фа, ми-бемоль–фа, соль-бемоль–ля-бемоль–фа–ми.

***

      Мы играли «В сентиментальном настроении» Дюка Эллингтона. Что-то внутри заставляло меня содрогаться от этой песни — воспоминания о ночи в колледже. Это были не порывы любви, а порывы насилия и страсти. Все свои переживания я вкладывал в мелодичный перебор бело-чёрных клавиш; парни говорили, что я играю «вкусно» — лучшая похвала для самоучки.       Должно быть, моё выражение лица говорило само за себя — Такер в одну из рабочих смен начал разговор:       — Тебя что-то тревожит?       Этот вопрос меня подкосил. Я на мгновение оторвался от своих дел, проверил зал на наличие — точнее, отсутствие — клиентов и опустил голову вниз.       — Немного, — я прижал к себе кружку, чисткой которой я занимался. — Вдруг я не подхожу вам. Песня, которую предложил Джимми, слишком болезненна для меня…       Крейг, кажется, задумался.       — Песню всегда можно поменять. А вот найти человека с идеальным слухом и чувством прекрасного — сложнее, — он показал мне язык. — Да и ты хорошо влился в коллектив. Кажется, Клайд чуть ли не больше всех тебя полюбил, хотя изначально, год назад, был настроен скептически.       Можно его понять.       — Не нервничай лишний раз. Хочешь сделать Клайду приятно — купи ему сладостей. Твик, ты свой.

***

      Своим я не был.       Как только мы с Крейгом вошли в репетиционную, Донован бросил в меня свёрток.       — Ты предатель!       Токен и Джимми казались потухшими, Клайд — не столько злым, сколько разочарованным. Я поднял брошенную в меня бумагу — сегодняшнюю газету.

НОВОСТИ ЮЖНОГО ПАРКА

ДА, НЕТ или МЕТ — что скрывает ЮгоЦюга и молодёжная кофейня?

Всем жителям Южного Парка известна первая и главная кофейня города — «У Твиков». В представлении многих это место — тихая семейная лавочка, разросшаяся до крупного бизнеса. Действительно, кофейня берёт своё начало тридцать лет назад, когда её основатель, Джеймс Твик, переехал в наш славный город из Мичигана вместе со своим братом Янки; братья, близкие отношения которых отражены в названии заведения, быстро стали одними из самых богатых людей Горной оси. Сегодня владельцами «У Твиков» являются Ричард, сын Джеймса, и его супруга Хелен. Есть такая поговорка — на детях звёзд природа отдыхает. Возможно, её стоит переформулировать под наш капиталистический грязный мир: на детях честных людей экономика отыгрывается.

В нашу редакцию поступило неожиданное предложение по рассекречиванию тайн главной кофейни города. Инсайдер — наследник бизнеса, сын четы Твиков! Юноша, которого по иронии судьбы, назвали Твиком, сам вышел на нашего корреспондента. Он утверждает, что с самого раннего детства у него наблюдались нервные тики и хроническая тревожность. Связано это, по его заверениям, с зависимостью от запрещённых веществ: метамфетамина и кодеина. Употреблять наследник бизнеса начал с детства по указке родителей, подмешивающих наркотики в кофе.

Если вы думали, что подобные манипуляции со всеми любимым напитком проводили только в рамках семьи, то вы ошибаетесь. «У Твиков» предоставляет возможность за круглую сумму денег вмешать в кофе дополнительный доппинг. Твик утверждает, что схема по простого банальна: клиент выдаёт наличными сумму, говоря, что переплата — это чаевые. Вещества при этом закупаются в бедных районах города — на ЮгоЦюге; созданы они кустарными грязными способами.

В данный момент рассматривается возможность обращения в полицию для выяснения всех обстоятельств. Напоминаем, что ранее, в январе этого года, в Колорадо были легализирован ряд наркотических веществ, в числе которых марихуана. Что это: начало массового разрешения и снятия рамок или лёгкое послабление?

Именно так славная традиция оставлять чаевые исказилась под влиянием капиталистических наркоторговцев!

Боже, храни нас и храни Соединённые Штаты Америки! С Праздником!

Пятница, июль 4, 2014

SouthPark.news

      Блять. Чёртова Тестбургер.       — Я лишь хотел лучшего дня своей семьи, — горло сжимает. — Я не виноват в поступках родителей, — я задыхаюсь.       Страшно. Почти до слёз.       — Да плевать я хотел на твои оправдания, — Клайд сделал шаг в мою сторону. — Один вопрос: ты чист? То, что накатала Тестабургер в отношении тебя, — ложь?       Я мог соврать — Венди на плохом счету, мне поверят. Но я просто не могу — хотя бы потому, что закопаю себя ещё глубже.       Я вздохнул:       — Я чист от мета. Я… — Вздрагиваю. — Я зависим от сиропов с кодеином. Легальных.       Клайд разочарованно покачал головой.       — Да… А о чём я думал. Вы все зависимые не лучше бешеной собаки. Дженис, ты… Я поделился с тобой своей проблемой, а ты смеялся с этого.       Грудь сжимает, нос начинает колоть — подступают слёзы.       Я хороший. Просто жизнь слишком жестока.       — Ты мудак, Твик. Я тебя презираю.       Как меня учил Баттерс: вдох — выдох. Нужно быть выше этого — Клайд сейчас в состоянии аффекта.       — Раз уж ты меня выгоняешь, — я протянул ему пакет со сладостями. — Прими на последок.       Как же чертовски больно — терять едва появившихся друзей. Тише, Твик.       Донован перевёл взгляд — презрительный взгляд — на подарок. Я краем глаза подметил Крейга, стоящего возле меня; казалось, он находился над ситуацией, не выражая ни единой эмоции — как по-такеровски. В такие моменты хочется, чтобы тебя защитили, но жизнь окунает лицом в лужу: ты мужчина и это ты должен быть защитником.       — Не нужны мне твои подарки, Твик, — Клайд отвернулся и без стеснения продолжил. — Зависимые в принципе не достойны жить.       Как же больно.       Пожалуйста, защитите. Какой я жалкий — а вдруг Донован прав?.. Что я сделал полезного и какими умениями обладаю?       Перед собой я успел увидеть мелькнувшего Такера: он сделал пару шагов до Клайда и ударил его в лицо кулаком.       — Такер, ты ёбанный… —       Он защитил меня? Меня? Казалось, сердце начало биться в пару быстрее.       — Слушай ты, придурок. Твику и без твоей желчи хватает. Он пытается: психиатры, работа, сепарация от родителей-распространителей. Он почти не пьёт кодеина, но тебе, идиоту, это не понять.       Я выбежал из репетиционной. Слушать это не было сил — у ближайшей стены я осел и принялся вытирать выступавшие слёзы.       Больно. Чёртов Такер заставил меня поверить в то, что я тут нужен, что я на что-то гожусь. Чёртов Такер ударил лучшего друга, защищая меня.       Он вышел из комнаты один и, нависнув надо мной, потянул за угол воротника на ветровке. Он никогда меня не касается…       — Клайд полный мудак.       Мы вышли на улицу, и июльский ветер обдул моё лицо. Слёзы, скатившиеся по щекам, заветрелись, и кожа неприятно стянулась.       Весь город украшен ко Дню Независимости: возле мэрии работает пункт бесплатной еды, на Главной улице развешены гирлянды, по тротуарам бегают раздающие приглашения на концерт в честь праздника дети. Город пробудился от тоски и забвения на день, чтобы потом впасть в серость до августа — дня Колорадо. Крейг тянул меня на рукав кофты в сторону, как мне показалось, кофейни; когда мы прошли мимо неё, я отдёрнул руку. Слишком грубо — на меня посмотрели с искрой непонимания в глазах.       Зато я понял, куда меня ведут, — домой.       — Я больше не живу с родителями.       Такер приподнял бровь.       — Продолжай, — кивнул он после паузы.       Стоит ли мне говорить что-то? Стоит ли рассказывать: вместо жизни в доме распространителей я ночую в притоне. Шило на мыло.       — Я живу в хостеле в верхней части города, возле «Скитера».       Реакция Крейга читалась по его лицу.       — Придурок что-ли? Почему ты не сказал, что собираешься переезжать?       — Мне некуда идти. Я выпросил аванс раньше, чем отработал хотя бы день в «#two-six-three», — я замолчал. — Нам ужасно повезло с начальством, не думаешь?       Казалось, что Крейг меня уже не слушает: он сел на ближайшую лавочку и начал оживлённо писать кому-то. В это время меня накрыли тревожные мысли.       Как скажется вся эта ситуация на мне? Смогу ли я работать в общественном питании? Выгонят ли меня с работы и обязательством выплатить двойной аванс? Как измениться моя репутация в этом маленьком городочке, в котором слухи разлетаются за считанные часы? Думать об этом было горько — но меня определённо вызовут в участок.       Хотелось рвать на себе волосы.       — Мы с ребятами живём в одном доме.       Что?       — Мы не говорили тебе, потому что Клайд считал, что ты ещё не достаточно влился в наш коллектив.       К чему ты клонишь, звездочёт?       — Пошли за твоими вещами в этот притон — ты переезжаешь в нашу коммуну, — Такер поднялся на ноги.       «Коммуна» — как же тошнит от этого слова.       — У меня нет таких денег, чтобы оплатить вам за проживание в этом месяце. Я всё отдал за комнату…       — Богач заплатит.       Как же меркантильно, Крейг.       Или, может, так и работает дружба? Безвозмездно помогать кому-то в по-настоящему трудной ситуации?       Но я так не могу.       — Клайд будет против, — я начал. — Он так зол на меня, и его можно понять. Он натолкнул меня на мысли. Когда он кричал на меня, мой внутренний голос говорил: «Да, Твик, он прав. Что ты вообще умеешь и зачем такие зависимые как ты нужны обществу?». Было больно.       Такер с каким-то умиротворением — то есть со своим обычным выражением лица — шёл в сторону «Скитера». Он зевнул и произнёс:       — Слушай, парень, не принимай его слова так близко к сердцу. Что ты умеешь? Я своими глазами видел, как ты с лёгкой руки составил половину меню — и посетителям понравилось. Своими глазами видел, как ты воодушевлённо и любовно рассказываешь о кофе. Своими ушами слышал, кáк ты играешь на совершенно новых для тебя инструментах, — он повернулся и указал на меня пальцем. — Всё ты умеешь и очень даже нужен. Если тебе будет легче — думай, что ты нужен группе. Потому что так и есть.       Мило. Губы непреднамеренно расплылись в улыбке.       — А, ещё. Клайд — тот ещё нытик, каким и был в школе. Я уверен, что он уже сожалеет о своих словах.       Я открыл телефон и покраснел от смущения. @__mosquitodon0410 твииик т.т прости меня я правда не знал через что тебе прошлось пройти я увидел записку что ты приложил к пончикам т.т ты такой милый [фото]              Теперь я буду по-настоящему дома.

***

      На следующий день меня вызвали на допрос.       Было ожидаемо, что это произойдёт; от тревоги я не мог уснуть всю ночь, и даже допитый пузырёк с Седумом мне не помог.       В кабинете детектива Йейтса собрали всю мою семью. Мама казалась разбитой: у неё были опухшие — видимо, от слёз — глаза, растрёпанные — без привычной укладки — волосы и понурый вид. Отец, который больше выражал некое раздражение, старался смотреть в сторону, полностью игнорируя моё присутствие и слёзы матери. Напряжение можно было резать ножом.       Под мигающий свет старой лампы, покуривая сигарету, детектив в очередной раз перечитывал первую полосу вчерашней газеты.       — Знаете, — начал он, — что самое ироничное? В этом городке никто не читает газеты. И, если бы не праздничные купоны в честь Дня Независимости, которые были приложены на последнюю страницу выпуска, ни одна душа не знала бы о ситуации.       Я уверен, что Венди специально подобрала дату. Но сейчас остаётся только молча кусать себя за губы и смотреть в пол, ожидая слов сержанта.       — Надеюсь, вы понимаете, что я не хочу лишний раз устраивать неприятности порядочным людям.       Во всём Южном Парке была известна расистская натура сержанта Йейтса. Порой он мог цитировать Лавкрафта, совершенно не понимая смысла его слов, — он считал этого писателя кумиром. И теперь детектив говорит о порядочности моей семьи — только из-за нашего цвета кожи.       — Формально я должен объяснить вам мелочи вашей статьи и наказания за неё…       И он объяснил.       Исходя из законов штата Колорадо, можно выделить пять типов наркотических веществ, где первый — самый тяжелый, быстрее всего вызывающий зависимость. К первому типу относятся ЛСД и героин, ко второму — мет и кокс, к третьему — сильные анаболические стероиды, к четвертому — слабые, к пятому — рецептурные лекарства. Наказание за хранение веществ второй группы зависит от количества найденных у человека грамм наркотика и составляет штраф в тысячу долларов и срок до года. Распространение оценивается более жесткими ограничениями: штраф до миллиона долларов и до тридцати двух лет заключения.       — Я понимаю, что эти наказания слишком жестоки для такой порядочной семьи, лица города в сфере бизнеса. Я не могу не рассказать вам о возможных способах защиты своих добрых имён.       «Добрых имён» — как мерзко.       — Вы можете сослаться на три основных довода: неосведомлённость, незаконный обыск и изъятие, провокация.       Отец наконец выпрямился и посмотрел на Йейтса:       — Может ли вина за всё лечь на одного человека?       Отец?       — Я не писал ничего в газеты и не был «инсайдером».       Он хочет скинуть всю ответственность на меня?       — Рик… Давай всё обговорим.       Кажется, он даже не советовался с матерью.       — Твик это начал, — он отрезал грубо и чётко.       Горло сжимает. Я — неожиданно для себя и родителей — ударил ладонями по столу.       — Я не виноват в том, что ты не можешь насытить свой голод. Чем тебе не угождал обычный заработок?!       — Я поднимал с тобой эту тему. Сейчас хозяин бизнеса — я, а не ты! И порядки будут мои!       — В гробу я видел твои порядки! Я хотел стать владельцем ради доброго имени деда, а не тебя.       «… — так основательно, да?».       — Знаете, что? Можете сжечь кофейню дотла, не оставлять мне ничего! После меня не будет наследников, — я закусил губу и перевёл дыхание. — Я гей.       Я подскочил и пошёл в сторону двери.       — Знать вас не хочу.       Я закрыл дверь. Злость перемешивалась с сомнениями и тревогой: что теперь будет? Не сделал ли я хуже? Как скажется мой самовольный уход на моём обвинении? Где я возьму деньги на адвоката?       Я побежал домой.

***

      Глоток, ещё и ещё. Мне ничего не оставалось, кроме как выпить ту дрянь, которую мне дал Маккормик. А ведь он был чертовски прав, говоря, что мне ещё пригодиться.       Глоток и глоток. Сейчас я в доме один — все остальные заняты. Время подумать о своём.       Глоток и ещё. Кажется, я выпил половину бутылька этой кустарной смеси. Что будет со мной и что делать дальше?       Мысли давят, и только наркомания помогает прожить ещё чуть-чуть. Со временем я начинаю ощущать нереальность происходящего вокруг: кто я? Человек ли? Свои ли руки я вижу перед глазами?       Дышать тяжело. Я пытаюсь прокапать нос — вдруг насморк? — и становится только тяжелее.       Я трогаю шею — лимфоузлы воспалены; умру ли я?       Я окатываю лицо водой. Вокруг ощущается симуляция и нереальность происходящего. Что со мной?       Прошу, помогите мне. Я не хочу этого опять. Я не хочу пить эти вещества. Прошу, спасите меня.       Я дышу — я не реален; я бью себя по лбу — я не реален; я тяну себя за волосы — я не реален; я пытаюсь посмотреть глупое весёлое видео — я не реален; я вставляю пальцы в рот — я не реален. Что вокруг реально, а что — нет? Может тогда, в колледже, не обидчики были тенями, а я?       По первому этажу послышались шаги.       — Твик?       Такер.       Я спешно вытираю слёзы — они становятся только заметнее.       Он вошёл в комнату.       — Твик? Что сказали?       Я старался отвернуться.             — О, блять, — выругался он. — Парень, что случилось?       Я смог произнести только одно: «Не показывай другим». Крейг, кажется, понял — и запер дверь изнутри.       — Крейг, я не могу дышать, — я истерично смеялся. — Вообще. Баттерс меня учил дышать, обещал, что это поможет, — я запищал. — Он соврал… А ведь я так ему верил.       Я замолчал, Такер — приблизился на шаг. Мне оставалось обнимать себя за плечи, чтобы почувствовать хоть немного тепла и защиты.       — Он спас мне жизнь, знаешь? В колледже…       Такер чуть нагнулся, смотря в глаза. Как же стыдно показывать свои слёзы.       — Расскажи мне, — как он вкусно произнёс эти слова.       — Я пошёл на студенческую вечеринку, — я смеялся. — А меня там накачали, представляешь? А недавно я вычитал, что смешивать кодеин и ЛСД вообще почти смертельно, кто бы мог подумать? Меня там, — я замялся, — изнасиловали. Забавно, да?       Слёзы катились — как бы я не старался скрыть своё состояние за улыбкой. Крейг аккуратно, не касаясь, пытался похлопать по плечу, каждый раз останавливаясь в сантиметре от меня. Он боится сделать мне хуже? Или ненавидит?       Почему из всех людей единственный, кому я позволяю себя касаться, не хочет это делать?       Прошу, обними меня.       — Крейг, — он и не отрывал от меня взгляд. — Я чёртов наркоман. Прошу, — всхлип. — Прошу, спаси меня от зависимости. Я или буду жить по-другому, или умру!       Прошу, коснись меня. Защити, как защитил от Донована.       — Завись от правильного человека.       От тебя.       — Я ужасен. Я отказался от семьи. Меня предупреждали о Венди — я не слушал. Я видел хитрые взгляды Кенни — и игнорировал…       — Кенни?       — Дилер, — я вытер слезу. — Спаси меня, Крейг.       В моей руке он увидел пузырёк сиропа — последнего, того, который дал мне Маккормик. С этим веществом было что-то не так: вместо расслабления я почувствовал панику — что туда намешали?       Крейг начал разжимать мои пальцы — пузырёк упал на пол и разбился. Жалкая пародия. Такер взял меня за рукава рубашки и начал что-то говорить.       Коснись меня, Такер!       Я сделал шаг вперёд — и обнял его. Оцепенел, сжал в руках его кофту — но ни о чём не пожалел. Крейг только через секунду понял, что произошло, — и обнял в ответ.       Как же по-гейски.       Как же мне нравится.       Я влюбился в чёртового Крейга Такера.       

***

      Меньше всего я ожидал сообщение от Марша. @MARSHall сап чувак. конечно ничё не имею против и не навязываюсь но если ты хочешь спасти хоть что-то из своих вещей то беги домой.       Какого чёрта?       Прибежав к дому родителей, я увидел то, о чём писал мне Стен: все мои вещи, памятные рисунки, детские игрушки и даже синтезатор лежали на земле перед входной дверью. Что-то до сих пор летело из окон — прямо в пыль и грязь. На пороге дома стояла мама, которая, судя по виду, сама не понимала, что происходит.       Отец выкидывал мой мир, единственное, что когда-то приносило мне радость. Сейчас все фрагменты моего счастливого детства лежали как ненужный мусор, выброшенный из стен дома, который когда-то был для меня крепостью от всех проблем и переживаний. Он пытался сделать как можно больнее — как я в полицейском участке.       Догадывался ли я о последствиях? Определённо. Ожидал ли я их? Эгоистично, но нет. Поэтому сейчас я выл волком, смотря на свои драгоценности. Среди рисунков и подделок я приметил те, которые когда-то дарил деду, — от этого стало ещё больнее.       Он был самым честным и семейным человеком, которого я помню. Тем, ради кого можно перетерпеть свои несбывшиеся желания и продолжить его дело — как я и планировал. Вся моя жизнь была ровным счётом данью уважения ему: все те знания, которые я зубрил для работы в кофейне, моё поступление в колледж, моя сегодняшняя работа в той же сфере.       Мне оставалось только собирать свои вещи. Листок на листок, мелочь в коробку. Мама пыталась мне помочь, но её присутствие только сильнее давило на мозг. Нам потребовалось полчаса, чтобы собрать всё воедино.       Грудь давит. Я взял в руки коробки и повернулся к матери:       — Знаешь, я всегда ненавидел твои объятья.       Я направился домой.

***

      Я разбирал коробки до поздней ночи. Вчера, когда Токен впервые показал мне мою новую комнату, я задумался о том, какая она скудная. Что же — это знак судьбы; теперь я расклеиваю все свои детские постеры и рисунки на стены.       Ко мне заглянул Такер. Он вошёл тихо, чтобы не тревожить меня. За весь вечер мы не подняли разговора о том, что произошло между нами в обед.       Я первый развеял тишину:       — Всё к лучшему. Помнишь, мы рассматривали в домике на дереве твои вещи? Кажется, — я посмеялся, — теперь мой черёд.       Я пододвинулся к Крейгу, а на коленях у меня лежал старый альбом с рисунками. Я рассказывал о каждом из них: о моём вдохновении, о сюжете, который я закладывал, о материалах, с помощью которых рисовал. Такер слушал внимательно: он поджал под себя ногу и смотрел за каждым моим движением — хотя порой я ловил его на том, что он безостановочно смотрит на моё лицо.       — А это — Чудо Твик. Помнишь, мы всем классом играли в супергероев? Я так и не представил этот свой костюм, но очень хотелось.       Крейг, казалось, заинтересовался этой каракулей больше, чем другими.       — Удивительно, — произнёс он.       Я покачал головой:       — Что не так?       Такер — казалось, со смущением — отвернулся:       — У меня тоже был образ супергероя, который я не представил, — Супер Крейг. У него был почти такой же дизайн: синяя одежда, инициалы имени на животе. Разве что повязку на лбу я не собирался носить.       Я рассмеялся — какое совпадение! Теперь я понял, что значит его ник в мессенджере.       Я вновь поймал на себе взгляд Такера — как часто он на меня так смотрит? Чаще, чем я замечаю?       — Эй, Крейг. Почему ты так заботишься обо мне?       — Не знаю, — он наклонил голову и прикрыл глаза.       Забавно — он признаёт особое отношение ко мне.       — Ты такой… Тёплый. Уютный, — я смотрел на него молча. — Я чувствовал уют, когда переехал сюда, к ребятам. От них он другой, братский, дружеский, — он зевнул и положил голову на металлическое изголовье моей кровати.       А от меня не дружеский уют? Как это расценить?       — Эй, что ты… —       Я замер. Кажется, Такер уснул; про себя я подумал, что надо запомнить эту его особенность.       Что мне делать дальше?       Я сел на пол и облокотился на кровать, наблюдая на Крейгом.       Твик, это так неправильно. Ты такой неправильный. Тебе нравится первый красавчик школы, который геем точно не является. Куда ты закапываешь себя сильнее?       Мои глаза остановились на его руках. Сегодня был первый раз, когда я коснулся не только его мизинца. Интересно, он всегда такой тёплый? Такой невесомый, как будто парит в космической пустоте…